Противоповстанчество

11. Заключение

В этой книге приводится несколько аргументов. Во-первых, утверждение о том, что противоповстанчество представляет собой отдельную категорию военных действий, выдвигаемое, по крайней мере, с 1840-х годов поколениями энтузиастов «малых» войн, является в лучшем случае спорным. Тезис о том, что действия против повстанцев следует рассматривать как отдельную категорию вооруженного конфликта, коренится в отказе от характера войны по Клаузевицу в пользу позиции жоминианского детерминизма с его тактикой и оперативными методами (т. н. «большая тактика»), или в половинчатом культурологическом или мета-антропологическом подходе, заменяющем целостную, сбалансированную политику и стратегию, основанные на здравой конституционной практике и государственном устройстве. В тактическом и оперативном плане колониальная война, прямым потомком которой и является противоповстанчество, требовала от войск мобильности, способности к самостоятельным действиям силами небольших подразделений и умения решать логистические задачи на больших расстояниях. Ее приверженцы были и остаются тактиками, которые не обращают внимания на непредсказуемые факторы войны, включающие в себя политику и психологию масс. Помимо этих боевых предписаний, методы борьбы за «сердца и умы» XIX века, основанные на самопровозглашенных культурных знаниях, необходимых для «мирного проникновения» и управления колониальными территориями, сводились не более чем к применению ориенталистского западного взгляда на туземные общества как на неизменные племенные общности, которые — в зависимости от политических взглядов соответствующего офицера-администратора, — нужно либо «улучшить», либо уберечь от заражения. Авторы противоповстанчества середины XX и XXI веков в значительной степени следовали за этими первопроходцами XIX века, подчеркивая политический характер тактики, ориентированной на население, информационной войны, операций по обеспечению стабильности 4-го этапа, борьбы за «сердца и умы», помощи гражданским властям и так далее. Но, как и их имперские предшественники, современные «коиндинисты» являются в основном романтиками, чьи стратегические коммуникации направлены на политику и общество внутри собственной страны, в то время как они сами исповедуют патерналистские теории в отношении послушного населения, которое должно выражать благодарность за улучшение условий жизни, выводя в своей среде на чистую воду pistoleros[273], бандитов, террористов и повстанцев.

Сегодня, как и в прошлом, сторонники противоповстанчества и их последователи, ведущие «новые войны», утверждают, что склонность обычных военных относиться к борьбе с повстанцами как к неполноценной форме стратегии и военной организации в эпоху после Холодной войны приносит только вред, поскольку противоповстанческие действия стали нормой вооруженного конфликта — в частности, в будущем война будет означать асимметричный конфликт, и, в подтверждение слов сторонников «малых» войн середины XIX века, это означает, что анализ взаимодействия войны, армий и общества по Клаузевицу и его влияние на формулирование стратегии отныне неактуальны. [1] Однако ни одно из доктринальных предписаний и добавлений в части информационной войны, касающееся противоповстанчества прошлого и настоящего, не противоречит утверждению Декера о том, что «с партизанами может справиться любой хороший солдат». Те, кто не осведомлен об истории, на основе которой делаются обобщения и выводы в настоящем исследовании, слишком часто полагают, что противоповстанческие операции сложнее, чем более «прямолинейные» обычные войны. [2] В действительности же, французские колониальные солдаты XIX века жаловались, что столичные военные туристы, извлекавшие выгоду во время колониальных остановок, и собиравшие наградные значки военной кампании с «боевыми подвигами», не понимали, что противодействие повстанцам сплавляет бизнес войны с бизнесом правительства в сложной координации племенного анализа, политических переговоров, экономического развития и кинетического стимулирования, которые лежат в основе имперской консолидации. [3] Правда, однако, заключалась в том, что имперские солдаты сознательно создавали и присваивали атрибуты «племенам», чтобы лучше классифицировать и контролировать индифферентную в остальном людскую массу, назначали «вождей», готовых сотрудничать с оккупантами во многом потому, что им были предоставлены определенные социальные и экономические преимущества, и, в свою очередь, преследовали несогласных, оспаривавших их легитимность. Затем этот метод контроля через угодливых журналистов, националистически настроенных политиков и имперские группы влияния был представлен родине — и остальным военным — как специализированное мероприятие по достижению профессиональных целей среди определенной категории службистов, а также как инструмент управления военно-гражданскими отношениями. Но когда такой способ контроля сталкивался с реальностью, — что неизменно происходило, поскольку господство в «малой» войне институционализировало иностранную оккупацию, основанную на правлении меньшинства; политическом и культурном высокомерии, а также экономической эксплуатации, — тогда борьба за «сердца и умы» быстро уступала место дубине и пулемету, что и произошло после обеих Мировых войн в ходе различных кровавых кампаний по борьбе с повстанцами, которые продолжались до недавнего времени в Ираке и Афганистане. [4]

Утверждение о том, что солдаты на имперской службе учились лучше, чем их товарищи в континентальных домашних гарнизонах и штабных школах, или что даже обучение в военных организациях в конечном итоге имело какое-то значение для исхода конфликтов находит в таких «малых» войнах и их стратегах мало свидетельств. Конечно, этот факт поднимает вопрос о том, на каком уровне происходит обучение и боевая подготовка — на поле боя, в мозгах армий или их стратегической культуре в целом. Ош, Бюжо, Галлиени и французы в целом оказались очень искусны в освоении тактики противоповстанческих действий. Британская армия опиралась на свой многолетний опыт «малых» войн в Ирландии в 1920–1921 годах и, в конечном счете, разработала методы ведения войны небольшими подразделениями в джунглях в Малайе и Кении в 1950-х годах, а также методы патрулирования и перехвата противника в Северной Ирландии к концу 1970-х годов, чтобы сделать засады ИРА непомерно дорогостоящими. В первом десятилетии нового века американцы успешно разработали тактику борьбы с небольшими группами партизан и закладками самодельных взрывных устройств в Ираке, в результате чего возможности повстанцев свелись к крупномасштабным атакам смертников на население. Все это, однако, относится к категории того, что Ош, Веллингтон и Бюжо (и, несомненно, Декер, если бы это выражение в 1960-х годах все еще было в ходу) отнесли бы к «мелкой» войне, — тактике небольших подразделений, включенной в устав полевой службы и учебники о том, «как воевать», любого обычного солдата.

Но повстанчество — это политическое событие, реализуемое для достижения цели посредством насилия. И именно на политическом и стратегическом уровне, а не на тактическом, выигрываются или проигрываются противоповстанческие действия. Повстанцы могут быть слишком изолированы политически, этнически, религиозно или географически, их послания могут быть слишком непопулярны, а методы действий слишком жестоки, чтобы вызвать и удержать поддержку населения конкретной политической, социальной, экономической или религиозной программе, — в этом случае, чтобы одержать победу, противоповстанцы могут просто выбрать одну из сторон в гражданской войне или разрушить инфраструктуру повстанцев, лишить их поддержки, обезглавить их руководство и уничтожить их экономику, как это было в Малайе и Кении, двух знаковых успехах британского противоповстанчества в 1950-х годах. Однако в 1946–1947 годах эта тактика провалилась в Палестине и вызвала обратный эффект в Северной Ирландии два десятилетия спустя, где Британская армия, объединившись с протестантскими военизированными формированиями, одним махом превратила протестное движение за гражданские права в полномасштабное повстанчество. В гражданской войне в Сальвадоре в 1980-х годах также не все пошло так, как планировалось. Уильям Дин Стэнли утверждает, что создание в 1980-х годах с помощью американской помощи в области безопасности крупной и мощной сальвадорской армии для победы над Фронтом национального освобождения им. Фарабундо Марти на самом деле напугало консерваторов, заставив их пойти на сделку со своими идеологическими противниками. [5]

«Усиление» — запоздалое решение 2007 года оказать поддержку суннитским племенам в провинции Анбар — превозносится как событие, которое спасло американский проект в Ираке от провала, подтвердило правоту школы противоповстанческой войны, так долго порицаемой солдатами «больших» войн, и подтвердило стратегический блеск генерала Дэвида Петреуса. Правда, однако, заключается в том, что «Усиление» почти не повлияло на стратегическую динамику конфликта, который стал свидетелем беспрецедентного укрепления власти шиитов в Ираке путем этнических чисток и политического устранения оппонентов; а тактическая адаптация с помощью организационного обучения нескольких батальонов американских солдат в отдаленной суннитской провинции не смогла ничего сдержать. До сих пор непонятно — это «Пробуждение Анбара» подтолкнуло к межконфессиональной напряженности, поставив под угрозу прежних суннитских коллаборационистов в долгосрочной перспективе, или же это американская помощь в области безопасности и способствовала устойчивому государственному строительству. [6] Точно также, перенос «Усиления» на Афганистан, где ставка генерала Дэвида Петреуса на тактику обезглавливания и выжженной земли при поддержке полевых командиров и их сетей военизированных мафий для стабилизации явно коррумпированного и нелегитимного афганского режима обнажила всю несостоятельность «сиятельных» противоповстанческих формул борьбы за «сердца и умы» ради соблазнения послушного населения доброжелательными действиями и хорошим управлением. [7] Когда в применении оккупационных стратегий «разделяй и властвуй» в отношении сионистов в Палестине в 1940-х годах, или греков-киприотов в 1950-х, или же этнических меньшинств, на которые при этом опирались оккупанты — турок-киприотов, монтаньяров, католиков, или каодай в Индокитае в 1940-1960-е годы — возникали препятствия, то эти общности оказывались просто слишком малы или недостаточно ущемлены, чтобы изменить баланс конфликта, вследствии чего противоповстанцы могли лишиться важных инструментов для победы, а коллаборационисты — подставить сами себя под репрессии.

В этом случае противоповстанцы могут просто играть на выигрыш времени и надеяться, что повстачество провалится, потому что оно неправильно оценило уровень поддержки населения, неправильно выбрало время для восстания, оказалось слишком изолировано географически, лишенным ресурсов или идеологической привлекательности, политически неумелым, слишком жестоким, или же просто стратегия затягивания конфликта не сработала в их пользу. Из-за сочетания этих факторов потерпели неудачу повстанческие движения на Филиппинах, в Малайе и Латинской Америке. Не менее верно и то, что наивные, плохо подготовленные или неверно рассчитавшие свои силы повстанцы могут быть спасены или, по крайней мере, поддержаны расовыми и/или этническими стереотипами и драконовской противоповстанческой тактикой, а также отказом властей идти на политические уступки, которые могли бы смягчить фундаментальное недовольство, лежащее в основе восстания. Стратегии криминализации или нормализации, направленные на стигматизацию[274] повстанцев как простого скопления преступников, на самом деле могут дать им возможность свободно определять политические параметры конфликта, и — когда они будут в ускоренном порядке осуждаться адаптированной системой правосудия и подвергаться казням, — выставлять себя мучениками за правое дело. Этот факт может укрепить повстанческих приверженцев, которые в противном случае не были бы восприимчивы к внутренней привлекательности послания повстанцев или методов их действий — на ум сразу приходят сионистские радикалы, алжирский Фронт национального освобождения и «Смута» в Южной и Северной Ирландии. Даже плохо подготовленные повстанцы могут выстоять в плохие времена и даже спастись благодаря поддержке извне — повстанцы в Алжире и Адене выжили отчасти благодаря своей ассоциации с более широким делом арабского национализма, которое предоставило им безопасное убежище и финансовую поддержку, а победа Вьетминя/Вьетконга была бы маловероятной без прямого вмешательства Китая, СССР и Северного Вьетнама.

Если стратегия, а не тактика дает ключ к победе, то почему тогда такие практики и ученые, как Томпсон, Китсон, Галюла, Тренкье, Мокайтис, Нейгл, Дауни и другие, уделяют так много внимания институциональному обучению сил, ориентированных на противоповстанчество, как ключевому фактору победы в борьбе с повстанцами, — и, более того, почему некоторые из них утверждают, что исторически британцы быстрее всего адаптировались к вызовам, связанным с такой борьбой? Конечно, тактическая адаптация предпочтительнее неумелости, потому что она спасает жизни и в правильной стратегической и оперативной обстановке может создать условия для переговоров и политического урегулирования. Однако существует мало доказательств в пользу того, что солдаты «малых» войн или британские колониальные солдаты-губернаторы лучше справлялись с тактической адаптацией в ходе противоповстанческих операций, или что передача накопленного опыта и лучших практик с помощью какого-либо институционального механизма от одной противоповстанческой операции к другой действительно помогала, а не мешала успешному исходу дела. Имперские военные организации часто не хотели или не могли адаптироваться к стратегическим, культурным или тактическим условиям, в которых они действовали. Элитные белые полки, «слишком известные для того, чтобы учиться», смотрели на местных повстанцев со снисхождением, считая политического офицера, призванного быть их культурным и политическим собеседником, военным неудачником, находящимся в плену у своих племенных клиентов и полезным только для указания на возможные цели. Рефлекс нетерпеливых к «политическому» подходу старших офицеров стал проявляться в милитаризации политики и в кровопускании собственным войскам. [8]

Дэвид Френч классифицирует Британскую армию, министерство по делам колоний и колониальную полицию после 1945 года как «забывающие организации» в стиле полковника Блимпа, которым неизменно не удавалось переносить выученные уроки из конфликта в конфликт, несмотря на доктринальные пособия и учебу в штабных колледжах. Вместо этого, реорганизация после обеих Мировых войн, конфликты между военным и колониальным ведомствами, бюджетные ограничения в атомный век, экономический упадок, опора на местных белых поселенцев или меньшинства, призывные армии с коротким сроком службы солдат и ротация кадров — все это привело к тому, что противоповстанцы были склонны рассматривать каждую вспышку колониального насилия как уникальное явление, поэтому их первоначальные реакции оказывались запоздалыми, ситуативными и жестокими, особенно если они включали в себя погромы, осуществлявшиеся поселенцами против местных жителей, как это было в Малайе, Кении и Алжире. Медленно осознавая растущее недовольство туземцев, они не хотели и не могли проводить политические реформы, которые могли бы предотвратить кризис. Вместо этого британцы слишком часто реагировали на колониальные неприятности точно так же, как и Бурбоны после 1815 года, которые, по словам Талейрана, «ничему не научились и ничего не забыли» — их рефлексом была милитаризация полиции, даже превращение ее в своеобразный «спецназ», и они полагались на принуждение для восстановления порядка. Сочетание психологического отрицания, политического паралича и слишком рьяных тактических реакций также характеризовало в современной истории и французские ответы на имперские восстания. А когда британские и французские сторонники противоповстанчества все же переносили уроки, извлеченные с других театров военных действий, суровость передового опыта, ориентированного на население, зачастую приводила только к обострению ситуации. Таким образом, современные «коиндинисты», запертые в объятиях своих умозрительных формул, окруженные подхалимами из штабов и желчными кураторами из СМИ, которые предоставляют журналистам доступ в обмен на благоприятный материалы в прессе, породили новое поколение château-generals[275], которые отказываются слушать, когда их подчиненные прагматично собирают и обобщают для них ошибочные предположения противоповстанчества. [9]

Если в середине XIX века французы под руководством Бюжо овладели основами противоповстанческой борьбы в ее полном, народо-центричном, масштабе, то в конце XIX века Лиотэ научил их, как для эпохи массовой демократической политики переделать завоевание в «мирное проникновение» через «масляные пятна» в рамках цивилизаторской миссии. Таким образом, французские «коиндинисты» манипулировали как тактическими, так и политическими аспектами «малых» войн и, тем не менее, в середине XX века проиграли в Индокитае и Алжире. Французским противоповстанцам удалось с печальными последствиями распространить свои методы excès de zèle[276] на Южный конус Латинской Америки, и даже на Соединенные Штаты, где программа «Феникс» по целевым убийствам во Вьетнаме могла похвастаться французской родословной. То, что нынешние сторонники противоповстанчества поддаются на дискредитировавший себя аргумент Галюлы: «Я победил на своем фронте», — свидетельствует о глубоком незнании сути войны за независимость Алжира, а также о том, что французские информационные операции были направлены в первую очередь на то, чтобы убедить свою собственную домашнюю аудиторию в Четвертой и Пятой республиках в том, что их методы работы были профессиональными и гуманными. Это также показывает их убежденность, что если тактика правильная, то победа неизбежно последует, только если нация и ее политики их не сдадут. Французы применили все предписания Галюлы, в том числе и обращение к женщинам, — только вот то, что, по мнению Галюлы, французы могли предложить мусульманским женщинам, запертым в лагерях для переселенцев с голодающими детьми; их мужьями, интернированными или лишенными средств к существованию, в условиях комендантского часа, жесткого продовольственного рациона, унижения их религии и превращения земли в зону свободного огня, похоже, ограничивалось уроками шитья и передвижными медицинскими клиниками, которыми управляли мужчины-врачи.

Это не помешало Корпусу морской пехоты США создать так называемые «группы по вовлечению женщин», состоящие из водителей грузовиков, механиков, начальников столовых и т. п., единственная квалификация которых заключалась в том, что их гендерная принадлежность позволяла им иметь доступ к мусульманским женщинам в Ираке и Афганистане. Была надежда, что утешение и аспирин побудят этих женщин смотреть на неверных захватчиков в более позитивном свете и таким образом предоставлять разведданные о деятельности своих мужчин, — по крайней мере, до следующей ратонады или полуночного налёта спецназа, этого упражнения в оскорблении и унижении коренного населения, сопровождающегося выбиванием дверей. [10] Своеобразная идея о том, что женщины каким-то образом хранят ключ к победе в борьбе с повстанцами, является еще одним доказательством того, что «коиндинисты» хватаются за соломинку, которую часто обнаруживают во внутренней политике, чтобы придумать сценарии победы при отсутствие открытого признания в том, что успех борьбы с повстанцами часто зависит от систематического применения запугивания и тактики «разделяй и властвуй» в бóльших масштабах, еще одним примером которой являются группы по изучению человеческого ландшафта и группы по вовлечению женщин.

Крепиневич утверждает, что Армия США во Вьетнаме проиграла потому, что не смогла перейти от ведения обычных боевых действий по европейской модели к противоповстанчеству. Конечно, утверждение Крепиневича поднимает вопрос о том, а было ли вообще в стратегических и доктринальных интересах армии, основной задачей которой в годы Вьетнамской войны было сдерживание войск Организации варшавского договора в Центральной Европе, реорганизоваться в силы, ориентированные на борьбу с повстанцами? На самом деле Армии США это было не нужно — исторический вердикт гласит о том, что на самом деле в 1960-х годах американские военные пытались применять тактику, которая охватывала бы весь спектр вооруженных конфликтов, вплоть до ядерной войны. Однако тактика во всем ее многообразии, будь она противоповстанческая или являет собой операцию по поиску и уничтожению в долине Йа-Дранг[277], никак не повлияла на исход во Вьетнаме, где реальной проблемой был политический и стратегический контекст, в котором велась война. Ни тактические, ни оперативные корректировки, ни кандалы стратегических деревень, ни взводы совместных действий, ни убийства по программе «Феникс» не могли поднять коррумпированное и нелегитимное южновьетнамское правительство и его испытывавших проблемы с моралью военных перед лицом врага, который пользовался неприкосновенными убежищами, обладал националистической правомерностью, имел твердое политическое и военное руководство, мотивированные и адаптируемые военные силы, командную экономику и поддерживался двумя мощными коммунистическими союзниками, которые обеспечивали дипломатическое прикрытие и практически неограниченное количество matériel[278].

По мнению Дэвида Френча, в конечном итоге тактическая адаптация в борьбе с повстанцами зависела от командиров батальонов, «которым была предоставлена широкая свобода выбора выученных уроков из полученного опыта, которые они преподавали своим бойцам», [11] и нет никаких доказательств того, что колониальные солдаты имели преимущество в адаптации, как благодаря опыту, так и в силу децентрализованного характера их организации. Напротив, солдаты обычной армии зачастую оказывались лучше в решении проблем «малых» войн, потому что они были более профессиональными, лучше обученными, более искусными тактиками, обладали интеллектуальной и доктринальной базой, которая облегчала им решение проблем, и они не были обременены ориенталистскими измышлениями о якобы существующих моделях поведения туземцев. В недавнем прошлом обычные вооруженные силы США довольно быстро адаптировались к тактическим требованиям «малых» войн в Ираке и Афганистане, хотя стратегический успех и оставался труднодостижимым. [12] Оборотной стороной проблемы «“малая” война против “большой”» стало то, что обычные вооруженные конфликты оказались солдатам «малых» войн не по зубам — в свою очередь, армии, ориентированные на противоповстанчество, исторически плохо адаптировались к обычным боевым операциям, а не наоборот. Такая судьба постигла французскую армию в 1870 году и британскую в обеих Мировых войнах, потому что раздробленным, основанным на полках, боевым организациям, разработанным для операций по поддержанию суверенитета, не хватало командной, штабной и учебной структуры, а также знакомства со всеми общевойсковыми комбинациями на уровне дивизий, корпусов и армий, отрабатываемых в частых Kriegsspiel[279] и на больших маневрах, чтобы превратиться в нисходящие, «сверху вниз», обучающиеся организации или чтобы обобщить и усвоить восходящие «снизу вверх» уроки, полученные во время доктринальных разработок и боевой подготовки.

«Малые» войны также отставали от исторического мейнстрима, отчасти потому, что законы, определяющие защищенные категории комбатантов и некомбатантов и регулирующие применение различных видов оружия, используемого на европейских театрах боевых действий, медленно проникали в колонии. Хотя британцы, в частности, и хвастались тем, что их операции по борьбе с повстанцами проводятся в рамках законности, эти рамки скорее благоприятствовали репрессиям, чем защите прав человека. На самом деле, как пишет Чейз Мадар: «В целом, история международного гуманитарного права — это длинная история кодификации привилегий сильных мира сего против меньших угроз, таких как гражданское население и колониальные подданные, сопротивляющиеся вторжению… еще одно оружие сильных против слабых». [13] Заявления британцев о необходимости ограничить репрессии правовыми рамками воспринимались как лицемерие теми, кто им подвергался, — как это обнаружила семья Александра Рубовица в 1947 году, а также десятки, а может быть, и сотни тысяч малайцев, кикуйю и греков-киприотов в ту же эпоху. Вестминстер воспользовался юридической лазейкой в Европейской конвенции по правам человека, написанной с целью предотвратить повторение зверств, совершенных во время Второй мировой войны, чтобы оправдать содержание под стражей в лагерях без суда и следствия в Кении, где пыткам и убийствам подвергались тысячи людей. [14] Даже в Северной Ирландии в 1972–1975 годах правительство во внесудебном порядке урегулировало 410 дел, возбужденных против Министерства обороны, вместо того, чтобы начать расследование, которое подорвало бы ложные утверждения армии о том, что она действует в рамках верховенства закона. [15] Все это свидетельствует о том, что британское право, интерпретируемое в контексте имперского поддержания порядка, было направлено на содействие и оправдание официального насилия, а не на его ограничение. Британская колониальная полиция являлась военизированной организацией, которая рассматривала даже мирную политическую деятельность как форму мятежа и чьей основной задачей был сбор разведывательной информации о подконтрольном им населении в качестве защиты от мятежных проявлений. В любом случае, солдаты-чужеземцы, ведущие «войну между народами», которых они мало понимали, в свою очередь, чувствовали себя в осаде и на грани, морально травмировались и деморализовывались. По мере того как ослабевала дисциплина, они становились нечувствительными и привычными к жестокому обращению, пыткам и убийствам гражданских лиц или неуважительному отношению к погибшим повстанцам, даже если это приводило в ярость местное население, за «сердца и умы» которого шла игра. [16] Посему чрезвычайные ситуации требовали игнорирования закона и прав человека или их изменения в пользу противоповстанцев не только для подавления мятежников, но и для поддержания дисциплины и морального духа среди самих противоповстанцев. Таким образом, военное положение, не являясь правовой основой для противоповстанчества, расширило определение законного поведения в качестве механизма предотвращения или сдерживания эскалации солдатского самоуправства.

Поэтому неудивительно, что когда такие специалисты по противоповстанчеству, как Китченер, Томпсон, Китсон, Арго[280] или Тренкье, переносили методы, ориентированные на население, с одного театра военных действий на другой, их основополагающим допущением было то, что противоповстанцы пользуются безнаказанностью, которая освобождает их от законов и норм поведения, применяемых в обычных вооруженных конфликтах. Это подкреплялось настроениями, особенно распространенными среди французских приверженцев laguerresubversive и их латиноамериканских аколитов[281], что их священный Крестовый поход — это защита христианской цивилизации от демонических сил туземного населения. Они считали верховенство закона, этот центральный столп западной цивилизации и легитимизирующий элемент имперского правления, неадекватным инструментом, препятствующим эффективному умиротворению, которое оправдывало — и даже требовало! — проведения кампаний всеобщего террора и пыток для принуждения населения к повиновению. Роковое противоречие террора заключалось в том, что отсутствие правовых ограничений в сочетании с мнением, что поражение «станет синонимом упадка христианской цивилизации», — что оправдывало явно нехристианское поведение, — только способствовало укреплению народной поддержки повстанцев Вьетминя и Фронта национального освобождения Алжира. Образцовая жестокость противоповстанчества не только укрепляла позиции повстанцев, будь то сионисты, ФНО, ИРА, а теперь, похоже, и талибы; [17] суровая тактика также подрывала поддержку противоповстанчества среди населения дома, шокированного тем, что крестовые походы против повстанцев, продвигаемые во имя свободы, честной игры или liberté[282], оправдывают бессрочные правовые исключения; пытки; целенаправленные убийства; ночные налёты; удары беспилотников и авиации; бессрочное интернирование; приостановку действия законов; союзы с неблаговидными, коррумпированными и нелегитимными местными акторами, и даже исчезновения и массовые убийства во имя национальной безопасности. Страны, которые соглашаются на противоповстанческие «войны с террором» просто потому, что угроза кажется реальной, а враг слабым и легко преодолимым, должны осознавать, что «малые» войны — это длительные и грязные дела, которые чаще всего ведутся в отдаленных местах среди народов, не склонных воспринимать прибытие западных сил как освобождение. Даже если военные победы в «малых» войнах и достигаются, они редко когда обходятся приемлемой политической, дипломатической, юридической, моральной и финансовой ценой.

В конечном счете, данное Каллвеллом определение противоповстанчества как «искусства само по себе», сводится к мастерскому владению тактикой небольших подразделений, добыче тактической разведывательной информации (чем на самом деле и является борьба за «сердца и умы») и способности пить бесконечные стаканы чая с племенными шейхами, которые требуют свою цену за сотрудничество. Орде Уингейт называл такие политические службы «мелкими торговцами военными материалами и деньгами», стремящимися произвести на свет «суетливых представителей племен и крестьян с садовыми ножницами». [18] Правда, однако, заключается в том, что такие методы ведения народной войны, ориентированные на население, не только представляют собой неэффективное уингейтское «пугало»; они также бессердечны и бесчеловечны, потому что в процессе эскалации, присущей войне, ставят под прицел невинных людей, и редко когда бывают дружественными к населению. Люди не столько проявляют послушание, сколько становятся объектами силы и принуждения, а соперничество превращается не в управление, а в запугивание с обеих сторон, что, возможно, нигде не было показано так ярко, как в кинематографической интерпретации «Битвы за город Алжир» Джилло Понтекорво 1966 года[283]. [19] Защита и изоляция населения от повстанцев обычно сводилась к кампаниям контртеррора, включавшим в себя интернирование без суда и следствия, пытки, депортацию, создание цунами беженцев или введение комендантского часа и концлагерей, дополненных контролем за поставками и распределением продуктов питания. Французский писатель Алексис Женни в своей новеллистической, но очень точной манере, квалифицирует успех французских противоповстанцев в Алжире в 1957 году как тактическую победу, купленную непомерными человеческими и стратегическими жертвами:

Такая тактика также приводила к созданию противоповстанческих сил, включавших в себя военизированную полицию, творящих самосуды поселенцев и ополчения местных полевых командиров, иногда романтизированных и узаконенных в качестве бойцов сопротивления — вроде никарагуанских «Контрас» или «пробудившихся» жителей провинции Анбар, которые представляли собой не более чем террористов в форме, спонсируемых государством. Именно поэтому применение тактики противоповстанчества часто приводило к сплочению населения против противоповстанцев и приданию законности «меньшего из двух зол» — группировкам, фанатизм или жестокость которых в противном случае могли бы привести к их маргинализации[284], как это было в Палестине, Индокитае/Вьетнаме, на Кипре, в Алжире, Адене, Ирландии (дважды) и в Афганистане. Попытки скрыть тактику по принуждению населения за фасадом информационных операций, направленных на завоевание «сердец и умов», рассчитаны на то, чтобы сместить фокус общей миссии с выгод, предоставляемых кампаниями по обеспечению стабильности и реконструкции родины, которые далеко не очевидны, на спасение и реабилитацию благодарных туземцев.

Этот периферийный фокус меняет постановку вопроса с «Что нам выгодно?» на «Каковы будут последствия для них, если мы уйдем?». Начиная с 1830-х годов, когда французские политики предложили прекратить оккупацию Алжира, изначально организованную как краткосрочная экспедиция, призывы к выводу войск неизменно наталкиваются на возражения, что отступление принесет в жертву коллаборационистов внутри страны; поможет террористам, предоставив им безопасное убежище; [21] свернет проект, находящийся на пороге победы; станет предательством по отношению к нашим погибшим и прорекламирует бесхребетность у себя дома — короче говоря, это станет ударом в спину. При этом забывают, что эта сомнительная военная идея предательства со стороны гражданских лиц возникла в XIX веке в ходе колониальных войн Франции, — а не, как принято считать, во время показаний Гинденбурга в Рейхстаге в 1919 году о причинах поражения Германии в Первой мировой войне и на страницах гитлеровской «Майн кампф». Таким образом, удар в спину со стороны равнодушного и неблагодарного гражданского населения — это идея с демократической военно-гражданской родословной, прочно укоренившаяся в традиции «малых» войн. Стандартная позиция французских солдат на заключительном этапе Алжирской войны предсказуемо заключалась в том, что в 1958–1962 годах их предали президент Шарль де Голль и французский народ. Но, как напоминал де Голль своим алжирским преторианцам, принцип L’armee pour l’armee не является национальной стратегией, так же как заговор героев не является прочной основой для революции. То, что сторонники сохранения курса в Ираке и Афганистане в последнее время представляют противоповстанчество как комплексную военно-политическую стратегию для реализации национальных целей, говорит об их собственных переживаниях по поводу поражения во Вьетнаме в 1970-х годах и поисках миссии и доктрины, которые объединили бы вооруженные силы США в отсутствие конвенциональной угрозы, как в эпоху тотальной войны.

Антропологическое обновление противоповстанчества с помощью Монтгомери Макфейт[285], Дэвида Килкаллена и сборища «антропологов, которые в мусульманском мире, не говоря уже об Ираке и Афганистане, никогда не работали в поле», и десантирующихся в эти страны, чтобы консультировать войска на передовой о том, как наладить культурный контакт с туземцами, в глазах некоторых равносильно профессиональной халатности, поскольку это больше касается выявления целей, чем понимания культуры в качестве предпосылки для применения методов завоевания «сердец и умов». Этот последний парад экспертов по культуре в зонах боевых действий — всего лишь схоластическое обновление более старой и столь же спекулятивной практики ведения «малых» войн «человеком, который знает страну» в Арабских бюро, Индийской политической службе; подхода Уильяма Слимэна, чье самопровозглашенное знание культуры позволило ему сначала придумать, а затем разгромить братство «тхаги», а также других любительских connoisseurs[286] культуры, таких как «Китаец» Гордон, Т.Э. Лоуренс и Гертруда Белл. Это также техника стратегической коммуникации, мобилизованная военными, чьи солдаты склонны в лучшем случае с подозрением, а то и с полным презрением относиться к культуре населения, которое им поручено контролировать. На самом деле, взаимная неприязнь американских войск и их афганских партнеров, вылившаяся в 2012 году в так называемое братоубийство «зеленые против синих»[287], по своему размаху, вероятно, превзошла отношения между солдатами и АРВН сорока с лишним лет назад. [22]

Несмотря на пышную риторику о «сердцах и умах» и культурной восприимчивости, население представляет собой для противоповстанца не более чем «препятствие на местности, которое можно отодвинуть в сторону, словно острые камни, корни мангровых деревьев; или, может быть, просто отмахнуться, как от комаров», — пишет Женни. [23] И правда, привычка в «малых» войнах рассматривать население как топографическое препятствие сохранилась в получивших меткое название «группах по изучению человеческого ландшафта», развернутых в Ираке и Афганистане. Эти современные версии Арабских бюро и Индийской политической службы собирают «культурные и социальные данные» с целью вмешательства в местную политику и задачей «найти, прижать и уничтожить врага», а не понять культуру и ценности коренного населения, минимизировать сопутствующий ущерб и тем самым заручиться поддержкой людей. [24]

Для многих имеющих к этому отношение личностей и институтов противоповстанчество предлагает доктрину эскапизма — бегство от демократического гражданского контроля, даже от современности, в анахроничное, романтизированное, ориенталистское вѝдение, которое проецирует квинтэссенцию западных ценностей и западных предрассудков на незападные общества. Такие стратегические цели, как экспорт свободы и демократии за рубеж, в лучшем случае являются расплывчатыми, а то и полностью дестабилизирующими политическими рецептами, вокруг которых можно перестроить общество как дома, так и в стране повстанцев. Хорошая новость для «коиндинистов» заключается в том, что повстанцы тоже часто питают свои собственные иллюзии относительно революционного потенциала какого-либо социального класса, религиозной или этнической группы. Повстанчество редко отождествляется с бедностью; более того, чаще всего повстанцы борются за богатые ресурсами регионы — опиум, кока, золото, алмазы, нефть, — а это значит, что становится трудно очертить границу между повстанчеством и преступностью. Народная база повстанцев может состоять из людей, зарабатывающих на жизнь производством или торговлей запрещенными товарами и веществами, а это значит, что ни повстанцы, ни их социальная база не могут быть послушными, — скорее, их можно соблазнить стимулами, которые в сумме дают хорошее управление, но которые лишают их основных источников дохода или угрожают их образу жизни. Противоядием от повстанцев может оказаться экономическое развитие — резкий рост спроса на каучук и олово после Корейской войны вызвал волну процветания в Малайе, которая помогла снизить привлекательность повстанческого движения, а также профинансировать операции по борьбе с ним. Однако успех оккупационных стратегий, основанных на теории развития и направленных на повышение лояльности, укрепление легитимности и эффективного управления за счет улучшения экономики или инфраструктуры, остается недоказанным. Модернизация может нарушить баланс традиционных экономических и социальных отношений, а население часто остается слепым к преимуществам улучшения инфраструктуры, особенно если оно осуществляется с помощью принудительного труда с целью повышения оперативной мобильности оккупационных сил. Нехватка средств, коррупция или насилие в окружающей среде, которые препятствуют инвестициям, неспособность или нежелание военных реализовывать улучшения, а также отсутствие структуры поддержки или потенциала для их поддержания — например, в школе не предусмотрен учитель, или электрический насос ломается за несколько недель из-за отсутствия запчастей или техников для его ремонта — вот факторы, которые могут затруднить интеграцию развития в единообразную стратегию противоповстанчества. Наконец, граждан государств, подобных Франции до 1962 года, можно убедить в том, что противоповстанческие войны — это анахронизм, каменистый и дорогой путь к величию, который на самом деле является препятствием для прогресса; соответственно, «малые» войны должны быть прекращены в качестве необходимого условия процветания и ради того, чтобы нация могла принять свою эпоху. [25]

Современные программы развития, стимулируемые противоповстанчеством и направленные на евангелизацию либерального капитализма, для районов, охваченных повстанцами, часто оказываются непригодными. Даже такой убежденный «коиндинист», как генерал Г.Р. Макмастер[288], вынужден был признать, что приток международной помощи «в правительство Афганистана, которому не хватало зрелых государственных институтов», превратил захолустное несостоявшееся государство в коррупционное казино, которое еще больше делегитимизировало режим Карзая. [26] То же самое можно сказать и об Ираке, относительно развитой стране, которой не хватало опыта и институтов для инвестирования, отслеживания и управления большими вливаниями капитала, чтобы применить либеральные капиталистические концепции развития, даже если бы иракцы их и понимали. Вольные разговоры о реализации планов Маршалла в слаборазвитых регионах основаны на невежестве, [27] — в первом десятилетии XXI века государственное строительство уже не ведется среди государств, разделяющих схожие политические традиции, ценности, экономические структуры и национальные устремления играть жизненно важную роль в международной системе, как это было после Второй мировой войны, когда Западная Германия, Италия и Япония стремились вернуть себе статус уважаемых западных стран. Но и «стабильность и реконструкция», как это практикуется сегодня, больше не направлена на реализацию плана Маршалла, как в 1947 году, — взаимодействия государства с государством, применяемого социал-демократами и умеренными, которые верили в силу правительства для свершения добрых дел. В нынешнюю эпоху гегемонии рынка и глобализации обеспечение стабильности и реконструкции отдано на аутсорсинг неправительственным организациям и международным корпорациям, таким как Halliburton, DynCorp, Rendon Group, Triple Canopy и Blackwater/Xe, которые, если уж на то пошло, ничем не отличаются от военных предпринимателей и солдат удачи ранней современной европейской истории, только в постмодернистской форме. Вместо того, чтобы укреплять и модернизировать государство, такое квазиприватизированное государственное строительство, которое, как предполагается, является центральным элементом успеха противоповстанчества, на самом деле обходит, подрывает и ослабляет хорошее государственное устройство, снижает прозрачность и систему сдержек и противовесов военных и разведывательных операций в военное время, [28] когда пропадают миллиарды долларов, усиливается произвол полевых командиров и других преступников, а политики апеллируют к межрелигиозной розни, не говоря уже о пагубном влиянии на социальную ответственность и военный профессионализм. Как заключил в 2007 году П. Сингер: «Подрядчики — один из самых заметных и ненавистных аспектов американского присутствия в Ираке», — безнаказанность которых поставила их в центр самых громких скандалов, которые только «способствуют подрыву самого оправдания американских усилий в Ираке». Аналогичные жалобы звучали и в адрес частных военных компаний в Афганистане, обвиняемых в разжигании недовольства, подрыве «общеведомственного» подхода, который якобы лежит в основе государственного строительства, и дальнейшей делегитимизации правительства. [29] Между тем действия и отношение полицейских и солдат в операциях по поддержанию стабильности и государственному строительству часто снижают легитимность государства, которое, в свою очередь, не в состоянии предоставить базовые услуги или улучшить безопасность и экономические условия. Короче говоря, претензия заключается в том, что нерегулируемый рынок, высвобожденный для мира аутсорсингового государственного строительства, лишает противоповстанчество стратегической основы для успеха, так что оно превращается просто в «сборную солянку» тактик и оперативных концепций, собранных для достижения непонятной и даже нежелательной для большинства населения стратегической цели. [30] Так как же тогда противоповстанчество создает легитимность и целостность в такой анархической среде, как Афганистан? [31]

Учитывая неоднозначное прошлое и недоказанную историю успеха противоповстанческих операций, как же объяснить упорство сторонников противоповстанчества в стратегическом мышлении, военных операциях и военно-гражданских отношениях? Одна из причин заключается в том, что «коиндинисты» неправильно использовали историю для поддержки своих аргументов в бюрократических и профессиональных распрях и конфликтных демократических военно-гражданских отношениях. В классической формации военной мысли, теории и практики Клаузевиц, например, считал, что военная история, если ее правильно применять при формировании суждений, развитии интеллекта и характера солдат, может стать ценным инструментом для оттачивания солдатских навыков руководства и командования путем прикладного изучения сравнительных исторических примеров. Однако он также признавал, что история скорее может быть использована солдатами и другими людьми не по назначению, детерминистски, чем применена ответственно для анализа и выработки стратегии в теории и на практике. [32] Элиот Коэн пишет о важности развития «исторического мышления» у офицеров, стратегов и политиков, которые должны быть «обучены выявлять различия, а также сходства» между прошлыми и современными аналогиями, рассматривая их в контексте и во всей военно-политической сложности. Такая система, утверждает Коэн, особенно ценна в эпоху быстрых технологических и политических изменений, поскольку позволяет избежать чрезмерной зависимости от поверхностных и упрощенных выводов или одномоментных сравнений, вырванных из контекста в целях слепого доктринёрства и военно-бюрократической борьбы, которые являются нормой. [33]

Однако для такого разумного использования истории существует множество препятствий, особенно в политической культуре США, где прошлое превратилось в арсенал для политических боев, не имеющих ничего общего с непредвзятой профессиональной рефлексией и основанием для действий, как предполагал Клаузевиц два века назад. Кроме того, здесь работает то, что Бачевич называет менталитетом «вильсонианцев с оружием», характерное для правых после Холодной войны, утверждавших, что мир ждет освобождения. [34] В мире tabularasa[289] «конца истории» Фрэнсиса Фукуямы история потеряла ценность для обоснования стратегии, поскольку стратегию теперь заменяют идеология, технологии и доктрины. [35] История, и военная история в частности, всегда имела ностальгическую, даже вдохновляющую, а также утилитарную ценность. Неоконсервативные историки, среди которых Виктор Дэвид Хэнсон, Ниал Фергюсон, Макс Бут и Роберт Д. Каплан, подготовили почву для триумфа противоповстанчества, раздувая преимущества империализма, веря в военную мощь как «главный символ национального величия» и эффективность упреждающих стратегий, а также романтизируя солдат как людей, обладающих превосходством над гражданскими лицами. [36] Такой военный романтизм — скорее даже, откровенный милитаризм — среди академиков и их приверженцев подготовил почву для сторонников того тезиса, что Соединенные Штаты являются преемником Раджа, а американские солдаты, морские пехотинцы и спецназовцы переделываются в образ Боевого Фредди Фанстона[290], отправленного исправлять мировые ошибки после 11-го сентября 2001 года.

К сожалению, в этом привлекательном сценарии игнорируются многие менее привлекательные характеристики «малых» войн, начиная с предупреждения Хью Страчана о том, что противоповстанец — это в высшей степени политический солдат, который закрывает разрыв между гражданским правительством и военными операциями с акцентом на последних. Политики, участвующие в государственном строительстве с противоповстанческим измерением, должны быть готовы иметь дело с группой мужчин (а в ближайшие годы — и женщин), которые разрушают барьеры, разделяющие солдата и политика; которые, скорее всего, так же отчуждены от своей родительской военной организации и культуры; и для которых удар в спину является руководящим принципом военно-гражданских отношений. Эти военные понимают, что действуют в невыгодном политическом положении, потому что борьба с повстанцами неизбежно требует стратегии истощения, зачастую с большими человеческими и моральными потерями, которая приглашает гражданских к вмешательству в оперативную и тактическую сферу. Поэтому, чтобы добиться успеха, они должны создать и, в свою очередь, раздуть угрозу, собрать группу поддержки из представителей академических и военных кругов, а также средств массовой информации для укрепления своего военного имиджа, и продвижения стратегического предвидения, проповедовать коренному населению преимущества противоповстанческой борьбы и скрывать истинную стоимость своих операций, проводя их вне поля зрения и вне бюджета. Но прежде всего, они должны постоянно находиться на пороге успеха, т. е. изображать противоповстанчество как «процесс», как «растущий прилив безопасности», «захват/переломный момент» или выставлять это, как «решающий год/месяц/неделя» — лозунги, в настоящее время возглавляющие хит-парады «коиндинистов», такие себе современные варианты «света в конце туннеля» времен Вьетнамской войны, наборы оптимистичных показателей, используемых для того, чтобы сбить или отсрочить нетерпение населения. Они придумывают военную сюжетную линию официального оптимизма, заявляют о прогрессе и успехе с помощью спинфестов, подпитываемых ежегодным пиар-бюджетом Пентагона в размере 4,7 миллиарда долларов, который позволяет наемникам из СМИ, работающим по контракту в армейских штабах, поддерживать уверенный нарратив противоповстанческой динамики, расширять цели и задачи в стране, выбивать больше людей и ресурсов из скептически настроенных правительств, держать гражданских политиков в напряжении и торпедировать своих военных соперников обвинениями в том, что они «не понимают противоповстанчество». [37] Такие политизированные солдаты «малых» войн также будут придумывать сценарии уничтожения, повторные «наводнения» местности полчищами войск в стиле «Дня “Д”»[291], которые в депешах домой выдаются за скорое наступление решающих переломных моментов в борьбе с повстанцами — все эти «Взятие смалы Абд аль-Кадира», операция «Агата», «Битва за город Алжир», наступление генерала Шалля, наступление «Тет», операция «Моторист», Тора-Бора, Фаллуджа, Таль-Афар, «Усиление», Марджа, Кандагар — даже если в долгосрочной перспективе событие оказалось далеко не решающим или его временный тактический успех, каким бы он не был, не имел ничего общего с применяемой тактикой. Противоповстанчество поощряет обманчивое манипулирование военно-гражданскими отношениями, увёртки, нечестность и предательство не только по отношению к своим гражданам, но и к своим собственным солдатам. [38]

Одна из очевидных ироний такой ситуации заключается в том, что последние неудачные противоповстанческие эксперименты в Афганистане и Ираке фактически повысили статус и влияние сил специального назначения. В духе замечания Маунтбэттена о том, что «теперь мы все чиндиты», сделанного о Бирме в 1944 году, и ставя обычай с ног на голову, военнослужащие сил спецназа продвигаются на вышестоящие должности в армейской иерархии для осуществления организационной реструктуризации, которая будет включать в себя помощь в обеспечении безопасности, налёты и другие операции под руководством спецназа, оставляя обычные подразделения в качестве поддержки. [39] Возвышение «мелкой» войны в качестве организационной концепции Армии США, несмотря на все ее ограничения на тактическом и оперативном уровнях, — не говоря уже об уровне стратегическом, — а также повышение статуса и влияния Командования специальных операций (USSOCOM) в Вооруженных силах США, по мнению автора, имеет несколько объяснений, начиная с того, что такая реакция не является чем-то исключительным, особенно после военного поражения или в моменты национальной слабости. Свидетельство тому — фабрикация Лидделл-Гартом вместе с остальными легенды о народном восстании Т.Э. Лоуренса после пирровой победы Великобритании в Великой войне и ее реанимация Черчиллем в виде Управления специальных операций (УСО) после Дюнкерка.

В таких обстоятельствах, после двух войн XXI века, которые пошли не по сценарию, и краха эйфории 1990-х годов по поводу «конца истории», силы специального назначения предлагают символический мачизм, национальный ремейк Рэмбо. Для политиков привлекательность «мужественных мужчин из спецназа, вставших во весь рост против терроризма», усиленная беспилотниками, а теперь и кибервойсками, открывает возможности для стратегий разрушения, ведения превентивной войны и обезглавливания, которые призваны поднять моральный дух населения внутри страны, позволить политикам спозиционировать себя как истребителей злых террористов и обеспечить постепенно нарастающие победы в сценарии длительной войны, в котором иначе не было бы очевидных доказательств прогресса или, — как в случае со смертью Усамы бен Ладена, — политического прикрытия для начала сокращения численности войск в Афганистане. [40] Однако, в то время, как общая польза сил специального назначения для военных организаций в целом сомнительна, их стратегическое влияние может быть положительно контрпродуктивным. Стратегии обезглавливания, реализуемые с помощью спецназа, воскрешают в памяти жалобу маршала де Кастеллана, высказанную в 1845 году в том ключе, что Бюжо персонифицировал свою вендетту с Абд аль-Кадиром, в результате чего Франция не вела в Алжире войну, а вместо этого устраивала охоту на людей. Галюла предупреждал — в кои-то веки правильно — что французские операции по обезглавливанию руководства ФНО, проводимые в этой стране спустя столетие, были контрпродуктивными, поскольку они сужáли политические возможности, еще больше радикализировали повстанцев и, подобно военным диктаторам Южного конуса Америки в 1960-1980-е годы, сводили сложные социально-экономические, расовые, религиозные и политические предпосылки для диалога, протеста и сопротивления к простому списку плохих парней, устранение которых восстановит общественную гармонию. В том, насколько хорошо это работает, можно было убедиться, когда американские военные повторили этот спорный стратегический подход к стабилизации Ирака в 2003 году с помощью широко разрекламированной колоды игральных карт с именами высших баасистских лидеров, которые должны были быть убиты или захвачены. Одна из опасностей здесь заключается в том, что, как и во времена «Вспомогательной дивизии», насилие, практикуемое в качестве командного вида спорта, несет в себе риск нейтрализации у его участника любого чувства социальной и личной ответственности, которое может повлиять на успех всей миссии. [41] В борьбе с повстанцами в Афганистане с самого начала доминировали беспилотные летательные аппараты и спецназовские задачи «убить/захватить», которые, по словам Томаса Джонсона, характеризуются «культурно непонятным поведением, неоправданно агрессивной и жестокой тактикой и рядом трагических случаев “сопутствующего ущерба”», что привело к отчуждению населения по обе стороны линии Дюранда и спровоцировало квази-войну с Пакистаном. [42] Это основная причина, по которой региональные командующие и послы с содроганием относятся к институциональному и политическому расширению прав и возможностей ковбоев из спецназа, вторгающихся на их территорию для проведения потенциально катастрофических с политической точки зрения операций. [43]

Вместо инструментов стратегического успеха, удары с помощью беспилотников и специальные операции служат индикатором стратегических промахов — провала дипломатии, отсутствия рычагов влияния на союзника, череды неэффективных обычных или противоповстанческих операций, свидетельства неприкосновенности вражеских убежищ или наличия особенно мощной инфраструктуры и руководящих кадров повстанцев, опирающихся на обширную базу народной поддержки. Зачастую они приводят к политическим последствиям, когда несвоевременные стратегические итоги специальных мероприятий намного превосходят их эфемерные тактические достижения. Более того, военнослужащие спецназа используют героический образ, позволяющий странам греться в отражающемся сиянии льстивой мужественности, которая в сочетании с секретностью, окружающей их действия, препятствует подотчетности и еще больше подрывает гражданский контроль над вооруженными силами США, все более и более отдаляющимися от общественной жизни.

Такое положение дел чревато тем, что военные получают слишком большое влияние на политику. [44] Роберт Каплан, еще один «реакционный популист», страдающий манией лоуренсовского романтизма, восхваляет помощь в обеспечении безопасности, оказываемую новым поколением «имперских воинов» из спецназа, вооруженных «боевым евангелизмом Юга», и отправляющихся в «страну индейцев» для обучения противоповстанческим навыкам местных армий в качестве мультипликатора силы. Но Каплан не замечает, что эти люди, обученные американцами, часто имеют свои собственные политические, экономические или религиозные планы и могут просто угнетать свой собственный народ или своих соседей. [45] Но реальность остается такова, что в противоповстанческих войнах, как отмечает Майкл Хастингс, противоповстанцы, — без разницы, побеждая или проигрывая, — в конечном итоге чувствуют себя преданными гражданским обществом:

Как и в «Центурионах» Жана Лартеги, солдаты «малых» войн могут стать недовольной и оторванной от корней, превозносящей саму себя группой людей, отчужденной как от своей родины, которую они считают неблагодарной и пришедшей в упадок, так и от военной организации, которую они считают бюрократической и безразличной.

Все проблемы и вопросы, проанализированные в данном исследовании, подчеркивают необходимость того, чтобы историки, а также те, кто вырабатывает политику, были озабочены сутью современного конфликта и продолжали устанавливать фактические данные, чтобы в качестве великой стратегической формулы для будущего не предлагались мифологизированные, корыстные версии прошлого. Утверждения об успехе противоповстанчества, основанные на некачественных исследованиях и недобросовестном и выборочном анализе его практических случаев, являются не только исторической ошибкой. Подобное злоупотребление прошлым как основой для профессиональных и институциональных императивов может приводить к гибели людей, потому что этими императивами нельзя донести, что каждое повстанческое движение — это событие, продиктованное обстоятельствами, в котором доктрина, операции и тактика должны поддерживать жизнеспособную политику и стратегию, а не наоборот.

Я полагаю, что по целому ряду причин мы находимся на спаде последнего приступа энтузиазма по поводу противоповстанчества, начиная с того, что либеральное обоснование мирной интервенции становится все менее привлекательным для западного населения, — если только не по той причине, что кампании в Ираке и Афганистане стóили слишком много жизней, денег и времени в условиях глобального финансового кризиса. Во втором десятилетии нового века сопротивление западной современности по модели дискредитировавшего себя триумфалистского тезиса Фукуямы становится все более фанатизированным и глобализованным, менее «случайным» и, следовательно, более мощным. Исторически сложилось так, что противоповстанчество добивается успеха, по крайней мере временного, разрушая и фрагментируя общества, а не скрепляя их, что скорее противоречит провозглашенной цели современного вмешательства — государственному строительству. Кампании по борьбе с повстанцами, проводимые сторонними лицами, часто терпят неудачу, поскольку они создают бреши в легитимности, которыми пользуются повстанцы. Некоторые утверждают, что увеличение внимания со стороны СМИ и неправительственных организаций делает сегодня принудительное противоповстанчество, практиковавшееся в прошлом, более трудным для осуществления. [47] «Нет оснований полагать, что злоупотребления в Ираке или Афганистане были хуже или случались чаще, чем, например, в Малайе, — считают два очевидца, наблюдавшими за британскими операциями в Ираке и Афганистане. — Но стандарты воспринимаются более высокими, и если во времена радиоламп и пароходов то, что происходило на театре военных действий, не оказывало непосредственного влияния на домашнюю аудиторию, то во времена кремниевых микрочипов и авиалайнеров связь прямая и непосредственная». [48]

Возможно, правда состоит в том, что гражданское общество и демократическая политическая культура сегодня в бóльшей степени противостоят жестокости «малых» войн, чем в середине или начале XX века. [49] Но географическая и культурная удаленность, политическое равнодушие и, конечно, расизм заглушали протесты в прошлом. Следуя примеру британцев в Фолклендской кампании по ограничению освещения войны в прессе, сменявшие друг друга администрации США весьма успешно скрывали истинную стоимость интервенций в Афганистан и Ирак, вывозя мешки с трупами глубокой ночью и маскируя финансовые расходы под автономные статьи бюджета, не говоря уже о бремени подобных боевых действий, возложенном на полностью добровольческие вооруженные силы, составляющие менее одного процента населения США. Кроме того, по крайней мере со времен Лиотэ, опытные генералы-«коиндинисты» овладели игрой со СМИ, чтобы месяцами держать своих политических, дипломатических и военных соперников в равновесии, манипулируя правдой и управляя нарративом противоповстанческой борьбы. Это стало обязательным условием успеха, поскольку «малые» войны велись и продолжают вестись в условиях неустойчивой общественной поддержки. Однако в прошлом, — за исключением, возможно, Ирландии в 1921 году — общественная оппозиция смогла останавить лишь немногие операции по борьбе с повстанцами, даже когда разоблачались их надуманные предположения и неприемлемая тактическая жестокость. Уход Британии из Палестины в 1947 году был ускорен давлением США, усиленным небрежным отношением к эпизоду с пароходом «Эксодус», — однако если в XIX веке Бюжо прославляли за его enfumades и рацции, то общественная оппозиция смогла вызвать у него и его аколитов только лишь неповиновение. Протесты против Англо-бурской войны, немецких зверств в Юго-Западной и Восточной Африке на рубеже XX века, войн в Индокитае, Алжире и Вьетнаме, а также британской политики в Северной Ирландии в конце XX века мало что изменили в ходе этих конфликтов, которые были решены на поле боя. Виновные остались безнаказанными, и их даже можно было бы назвать героями, как, например, Пауля фон Лёттов-Форбека или Жака Массю. Сопутствующие убийства мирных жителей, сгон их в концлагеря или изгнание — это просто неприметная цена ведения бизнеса в противоповстанчестве. Такие эксцессы, как Амритсар, Милай, бесчисленные убийства, совершенные французами и ФНО в Алжире, «Кровавое воскресенье», Абу-Грейб или Хадита, объясняются как работа нескольких «гнилых яблок», провал руководства или результат решений, принятых в доли секунды в горниле войны, в которой повстанцы неотличимы от мирных жителей, а следующая машина, остановившаяся у блокпоста, даже если она заполнена женщинами и детьми, может оказаться террористом-смертником. [50] Но, как отмечает Лалех Халили, война среди людей помещает этих самых людей под прицел оружия, потому что противоповстанцы исходят из того, что подрывная деятельность не может существовать без активной поддержки населения, как это заметил в 1958 году французский подполковник Патрис де Науруа:

«Поскольку франко-аргентинское восприятие врага было настолько широким, настолько всеобъемлющим, то, как следствие, стали широко распространены пытки», — заключает Эрик Стенер Карлсон. [52] Убийство противоповстанцами гражданских лиц, — иногда ради спортивного интереса, — пытки и другие нарушения прав человека, законов и обычаев ведения войны становятся частью модели поведения, а не исключением, и солдат редко когда наказывают за это. Правовые ограничения в противоповстанчестве — не абсолют, а предмет переговоров в мире, где повстанца считают трусом и убийцей, «врагом всего человечества», а не комбатантом, находящимся под защитой законов войны. С другой стороны, противоповстанец защищает общество, а значит, выполняет почетную функцию, даже мобилизуя позорные и нечистоплотные средства. Тех, кто критикует методы противоповстанцев, клеймят как неблагодарных лицемеров, обзывают попутчиками, врагами западной цивилизации и так далее — короче говоря, союзниками подрывной деятельности. Военные преступления становятся нормальной платой за ведение «малого» военного бизнеса с роковыми последствиями для воинского этоса и эффективности военных институтов в долгосрочной перспективе. [53]

Жертвами «малых» войн становится не только население за рубежом. Война между народами ведется и на внутреннем фронте, и с не менее роковыми последствиями для государства и гражданского общества. Ханна Арендт еще в 1951 году в своей книге «Истоки тоталитаризма» отмечала, что насилие и расизм имперских завоеваний бумерангом возвращаются на родину. Если утверждение Арендт и стало предметом споров, то отчасти потому, что она не смогла развить свое утверждение о том, что генеалогия Холокоста кроется в чувстве морального и расового превосходства немецких империалистов, милитаризации политики за рубежом, политизации колониальных солдат и вере в то, что верховенство закона никак не препятствует имперским перемещениям населения, резне и геноциду. Критики утверждают, что насилие в западных обществах имело множество корней, не только колониальных, с чем, безусловно, соглашалась и сама Арендт, анализируя современную политику и общество. Хотя геноцид гереро германцами в 1904–1907 годах стал апогеем имперской злобы и показался Арендт преддверием Холокоста, ни одна нация не смогла монополизировать колониальное насилие. Три хрестоматийные имперские державы, о которых идет речь в этой книге, — Франция, Великобритания и Соединенные Штаты — избежали тоталитарных тенденций, в то время как Германия, Италия и Советский Союз, чьи столкновения с колониализмом не занимали столь центральное место в их национальных нарративах, породили тоталитарные режимы. [54]

Однако все это не отменяет утверждения Арендт о том, что империализм вряд ли был свободен от последствий для имперских наций. Как показал Хью Страчан, имперские армии стали политизированными, когда даже в «аполитичной» Британской армии государственные потребности стали смешиваться с потребностями самой имперской армии. Начнем с того, что в колониях происходило военно-политическое слияние, поскольку барьеры, разделявшие политические, бюрократические и военные функции, постепенно рушились. На имперскую службу стремились самые амбициозные британские солдаты, поэтому колонии стали местом, где они оттачивали искусство политических интриг и манипулирования средствами массовой информации в защиту империи, а полученные навыки возвращались в Британию и применялись на политической арене. [55] Такую же картину можно обнаружить и во французской колониальной армии, чьи лидеры для расширения и защиты французского колониального предприятия организовывали журналистскую и политическую пропаганду. Когда в 1958 году эта армия пришла к выводу, что Четвертая республика готова в Алжире все предать, она свергла ее и продолжала действовать до тех пор, пока ее не прикрыл Шарль де Голль. Поражение США во Вьетнаме с сопутствующими травмами в виде гражданских протестов привело к отходу в сторону доктрины оперативной войны, основанной на постулатах Командования TRADOC, и ведущейся полностью добровольной «Армией совершенства»; уходу за линию Мажино в виде доктрины Уайнбергера-Пауэлла в попытке отгородиться от вмешательства гражданских лиц — фактора, который, по их мнению, ускорил поражение во Вьетнаме. Первые просчеты в Ираке и Афганистане открыли дорогу «генералам новой школы», таким как Дэвид Петреус и Стэнли Маккристал, которым в 2005 году своевременно помог Джон Нейгл, написавший книгу «Учимся есть суп ножом» — фантастическое историческое повествование о британском мастерстве в борьбе с повстанцами, чтобы подтвердить противоповстанческий нарратив, пребывающий в спячке со времен Вьетнама. Цель заключалась в том, чтобы дискредитировать соперников по конвенциональной войне, овладеть высшими эшелонами Армии США и приступить к захвату политики. [56]

Не стóит также отвергать мнение Арендт о том, что «малые» войны с сопутствующим им ограничением прав человека за рубежом способствуют эрозии гражданских свобод и прав человека внутри страны. Великобритания стала свидетелем серьезного ущемления гражданских прав во время обеих приступов «Смуты». Чрезмерные, публичные и в основном неэффективные британские меры против сионистского терроризма в Британии в конце 1940-х годов только способствовали разжиганию антисемитизма. [57] Введенные после 1970 года такие мероприятия, как интернирование и суды Диплока, насыщение католических кварталов войсками, которые устанавливали блокпосты и проводили внезапные, и обычно жестокие, обыски домов, выбивание признаний из подозреваемых ИРА в полицейских участках Королевской полиции Ольстера в Северной Ирландии, не говоря уже о резне безоружных демонстрантов за гражданские права в «Кровавое воскресенье» 1972 года, были взяты прямиком из Чрезвычайных ситуаций в Малайе, Кении и Аденском кратере, откуда только что вернулись многие британские подразделения. [58] И на момент написания этой книги нынешнее британское правительство, спустя годы после террористической атаки на Нью-Йорк в 2001 году и взрывов в Лондоне в 2005 году, похоже, готово принять законы, которые, следуя святым традициям Британской империи, отменят во имя борьбы с терроризмом юридические ограничения и позволят местным спецслужбам осуществлять внутреннюю слежку за британскими гражданами. [59]

В Алжире, считавшемся неотъемлемой частью метрополии, гражданские функции были переданы армии в 1956 году в соответствии с Законом об особых полномочиях. Поскольку алжирское восстание было классифицировано как преступный заговор, военнопленные не имели права на гуманное обращение. Многие пленные ФНО были сначала гильотинированы или просто исчезли, а гражданское население подверглось репрессиям, переселению, коллективным наказаниям, включавшим массовые убийства в деревнях, и другим изыскам военного положения. Колониальное насилие, основанное на менталитете «джентльменов удачи», сформировавшемся в колониальных вооруженных силах Франции, не заставило себя долго ждать и на материковой части страны. Процесс «алжиризации» французского государства, как его называют, начался, когда Морис Папон, позже осужденный за депортацию евреев в Германию во время Второй мировой войны, был возвращен в 1958 году из Константиновского департамента Алжира, чтобы послужить префектом парижской полиции. При Папоне методы работы колониальной полиции, такие как произвольные аресты, комендантский час для мусульманских рабочих во Франции, создание массовых центров содержания под стражей, систематическое насилие, убийства, пытки и общая жестокость, ослаблявшие верховенство закона, неумолимо переросли 17-го октября 1961 года в так называемые «полицейские беспорядки» в Париже, в ходе которых были убиты десятки алжирских рабочих-мигрантов. Полицейское насилие было направлено не только против рабочих-мусульман во Франции, но и против растущей оппозиции правительству де Голля со стороны профсоюзов, СМИ и антивоенного движения — например, в феврале 1962 года от рук полиции Папона погибли девять человек, протестовавших против насилия со стороны правого крыла ОАС. Де Голль был явно больше озабочен тем, чтобы усмирить вышедших из-под контроля «коиндинистов» в Алжире, чем защитой прав французских граждан. Папон был вынужден уйти в отставку только в 1965 году после исчезновения в Париже лидера марокканской оппозиции Мехди Бен Барки, что почти наверняка стало результатом сотрудничества французской и марокканской полиции и секретных служб. [60] Эту месть периферии отмечает Женни: «Колониальная гниль заражает нас, грызет нас, выходит на поверхность… как канализационная вонь». Он наблюдает, как в его родном Лионе в 2011 году из бронированных машин вываливается французская полиция, носящая форму десантников, вооруженная, как ударный батальон, в касках, со щитами и громкоговорителями и приступает к «проверке личностей» среди населения по очевидному цветному признаку, как будто участвуя в реконструкции «Битвы за город Алжир». «Они наносят урон и уходят… Искусство войны не изменилось». [61]

Соединенные Штаты также не избежали внутренних последствий Глобальной войны с терроризмом, которые напоминают о приведенных выше британских и французских случаях. В традициях Симсона и Гвинна, демократическое инакомыслие сначала колониализируется, а затем криминализируется. Методы разведки, выработанные Армией США на Филиппинах на рубеже XX века, оказались направлены против рабочего движения США в 1920-х годах, против американцев итальянского и японского происхождения в 1940-х годах и против голливудских кинематографистов в 1950-х годах. [62] Подобное применение военных технологий, разработанных во время Холодной войны, наблюдалось по отношению к городскому населению, особенно во время «беспорядков в гетто», вспыхнувших после войны во Вьетнаме. [63] Даже в собственном учебном заведении автора, Адъюнктуре Военно-морских сил, утверждают, что существует «значительное совпадение в том, как бороться с повстанцами и как бороться с бандами, взявшими в осаду города», — там выступили с инициативой применить методы борьбы с повстанцами, разработанные для Ирака и Афганистана, на грязных улицах близлежащего калифорнийского Салинаса. [64] Принудительные методы противоповстанчества также не ограничиваются операциями по борьбе с бандами. Бессрочное содержание под стражей в Гуантанамо и утверждение администрации Обамы о том, что во имя Глобальной войны с террором власти сохраняют за собой право преследовать граждан США ради убийства «без малейшего соблюдения процессуальных норм», беспокоит поборников свободы личности и гражданских прав, — равно как и длительные тюремные сроки, назначаемые мусульманам в качестве сдерживающего фактора для тех, кто лишь немного заигрывает с риторикой джихада. [65] Закон о полномочиях в области национальной обороны 2012 года закрепил положения, которые развивались при предыдущей администрации Джорджа Буша-младшего и которые подрывают гражданские свободы — прежде всего, он разрешает бессрочное содержание под стражей подозреваемых в терроризме; передает судебное преследование подозреваемых военным трибуналам, лишая федеральные суды большинства дел о терроризме; наконец, он запрещает переводить заключенных из Гуантанамо в тюрьмы на материковой части США или в дружественные или союзные страны, которые могут их принять. [66]

Зарубежное насилие в рамках Глобальной войны с терроризмом также грозит вернуться на родину с тем, что в газете New York Times было названо «милитаризацией американской полиции», которая характеризуется принятием тактики и снаряжения военного образца, а также более конфронтационным мышлением полицейских, что проявилось в гражданских столкновениях после финансового кризиса 2007 года. [67] Находятся ли Соединенные Штаты в тени Глобальной войны с терроризмом, превращаются ли силы безопасности и ветви власти в целом в некое подобие военизированной Королевской ирландской или ольстерской полиции, или палестинских полицейских сил, где основное внимание уделялось предотвращению и наказанию? Требование к полиции даже небольшого городка пополнить свой арсенал армейским вооружением, включающим средства для подавления беспорядков, крупнокалиберное оружие, бронемашины с бойницами для автоматического оружия, и даже танки, говорит о том, что приучение населения к соблюдению закона в духе Раджа или Королевской полиции Ольстера стало цениться выше свободы гражданина и неприкосновенности собственности. [68] Беспилотники, подобные тем, что используются в зонах боевых действий в Ираке и Афганистане, уже разрешены для внутреннего использования в США, что поборники гражданских прав воспринимают как свидетельство расширения государственной слежки. Некоторые специалисты в области правоохранительной деятельности даже выступают за то, чтобы домашние дроны были вооружены не только камерами наблюдения, но и «нелетальным оружием, таким как электрошокеры или мешочками с картечью», или даже смертоносным оружием. Как это случилось в США в середине XX века, военное время вызывает у некоторых политиков, которые подчеркивают внутренний характер террористической угрозы, авторитарный образ мышления, что подкрепляется оборонными подрядчиками, стремящимися открыть новые рынки для своих беспилотных технологий. [69]

Однако, возможно, наиболее убедительное опровержение утверждений «коиндинистов» исходит изнутри армии, где некоторые офицеры утверждают, что доктрины противоповстанчества основаны на мифологизированной истории и избирательной памяти, не работают по приемлемой цене и разрушают основные профессиональные навыки обычных воинов. [70] Даже в Афганистане времен Петреуса стратегии, ориентированные на население, уступили место стратегиям, которые два автора назвали «градоцентричными». По сути, аргумент заключается в том, что даже Петреус понял, что Афганистан — слишком твердый орешек для противоповстанчества: слишком большой, слишком отсталый, слишком фанатичный, и с убежищами повстанцев на границах; и поэтому коалиционные силы в Афганистане в основном сосредоточились на контроле над главными городами и кольцевой автодорогой, опоясывающей страну. С таким подходом, ориентированным на города, существует как минимум две проблемы, начиная с того, что повстанцы сосредоточены в сельской местности, где проживает почти 80 процентов населения, а не в городах. Когда американские войска или союзные силы все же осмеливаются войти в сельскую местность, они строят свои базы за пределами кишлаков, иногда на невыгодных позициях, вдали от воздушной поддержки, так что кишлак может стать выжидательным районом для атак, которые могут оказаться весьма дорогостоящими. Вторая проблема заключается в том, что эта стратегия уже была опробована Советами в 1980-х годах и привела лишь к поражению. [71]

Один из результатов заключается в том, что к местам, где требуется вмешательство, предпочтительным подходом стало не противоповстанчество, а неоконсервация террористических групп и политических образований, которые их принимают. Это отменяет тенденцию, заложенную во время Второй мировой войны и войны во Вьетнаме, которая сочетала консолидацию населения с операциями спецназа. Похоже, что теперь противоповстанчество отброшено как медленная и неэффективная стратегия, оставив действия сил специального назначения в качестве самостоятельного подхода. Похоже, мы вернулись в Палестину конца 1930-х годов, когда формулой подавления арабского восстания стали бомбардировщики лорда Тренчарда в сочетании со специальными ночными отрядами Орде Уингейта. Сочетание воздушных кампаний коалиции, подобных той, что дестабилизировала режим Муаммара Каддафи в Ливии, беспилотников «Хищник», — чье воздействие, по мнению некоторых, является чистым, пропорциональным и морально оправданным, — и спецназа является менее дорогостоящим и менее тяжелым по потерям, чем длительные оккупации, и позволяет избежать травматичного гнева местных жителей. [72] Неизбежный сопутствующий ущерб вызывает огромное недовольство местного населения, но коренные народы мало что могут сделать с бомбами, направляемых на них с невидимых «Хищников», которыми управляют с пунктов управления в Калифорнии. Спецназ и беспилотники также обладают бóльшей психологической привлекательностью, поскольку они возвращают на поле боя героизм, легитимность, праведность, мужественность и ощущение технологической законченности — атрибуты, которые позволяют избежать дорогостоящей трясины вооруженной социальной работы Бачевича. Таким образом, противоповстанчество, символом которого стало наставление FM 3-24 и эфемерные тактические триумфы «парней Петреуса» в Анбаре, присоединяется к череде неудачных организационных концепций, включающих в себя «Армию совершенства», «Воздушно-наземное сражение», «Революцию в военном деле», а теперь и «мелкую» войну под руководством спецназа с обычными подразделениями в качестве поддержки — теперь мы все чиндиты! Мало того, что в этой модели «хвост» специальных операций виляет «собакой» обычной армии, так она еще рискует потерпеть катастрофическое поражение перед лицом серьезного вызова, подобно тому, как потерпела крах французская армия в 1870 году. Идея о том, что новейшая реинкарнация летающих машин Джулио Дуэ и суперменов Орде Уингейта, как это было показано в операции спецназа, убившего Усаму бен Ладена весной 2011 года, может исправить несовершенство международной системы, достичь национальных целей с минимальными усилиями, избежать вьетнамского синдрома и восстановить решение о войне, привлекательна для населения и политиков, не в последнюю очередь потому, что она предлагает перспективу ведения войны по дешёвке. [73] Такая комбинация применяется несмотря на то, что в опубликованном Министерством обороны в мае 2012 года отчете о результатах военных действий в Ираке и Афганистане под названием «Десять лет войны», американские военные жалуются, что «силы общего назначения как владельцы боевого пространства были вынуждены справляться с последствиями второго порядка, возникавшими после целевых операций спецназа», что привело к «значительному нарушению после этих операций их боевого пространства». [74] Какими бы ни были их тактические преимущества или моральные оправдания, атаки спецназа и беспилотников способствовали распространению антиамериканских настроений и подорвали стратегические отношения с Пакистаном, а теперь, похоже, и с Йеменом. [75] Этот вид виртуальной, словно в видеоигре, охоты с обезглавливанием обещает избавить противоповстанчество от нерешительности; однако в конечном счете это всего лишь переделка идеи Лиддел-Гарта о достижении победы без сражений, которая обеспечит формулу безопасности с не бóльшей вероятностью, чем обманчивые показатели прогресса, сопровождающие и поддерживающие иллюзорные обещания успеха в борьбе против повстанцев.