Противоповстанчество

10. Вьетнам со счастливым концом: «Усиление» в Ираке

Окончание войны во Вьетнаме в 1975 году Армия США встретила ожесточившейся, растерянной, «почти сломленной», — как и бóльшая часть страны в то болезненное десятилетие, для которой война как инструмент политики, казалось, утратила свою непреложность. [1] Хотя самоуверенное утверждение Джорджа Декера о том, что «с партизанами может справиться любой хороший солдат», в ретроспективе и выглядело высокомерно, но как будет показано ниже, никакого желания переделывать американские вооруженные силы в противоповстанческие войска перед лицом вооружающейся Организации варшавского договора во второй половине 1970-х годов и убедительных уроков октябрьской войны Йом-Киппур 1973 года, продемонстрировавшей убыстрение темпа ведения обычных войн, не было. В каком-то смысле, Эндрю Крепиневич выразил популярное в группе гражданских реформаторов вооруженных сил 1970-х годов мнение о том, что Армия США была неумелой, лишенной воображения, карьеристской и закостенелой, — слова, к которым некоторые левые в то время могли бы добавить такие прилагательные, как некомпетентная, расистская, кровожадная и империалистическая.

Но книгой, нашедшей самую широкую аудиторию три десятилетия назад, стала работа полковника Гарри Саммерса «О стратегии» 1981 года. То, что его контрпропаганда, направленная против школы противоповстанческой борьбы, нашла больший отклик в новой, полностью добровольной Армии США, вряд ли удивительно. Многие из наиболее уважаемых ветеранов, которые вновь, как и в начале 1950-х годов после Корейской войны, принадлежали к школе «никогда больше», рассматривали противоповстанческую деятельность и государственное строительство как глупость, своего рода полу- или квазивоенное начинание, и, подобно французской армии после 1871 года или рейхсверу 1919 года, посвятили себя «реконструкции обычной войны». [2] Ситуация конца 1970-х годов, когда события, казалось, указывали на возможное вооруженное наступление Советского Союза в Центральной Европе, плюс наличие прокси-войн под руководством СССР в Африке, стала благодатной почвой для идей Саммерса о перепрофессионализации через волевую интерпретацию недавнего прошлого и англосаксонское прочтение Клаузевица. Вьетнам Саммерса был войной, в которой американские солдаты «никогда не проигрывали сражений», но вместо этого получали удары в спину из-за расплывчатых целей, политического микроуправления, «инкрементализма»[245], пассивности Конгресса и отсутствия у того поколения стойкости в отличие от эпохи тотальной войны начала XX века. Доктрина Уайнбергера 1984 года, позже дополненная генералом Колином Пауэллом во время его пребывания на посту председателя Объединенного комитета начальников штабов (1989–1993 гг.), которая определяла шесть предварительных условий, которые должны быть выполнены нацией и ее правительством, прежде чем произойдет вооруженное вмешательство, была придумана после катастрофической интервенции президента Рональда Рейгана в Ливан в 1982–1983 годах и из-за опасений, что армия будет направлена в Сальвадор. [3] Хотя манихейский[246] взгляд Рональда Рейгана на мир как на борьбу добра и зла, и его настойчивое утверждение, что Вьетнам был благородным делом, которое было предано непатриотичными либералами, соответствовали мировоззрению военных профессионалов, общественное неприятие затяжных военных кампаний во враждебных «тьмутараканях» лишь подтвердило оценку Военного колледжа, сделанную десятилетием ранее, согласно которой дорогостоящие интервенции в страны третьего мира за пределами «жизненных интересов» США должны быть исключены из большой стратегии и оперативного планирования страны. Уайнбергер-Пауэлл также отмечали, что чувство «мученичества и правомочности» среди военных сохранялось вплоть до 1980-х годов, в эпоху, когда воины, преданные своими правительствами, стали популярной темой в литературе и кино, напоминая о сверхнарративе европейского колониализма и недовольстве гражданским обществом. [4]

Переориентация на ведение обычных боевых действий и/или операций в Холодной войне произошла слишком быстро, потому что разочарованные американские военные вышли из вьетнамского десятилетия с целью противостоять зловеще усилившейся Организации варшавского договора в Европе. Советская угроза в сочетании с ближневосточной войной 1973 года, в которой использовались крайне смертоносные, высокоманевренные формирования бронетанковых войск, механизированной пехоты, артиллерии и авиации, позволили американским военным, как и во Франции после 1962 года, рассматривать противоповстанчество как имперский анахронизм. Обычная война на оперативном уровне, как это стало заметно в 1970-х годах, представляла собой «настоящую военную службу», с четкими границами между войной и миром, где солдаты применяли силу против противостоящих армий для достижения политических целей при минимальном гражданском вмешательстве. Возвращение к истинному оперативному искусству позволило американским военным восстановить свою профессиональную идентичность и сбалансировать военно-гражданские отношения в США, заново придумав «американский способ ведения войны».

Пожалуй, самая значительная реформа после Индокитая была проведена в самой Армии США. Создание в 1973 году Командования боевой подготовки и разработки доктрин (TRADOC)[247] было направлено на то, чтобы сплотить вооруженные силы вокруг общего профессионального языка и доктрины, которая могла бы служить оперативным центром притяжения на фоне трещин в армейской структуре, выявленных Вьетнамом. В пересмотренной версии наставления FM 100-5, появившейся в 1976 году, офицеров призывали «выигрывать наземные сражения» с помощью подхода, названного «активной обороной». (В издании 1982 года появился термин «Воздушно-наземное сражение», чуть менее, чем полностью заимствованный у Вермахта через структуры НАТО)[248]. В ответ на модернизацию армий Варшавского договора и оперативно-тактические уроки войны Йом-Киппур 1973 года «Армия превосходства»[249] была переосмыслена в виде тяжелых дивизий, сочетавших «большую пятерку» систем вооружений — танк M1 «Абрамс», вертолеты «Блэк Хок» и «Апач», зенитные ракетные комплексы «Пэтриот» и боевую машину пехоты «Брэдли». [5] Хотя конец 1970-х и 1980-е годы имели также глубокое ядерное измерение, фокусирование в Армии и ВВС США на «Воздушно-наземном сражении» возродило профессиональное ядро и направленность сухопутных войск, которые, в свою очередь, финансировались за счет щедрых рейгановских оборонных бюджетов.

По некоторой иронии судьбы, фундамент для нарратива о спасении провалившейся стратегии в Ираке с помощью апологетов противоповстанчества был заложен очевидным оперативным успехом обычных вооруженных сил в операции «Буря в пустыне» в 1991 году. Хотя Армагеддон в Фульдском корридоре в качестве прелюдии к ядерной войне, к счастью, до 1989 года так и не случился, война в Персидском заливе 1991 года убедила военных, что они были правы, организовавшись вокруг объединенного, централизованно спланированного комбо «большие батальоны плюс воздушная мощь равно “шок и трепет”»[250], даже если иракский противник, солдат-двухгодичник, плохо оснащенный худшей по качеству советской техникой и несовершенной доктриной, был не особо силен, а конечная игра оказалась исковерканной. [6] Танковое сражение на «73 Истинг», этот новый Курск, случившийся 26-го февраля 1991 года, казалось, должен был свести на нет следы Вьетнама и предоставить боевое крещение «Воздушно-наземному сражению» применительно к Ближнему Востоку[251].

Но, как блестяще показал Эндрю Бачевич, для группы оборонных интеллектуалов ставших вскоре влиятельными в годы, предшествовавшие 11-му сентября 2001 года, «Буря в пустыне» в 1990–1991 годах стала яркой демонстрацией ограниченности послевьетнамских реформ в оборонной сфере как по оперативным, так и по политическим причинам. Во-первых, оперативный фокус на продолжительных предварительных воздушных бомбардировках с последующим вторжением 540 тысяч солдат, организованных вокруг бронетанковых соединений, представлял собой ремейк «Битвы за выступ»[252], но только в песках. Ортодоксальные, неповоротливые генералы игнорировали потенциально трансформирующие технические новшества, такие как дальнобойное высокоточное оружие и информационные системы, которые могли бы разрушить командование и управление войск противника и развернуть настоящий блицкриг, ставший возможным благодаря великолепным боеприпасам, волшебной баллистике и превосходному управлению. Задача адаптации Вооруженных сил США к информационному веку путем инициирования «Революции в военном деле» (РВД)[253], как ее не совсем корректно стали называть в начале 1990-х годов, была решена в Пентагоне Управлением общих оценок и Эндрю Маршаллом, — одним из первых лиц корпорации RAND и неизменным представителем высшего эшелона американской военной мысли. Убежденный в 1980-х и 1990-х годах в том, что Советы и их преемники, несмотря на распад СССР и Организации варшавского договора, могут превзойти Соединенные Штаты в будущем Пёрл-Харборе, Маршалл финансировал исследования для изучения межвоенных сценариев, демонстрировавших, как немцы, совершившие блицкриг, смогли воспользоваться технологическим преймуществом и выработать эффективные оперативные решения для достижения «всеобъемлющего господства» над незадачливыми поляками и французами в 1939–1940 годах. Однако любой, кто удосужился бы дочитать эту историю до самого ее конца в 1944–1945 годах, мог бы сделать вывод, что вера в технологии как замену стратегии ведет к перенапряжению и поражению. Однако зачем портить праздник РВД? Революция в военном деле также предложила технологическое зеркало концепции Мао и противоповстанчества, сознательно исключавшее стратегию в пользу теории победы, согласно которой победит тот, кто захватит приз с помощью единственного, высшего средства (совокупности народа и технологий).

Идея замены технологий на людские ресурсы, чтобы сделать дивизии более легкими и смертоносными, вряд ли была новой — на самом деле, архитекторы «Армии превосходства» 1970-х годов обнаружили, что технологическая модернизация порождает свои собственные логистические, организационные и бюджетные требования, которые могут идти вразрез с такими желательными атрибутами, как легкость, маневренность, экономичность и гибкость. Одержимость Командования боевой подготовки и разработки доктрин «Воздушно-наземным сражением» также не казалась особенно актуальной для задач, возникших после окончания Холодной войны — иррегулярные войны; операции, отличные от войны; конфликты низкой интенсивности были отодвинуты на второй план, причем настолько, что некоторые задавались вопросом, а считает ли армия иррегулярные войны «законной формой конфликта». [7] В то время как микроинтервенции на Фолклендах (1982 г.), в Ливане (1982–1983 гг.), Гренаде (1983 г.) и Панаме (1989 г.) продемонстрировали необходимость в наличии экспедиционного потенциала средней дальности, так называемые «легкие» дивизии 1980-х годов, организованные на базе высокомобильных многоцелевых колесных машин (HMMWV или «Хаммеры») и противотанковых ракетных установок (TOW), а также их парашютно-десантные комбинации, оказались слишком тяжелыми для быстрого развертывания, и поэтому с доктринальной точки зрения обычно выполняли второстепенные задачи на окраинах континентальных боевых действий. [8]

Но что оказалось еще более важным для формирования доктрины и структуры войск в конце XX века, что предвещало возрождение противоповстанческих действий, — так это то, что в каждом виде Вооруженных сил имелись свои отдельные подразделения сил специального назначения. В сухопутных войсках они включали в себя армейский спецназ, рейнджеров, группы психологических операций и военно-гражданского взаимодействия, а также авиацию. Получившая широкую огласку катастрофа операции «Орлиный коготь», — неудачная попытка спасти американских дипломатов, взятых в заложники в Тегеране в апреле 1980 года, — в сочетании с желанием администрации Рейгана бороться с коммунистическими подрывными действиями в Латинской Америке и других странах, переориентировала интерес на т. н. «конфликты низкой интенсивности», — под этим названием они были известны в Министерстве обороны США в то время[254]. Ничто из того, что произошло в Индокитае, Алжире или Вьетнаме, не поколебало выводов ветеранов Второй мировой войны о том, что силы специального назначения полезны в качестве дополнения к обычным боевым операциям, но не как самостоятельная сила. [9] Казалось бы, провал «Орлиного когтя» должен был подчеркнуть опасность навязывания оперативных решений стратегических проблем, однако, чтобы убедить группу реформаторов в Конгрессе США, представители сообщества сил спецназа, несмотря на возражения начальников штабов, успешно пролоббировали мнение о том, что спецназ «неправильно» используется обычными военными. Находясь под таким давлением, армия в октябре 1982 года консолидировала силы и средства спецназа, в 1984 году сформировала полк рейнджеров, а в 1987 году положила конец «вавилонскому пленению» сил специального назначения, отделив их от пехоты и создав на базе ВВС Макдилл во Флориде Командование специальных операций Вооруженных сил США (USSOCOM)[255], с его собственным (секретным) бюджетом и с контролем над всеми силами и средствами специальных операций. [10]

Триумф «Революции в военном деле» в стратегической неразберихе 1990-х годов требовал стратегического и интеллектуального контекста. Брайан Линн отмечает, что распад Советского Союза оставил Соединенные Штаты с тем, что некоторые называли «армией-витриной», не имеющей, несмотря на иракскую кампанию 1991 года, ни противника, ни основной задачи. Большие батальоны, чрезмерная огневая мощь, громоздкая логистика и доктрина «глубокой войны» не вписывались в новую среду безопасности, состоящую из череды конфликтов низкой интенсивности, миротворчества, оказания гуманитарной помощи и помощи в обеспечении безопасности. После 1989 года в армии сократили 270 тысяч солдат, что усложнило задачу укомплектования и содержания «тяжелых» дивизий даже после начала кампании в Кувейте в 1990 году. Однако, что еще более важно для темы данного исследования, — это то, что критики жаловались, что интервенция в Сомали в 1993–1994 годах представляла собой мини-повтор Вьетнама с мускулистой армией, возглавляемой «недумающим» офицерским корпусом, неспособным скорректировать свои повадки времен Холодной войны для подавления незначительной вспышки хаоса в Могадишо. Офицерам, которым вскоре предстояло стать сокращенными, в военных и командно-штабных колледжах предлагались учебные программы, основанные на примерах Гражданской и Второй мировой войн. Высшее армейское руководство не могло составить целостного представления о том, как будет выглядеть современная война, и поэтому постоянно проводило реорганизацию и «реакронизацию»[256]. [11]

То, что в Вооруженных силах США оказались неспособны определить вѝдение будущей войны, возможно, не стало бы фатальным, если бы не «однополярный мир» и триумфализм «конца истории» начала 1990-х годов, возникшие после победы в Кувейте (самой по себе ставшей кульминацией консервативной реакции на Вьетнам), в которой сочетались фундаменталистская теология, ксенофобия и романтический антимодернизм, утверждавшие, что богатство США в сочетании с непобедимой военной машиной позволит Вашингтону переделать мир по своему образу и подобию. [12] Бачевич отмечает, что связь между фашизмом и машинным веком в межвоенные годы возымела своим современным естественным результатом в 1990-х годах сочетание неоконсерватизма и «информационного превосходства» в экономике и вооружениях как средствах преобразования мира. [13] Такие неоимпериалисты, как Макс Бут, Роберт Каплан, Нейл Фергюсон и либеральный интернационалист Джозеф Най, из которых лишь немногие имели реальный серьезный военный опыт, утверждали, что требование международного порядка вынуждает Запад во главе с США вновь взять на себя «бремя белого человека», предсказывая, что универсальная привлекательность западных ценностей и переносимость демократических институтов заставят благомыслящие незападные народы приветствовать вторжение и оккупацию как освобождение. Чтобы исправить представление об империи как об эксплуатации коренных народов, Фергюсон, талантливый и артистичный историк, стремящийся к известности и политическому влиянию, обращается к прошлому, утверждая взамен, что Британская империя являлась модернизационным предприятием, которое привнесло верховенство закона, свободные рынки, финансовую стабильность и относительно неподкупное правительство в те регионы мира, которые до этого ничего подобного не знали. Повсеместное распространение и квази-универсальное принятие западных моделей цивилизации он объясняет не только их превосходством, но и тем, что империя была глобализационным предприятием, экспортировавшим западные знания и культуру, европейские языки, институты и капитал, конечным результатом которого стало благо для национальных меньшинств и женщин, а также создание через доступ к образовательным и коммерческим возможностям туземной клиентуры оккупации, без которой империя была бы неустойчивой. [14] Такая интерпретация Фергюсона была адаптирована к требованиям времени и представляла собой благотворную мифологию империи, которая должна была стать основой современного противоповстанчества — но которая в значительной степени противоречит научным исследованиям многих поколений, которые фокусировались на культурном разрушении, экономической эксплуатации, расизме и военных репрессиях, лежащих в основе империализма и его «малых» войн. [15]

Вторая проблема «Бури в пустыне» в глазах неоконсерваторов в период между 1991-м и 2001-м годами заключалась в том, что оперативное превосходство на поле боя не привело к стратегическому успеху — легендарная Республиканская гвардия избежала уничтожения в феврале 1991 года во второй решающей битве мифа и саги, иракская армия сохранила свои вертолеты для подавления шиитского восстания, а Саддам удержался у власти во многом потому, что Пауэлл и командующий войсками на театре военных действий Норман Шварцкопф убрали ноги с педали газа в критический момент окончания войны, что перечеркнуло их блестящие действия за несколько недель до этого. Неправильное завершение войны в Персидском заливе вместе с провалом в Могадишо и агонией ограниченных сил в Боснии и Косово убедили неоконсервативный «военный клуб», как его назвал Бачевич, в том, что доктрина Уайнбергера-Пауэлла о подавляющем применении обычных вооруженных сил с последующей быстрой «стратегией выхода» в постсоветскую эпоху устарела. Военные, которые мучительно и долго восстанавливали свой авторитет в обществе, делая упор на реабилитацию обычных вооруженных сил и исключая гражданских лиц из процесса принятия важных решений в военное время, на самом деле являлись коллективом несмелых ортодоксальных мыслителей, несведущих в трансформационном потенциале военной силы в эпоху после Холодной войны. [16] Распад СССР предоставил Соединенным Штатам свободу действий, чтобы переделать мир по своему образу и подобию в этот однополярный момент, который, казалось, вновь возник после террористических атак 11-го сентября 2001 года, — если только не в тот момент, когда Пол Вулфовиц[257] впервые предложил такую стратегию безопасности в начале 1990-х годов.

Сторонники «Революции в военном деле» краснобайствовали о том, что быстрые, синхронизированные атаки, направляемые высокоточными кибертехнологиями, развеют туман войны, подвергнут противника воздействию подавляющей силы в решающий момент и таким образом реализуют революционные цели Глобальной войны с терроризмом[258], прописанные в Стратегии национальной безопасности 2002 года. К сожалению, Линн приходит к выводу, что наставление FM 1: Сухопутные войска 2001 года, и Вѝдение того же года, в котором якобы были изложены основополагающие принципы РВД, представляет собой не более чем каскад клише. [17] Однако неоконсерваторы считали, что американские вооруженные силы утратили способность адаптироваться в меняющейся стратегической обстановке, хотя, как представляется, они оказались не в состоянии оценить степень, в которой вооруженные силы уже внедрили современные технологии в существующие силы и боевые возможности. [18] События 11-го сентября 2001 года и объявление Глобальной войны с терроризмом, этой войны без конца и края, дали возможность гражданским лицам из оборонного ведомства во главе с Дональдом Рамсфельдом и Полом Вулфовицем разрушить ауру стратегического детерминизма и сдержанности, основанной на послевьетнамском чувстве вины, окружавшую Колина Пауэлла как политическую фигуру и выразителя военного профессионализма в американской демократии. Их цель заключалась в том, чтобы заставить толстокожих военных построить гибкую, компактную, подвижную, технологически совершенную армию для достижения полной победы. Скорость и легкость, с которой горстка военнослужащих спецназа при поддержке воздушной мощи и в союзе с местными полевыми командирами свергла Талибан в Афганистане в конце 2001 года, казалось, подтвердила все предположения неоконов и сторонников «Революции в военном деле». [19]

Специалист по обороне и доверенное лицо Белого дома Элиот Коэн в своей, оказавшей огромное влияние, книге «Верховное командование» 2002 года утверждал, что успех великих гражданских лидеров военного времени — Линкольна, Клемансо, Черчилля и Бен Гуриона — заключался в том, что они навязывали свою волю зачастую робевшим или лишенным воображения военным лидерам. [20] Трудно сказать, насколько взгляды Коэна в стиле «война слишком важна, чтобы оставлять ее на откуп генералам» были влиятельными в Пентагоне в 2002 году, но они определенно обеспечили историческую весомость кампании по преодолению озабоченности кадровых военных в высших эшелонах командования по поводу недостаточного финансирования кампании «Иракская свобода» в 2003 году, проводимой командой по вопросам национальной безопасности Джорджа Буша. Подобно серийным убийцам, которые настаивают в суде на том, что они компетентны вести собственную защиту, Рамсфелд и Вулфовиц стали худшим кошмаром для высокопоставленных профессиональных военных. Словно вернулся призрак Роберта Макнамары, чтобы проиграть еще одну войну, вмешиваясь в профессиональную сферу стратегической и оперативной компетенции военных. Коэн возглавил хор оборонных интеллектуалов, не все из которых были неоконсерваторами, опасавшихся, что привязанность армии к ведению обычных боевых действий в рамках ограниченной войны является симптомом окостенения и бюрократизации вооруженных сил. Это также могло предвещать начало формирования авторитарной корпоративной культуры, усиленной отменой военного призыва, затянувшейся обидой на «предательство» Вьетнама, недоверием к политикам и презрением к гражданскому обществу, которое военные считали недостойным вооруженных сил, защищавших его, но профессионально и этически его превосходящих. В совокупности эти установки могли бы сделать вооруженные силы ожесточившимися, несговорчивыми, не желающими брать на себя руководство и не обладающими воображением, чтобы адаптироваться к изменяющейся оперативной обстановке, как это случилось после окончания войны в Индокитае и стало особенно заметно при Клинтоне в качестве главнокомандующего в 1990-х годах. [21]

И действительно, conoscenti[259] обороны опасались, что сокращение числа членов Конгресса, прошедших военную службу, и послевьетнамское угасание экспертизы Демократической партии в области обороны, связанное с уходом из жизни сенаторов Джексона, Стенниса и Нанна, как области парламентского мастерства в сочетании с республиканизацией офицерского корпуса и передачей многих военных задач гражданским подрядчикам может привести к ослаблению демократического гражданского конституционного контроля и подрыву военного профессионализма наряду с усилением политизации и кастовости среди офицеров. С этой точки зрения, американские военные сами подставили себя под неоконсервативный РВД-переворот, поскольку их все более политизированная позиция по национальным вопросам, — к примеру, вынуждение президента Уильяма Джефферсона Клинтона в марте 1993 года отказаться от своей инициативы «геи в армии», поддержка (в основном республиканских) политических кандидатов и, наконец, открытый бунт в ходе избирательной кампании 2006 года из-за тупиковой ситуации в Ираке, — разрушили строго профессиональный барьер, воздвигнутый в 1980-х годах и стóящий вне политической борьбы.

По мнению многих внимательных наблюдателей за «мозгами армии», уход военных из политики после Вьетнама не был компенсирован повышением их профессиональной компетентности, как это наблюдалось в предыдущую эпоху XX века. Вместо этого офицеры, сосредоточившись на «компостировании билетов», превратились в несклонных к риску, «только призывающих к действию» самодовольных антиинтеллектуальных карьеристов. С начала 1990-х годов и по настоящее время в особенности, военные и командно-штабные колледжи заменяют стратегическое образование «игрой слов», заимствованной в значительной степени из бизнес-школ или голливудских киностудий. Скандалы, последовавшие с началом войны в 2001 году — инцидент с «дружественным огнем» по Пэту Тиллману[260]; «пленение» и «освобождение» Джессики Линч в стиле спилберговского «Спасения рядового Райана»[261]; вынужденная отставка генерал-майора Антонио Тагубы после того, как он квалифицировал события в тюрьме Абу-Грейб как военные преступления; неадекватное обращение с ранеными ветеранами в военном госпитале Уолтера Рида — вызвали рефлекс институциональной круговой поруки и сокрытия фактов под сукном. Отсутствие руководящей поддержки со стороны старших генералов, не желавших противостоять издевательствам Рамсфелда в Пентагоне, в свою очередь, сдерживало инициативу подчиненных в Ираке. Насколько же это отличалось от поколения Второй мировой войны, которое, по словам Ричарда Кона, продемонстрировало «замечательный успех до и во время Второй мировой войны в создании и реализации стратегии в самой большой и сложной войне в истории человечества». Несмотря на то, что «замечательный успех» Джорджа Маршалла и Дуайта Эйзенхауэра в 1941–1945 годах основывался на истощении Вермахта Красной армией, а также настойчивом требовании Рузвельта, сделанном по указанию Черчилля, чтобы американцы сначала научились воевать в Средиземноморье, поскольку в 1942–1943 годах они были не готовы к «прайм-тайму» в Северной Европе, Кон считает, что энергия американских офицеров в недавнем прошлом и настоящем сосредоточена исключительно на управлении громоздкой и шаблонной организацией. «Результатом стало увядание стратегии как центрального направления деятельности вооруженных сил, что проявилось в непрерывной череде военных проблем». [22]

Теракты 11-го сентября продемонстрировали уязвимость Америки и заставили умолкнуть голоса, предостерегавшие от «столкновения цивилизаций» и проявления неоконсервативного авантюризма на глобальных минных полях национальных, племенных и религиозных конфликтов. После 11-го сентября 2001 года штаб Командования специальных операций ВС США, и подчиненные ему силы были увеличены примерно до 50 тысяч человек, бюджет вырос более чем на треть, а само Командование осуществило враждебное поглощение военизированных функций ЦРУ. [23] История о том, как в своей совокупности — мачизм Республиканской партии и очевидная любовь к войне; [24] неоконсервативная культурная спесь; односторонний порыв Джорджа Буша-младшего и, возможно, другие его качества личной и профессиональной неадекватности; направляемая «Революцией в военном деле» вера в превентивную войну; героический дух и воинские ценности американских военных [25] — все это вместе привело к операции «Иракская свобода» в 2003 году, не так часто рассказывается. Хотя, как могут возразить реалисты, Саддам был непривлекательным, но необходимым элементом региональной стабильности на Ближнем Востоке, а обвинения в том, что он якобы вынашивал ядерные амбиции, казались хорошо информированным критикам политики и стратегии США в 2002 году причудливыми, доводы в пользу интервенции было трудно перебороть на моральном уровне, тем более что волшебники от РВД в аналитических центрах Пентагона и в пределах вашингтонской окружной дороги обещали быстрый и безболезненный процесс с радостным завершением по образцу вторжения в Панаму в 1989 году. Рамсфелд и Вулфовиц отвергли потребность в громоздких силах и средствах, приведенную в оценках начальника штаба сухопутных войск Эрика К. Шинсеки, чья защита доктрины Уайнбергера-Пауэлла сопровождалась политическим самоубийством самого Пауэлла по случаю бессмысленной попытки последнего доказать Совету Безопасности ООН существование иракского оружия массового поражения.

Рамсфелд, в свою очередь, руководил вторжением в Ирак недостаточно мощных, чрезмерно механизированных сухопутных войск, оказавшихся не готовыми к исполнению роли констебля, как только в апреле 2003 года возникли беспорядки, и к решению последующих задач по оккупации, стабилизации и борьбе с повстанцами. В своем бестселлере «Азартная игра», продолжении не менее яркой книги «Фиаско», лауреат Пулитцеровской премии журналист газеты WashingtonPost Том Рикс создал «коиндинистский» нарратив о том, как генерал Дэвид Петреус и группа интеллектуалов из оборонного ведомства, как в униформе, так и без нее, разработали стратегию «Усиления», чтобы спасти провалившуюся коалиционную стратегию в Ираке. Действие книги «Азартная игра» разворачивается в иракском городе Хадита 19-го ноября 2005 года, в тот день, когда отделение американских морских пехотинцев, отреагировав на подрыв самодельного взрывного устройства, убившего одного из их сослуживцев, начало серию убийств, в результате которых за считанные минуты погибли двадцать четыре иракца. Тот факт, что среди них были женщины и дети, ставит под сомнение алиби морпехов, которые списали гибель гражданских лиц на СВУ и последовавшую за этим перестрелку с повстанцами в домах, стоявших вдоль дороги. В итоге восьми морским пехотинцам были предъявлены обвинения в различных преступлениях — от убийства до халатного исполнения служебных обязанностей. Позднее обвинения были сняты.

В то время этот инцидент привлек большое внимание как американской, так и коалиционной общественности, уставшей от людских, денежных и моральных потерь, связанных с войной в Ираке. После скандала с жестоким обращением с интернированными в Абу-Грейб журналисты решили сравнить Хадиту с Милаем, — убийством сотен вьетнамских гражданских лиц в марте 1968 года солдатами печально известной дивизии «Америкал» — и хотя комментаторы разошлись во мнениях, действительно ли Хадита стала «Милаем Буша», исследования показали, что нарастающая спираль насилия в Ираке привела к тому, что отношение американских солдат к иракским гражданским лицам, многие из которых считались пособниками повстанцев, стало более грубым. Пропасть недоверия и враждебности, разверзшаяся между коалиционными силами и иракским гражданским населением, поставила под угрозу миссию США в этой стране. «В 2005 году Соединенные Штаты были близки к тому, чтобы проиграть войну в Ираке», — заключил Рикс. [26] Ситуация серьезно ухудшилась в июле 2006 года, когда шиитские ополченцы начали нападать на суннитские кварталы, а сунниты, усиленные боевиками «Аль-Каиды», наносили ответные удары с помощью автомобильных бомб.

Взяв страницу из сценария ревнителей противоповстанческой борьбы в прошлом и настоящем, Рикс составил список причин поражений в «малых» войнах, начиная с сохранения образа мышления традиционной войны в коалиционных войсках, для которых борьба с повстанцами «являлась просто лозунгом». То, что институциональные патологии, приведшие к «проигрышу» во Вьетнаме, вновь проявились в Ираке, не стало сюрпризом, учитывая привязанность американских войск к «доминирующей американской военной традиции, которая склонна рассматривать войну только как сражения между обычными вооруженными силами различных государств». Дневные зачистки и моторизованные патрули, осуществляемые с крупных передовых оперативных баз, известных как «супер-ПОБы», оснащенных всеми удобствами, предлагали стратегию «отступления на месте». Вооруженные силы США, в которых доминировали самоудовлетворенные генералы-карьеристы, не задававшие сложных вопросов, одержимые идеей «защиты сил» и не обладавшие воображением для выработки более инновационных решений, перестали быть «обучающейся организацией». «Американская традиция также склонна пренебрегать уроком, неоднократно усвоенным в десятках войн XX века, и состоявшим в том, что способ победить повстанческую кампанию заключается не в нападении на врага, а в завоевании и защите народа», — считает Рикс. [27] Ирак в 2005 году выглядел точно так же, как и Вьетнам, только без напалма и «Эйджент Оранж».

Сюжетная линия Рикса, подражающая журналистам, которые уже давно объединились с колониальными солдатами в борьбе за общественное мнение у себя дома с легко узнаваемым составом героев и злодеев и счастливым концом, выглядит следующим образом: по мере того, как летом 2006 года ситуация в Ираке ухудшалась, сопровождаясь этническими чистками и стремительным ростом числа нападений на американские войска, президент Джордж Буш-младший все настойчивее требовал изменить стратегию, согласно которой внутренняя безопасность в стране возлагалась на иракскую армию и полицию. Сделать это оказалось непросто, пусть даже «иракизация» войны и пользовалась поддержкой вице-президента Дика Чейни, министра обороны Дональда Рамсфелда и выбранных ими военачальников. [28] Но помощь в виде группы офицеров-индивидуалистов и их динамичного лидера, генерала Дэвида Петреуса из Командования TRADOC сухопутных войск США, расположенного в Канзасе, куда генерал отправился после своей первой иракской командировки, была уже на подходе. Пока в 2006 году Ирак тлел, Петреус руководил подготовкой нового руководства по борьбе с повстанцами, наставления FM 3-24, которое было опубликовано в декабре 2006 года. В феврале 2007 года Петреус вернулся в страну со своей группой командиров и 20 тысячами военнослужащих, чтобы «усилить» «супер-ПОБы» и насытить весной 2007 года багдадские кварталы небольшими сторожевыми заставами, минно-взрывными заграждениями и дорожными блок-постами.

Нарратив «коиндинистов», закрепленный Риксом, заключается в том, что, когда в период с 2004 по 2006 год потерпела неудачу «Революция в военном деле», «парни Петреуса» пришли на помощь с самоблагоговейной доктриной обновленного американского способа ведения войны в XXI веке, — но которая на самом деле была основана на империалистическом романтизме XIX века и порнографической зацикленности на стратегических преимуществах сил специального назначения, которым со времен апогея забытого «дела “зеленых беретов”» 1969 года удалось провести ребрендинг и перепозиционировать себя в качестве белых рыцарей американской исключительности. Но что не так с этой картинкой?

Во-первых, в книге утверждается, что насилие по отношению к населению исторически являлось центральным элементом тактического подхода к разрешению конфликта, который превращает «послушные и пересчитанные массы людей» в центр ведения войны и который стремится высвободить противоповстанцев от правовых норм и гражданского контроля, которые применяются в обычных конфликтах. [29] Ну и как же тогда реагировать на соблазнительный, исторически перевернутый сценарий Рикса, в котором Петреус приходит на помощь провалившейся стратегии США? Для начала можно спросить, что именно Рикс подразумевает под «проигрышем войны в Ираке». Первоначальное обоснование причин войны — наличие оружия массового поражения, сотрудничество Саддама Хусейна с исполнителями терактов 11-го сентября 2001 года и стремление превратить Ирак если не в ударную волну, то хотя бы в маяк демократии на Ближнем Востоке — утратило смысл уже в конце 2003 года и к 2004 году, несомненно, это стало очевидно всем. «Усиление» началось слишком поздно, чтобы спасти надежды республиканцев на выборах 2008 года, оно также не дало иракским политикам времени сформировать правительство. Так какую же именно политическую и стратегическую цель преследовало «Усиление»?

Далеко не являясь стратегией победы в Ираке, противоповстанчество в контексте 2005–2006 годов предлагало лишь последние обещания стратегического ренессанса после доктринальных разочарований «Воздушно-наземного сражения» и особенно «Революции в военном деле». Очевидная противоречивость последней как руководства для выработки политики и стратегии не привлекала в мирные 1990-е годы достаточной критики и анализа, а в иракской кампании 2003 года провалилась со сногсшибательными последствиями, — несмотря на все заявления ее твердолобых фанатов. Возрождение противоповстанчества заполнило стратегический вакуум в Багдаде в лучшем случае системой грандиозных тактик при отсутствии большой стратегии, и прикрыло военно-гражданский кризис лидерства в Вашингтоне пустыми обещаниями выиграть время, чтобы иракцы смогли примирить свои политические и религиозные разногласия. Противоповстанчество казалось глотком свежего воздуха в Вашингтоне, уставшем от вулфовицкого высокомерия и неправильного рамсфелдского прочтения Германа Кана[262], а также «известных неизвестных» — как и «неизвестных неизвестных». В политическом плане новая доктрина была предложена как смутно-консервативная демократическая расправа над неоконсервативной концепцией «Революции в военном деле». [30] Тот факт, что республиканцы приняли тот же самый подход к государственному строительству, который они осуждали в начале правления администрации Буша как «социальную инженерию», говорит об их отчаянии после краха РВД, неудачной Глобальной войны с терроризмом и исчезновения вообще каких-либо достижимых интересов и стратегии США в Ираке, кроме как выхода из страны. Возрожденная доктрина, возведенная в ранг большой стратегии, предложила противоповстанчество в качестве подтверждения той идеи, которая ранее среди стратегов находила мало приверженцев — то, что во Вьетнаме можно было бы победить, если бы был принят противоповстанческий подход «более лучшей войны». Сторонники противоповстанчества утверждали, что без Петреуса и его «Усиления» кинохроники вскоре запечатлели бы конец печальной саги «Свободы Ираку» фотографиями вертолета, взлетающего с крыши посольства[263]. [31] И какого еще результата можно было ожидать от группы опасливых, забюрократизированных солдат-восхвалителей обычной войны? Сразу вспоминается Лиотэ, в 1890-х годах обвинявший лишенный воображения, забронзовевший в рутине, карьеристский и политизированный офицерский корпус метрополии в инициировании и сокрытии дела Дрейфуса, в то время как креативные колониальные солдаты под руководством Галлиени стали пионерами в создании прорывной тактики «масляных пятен» в Тонкине — похоже, солдаты «больших» и «малых» войн никогда не смогут поладить между собой. [32]

Вторая проблема с нарративом о Петреусе как спасителе заключается в том, что наставление FM 3-24: Противоповстанчество, изданное в декабре 2006 года, не смогло представить план стратегического перелома в Ираке иначе как в виде сборника предсказуемых банальностей о требованиях к «легитимности» и «эффективному управлению», взятых из британской теории «с поправками на современный контекст». [33] По мнению Эндрю Бачевича, наставление FM 3-24 предлагает не столько вѝдение «нового американского способа войны», сколько отсутствие войны вообще — формулу победы без сражений Лоуренса и Лидделл-Гарта. Однако сражения и победы в войнах — вот то, чем занимаются солдаты, а отнюдь не «вооруженной социальной работой»! По мнению Бачевича, противоповстанчество отражает стратегическое замешательство, которое в последнее время овладело интеллектуалами оборонного ведомства в США в связи с затянувшейся Глобальной войной с терроризмом. Формула победы в наставлении FM 3-24 сводится к «имперскому поддержанию порядка в сочетании с раздачей милостыни». Но его истинной целью, надо сказать, было узаконить культ личности Петреуса, дискредитируя усилия его «конвенциональных» предшественников — и фактически отвергая идею о том, что традиционная война будет играть какую-либо значимую роль в имперской миссии Соединенных Штатов или в национальной безопасности tout court[264]. [34]

Несмотря на все разговоры о «культуре» и страницы, заполненные историческими примерами, историк Эдвард Люттвак, хорошо знакомый с деятельностью Министерства обороны США, считает устав FM 3-24 одновременно и культурно наивным, и исторически избирательным, вплоть до преднамеренного обмана. «Христиане», выступающие за демократический консенсус, редко встречают в исторически разобщенных исламских обществах сочувственное внимание. Пропаганда прав женщин как часть пакета модернизации, и даже участие женщин в борьбе с повстанцами, за что выступают Галюла и Килкаллен, [35] вызывает обратную реакцию и недовольство. Признания в альтруистических намерениях неизбежно вызывают скептицизм у народов, ранее сталкивавшихся с западным колониализмом и оценивающих все действия под тенью непоколебимой поддержки Соединенными Штатами Израиля и сионистов. «Развитие» часто открывает путь к коррупции и расточительству, а коллаборационисты неизменно рассматриваются как оппортунисты и аутсайдеры, каковыми многие из них на самом деле и являются. Сбор разведданных для выявления и уничтожения повстанцев — аспект противоповстанческой борьбы, который рассматривается в наставлении FM 3-24 довольно подробно, — не является противоядием от политических и стратегических проблем. С учетом того, что «убедительные модели успеха в победе над повстанцами военными средствами» исторически сочетают в себе различные формы официально узаконенного «террора», включая концентрацию населения, контроль за поставками и распределением продовольствия, узаконенную сопричасность в осуществлении интернирования и пыток, разрушение домов, натравливание одной социальной группы, племени или фракции на другую и так далее, то устав FM 3-24 представляет собой обратную эволюцию в доктрине противоповстанческих действий, «от сомнений 1950-х годов к уверенности 1890-х годов». По мнению Люттвака, этот руководящий документ не предлагает никакой стратегии успеха, а является лишь сборником практических приемов, процедур и тактик, в котором не учитывается тот факт, что повстанцы — это политическое явление; и как таковые, «его предписания в конечном итоге практически бесполезны и равносильны своего рода халатности». [36]

И действительно, сделанное в нем основополагающее предположение о «войне, ориентированной на население» идентично предположению Мао — что сотрудничество с населением является как необходимым условием, так и определяющим фактором победы в народной войне. Килкаллен определяет противоповстанческую войну как «соревнование с повстанцами за право и способность завоевать сердца, умы и согласие населения»[265]. [37] Такое обобщение исторически неточно. Победу в «малых» войнах/повстанчестве определяли лучшие стратегии, лидерство, принуждение и различные привходящие обстоятельства, а вовсе не поддержка населения. Возрожденная доктрина борьбы с повстанцами также является противоречащей постулатам Клаузевица, поскольку в своем детерминизме она отрицает интерактивную природу конфликта, проявляющуюся в столкновении силы воли, случайностей и гнева конфликтующих сторон, как на дуэли. Наконец, наставление FM 3-24: Противоповстанчество оказалось излишним, поскольку армия последних десятилетий XX века была одновременно и быстроразвертываемой, и гибкой, а американские солдаты обладали интеллектуальной базой, позволившей им адаптироваться к меняющейся природе конфликта как минимум за восемнадцать месяцев до появления этого документа на прилавках книжных магазинов.

Согласно официальному историку Армии США Джону Слоану Брауну, общая эволюция боевых действий в иракской кампании 2003 года происходила следующим образом. Начиная с 2002 года, наращивание сил на театре военных действий происходило гораздо быстрее, чем во время «Бури в пустыне» десятилетием ранее, благодаря заблаговременно размещенным запасам материальных средств, улучшению морских и воздушных перевозок, наличию более легких частей и подразделений, а также заранее отработанного боевого развертывания, что означало, что «тяжелые» дивизии в некоторых случаях опережали десантников, прибывавших на театр военных действий. Качественное улучшение огневой мощи означало, что наступление на Багдад можно было предпринять с меньшим количеством войск, чем во время «Бури в пустыне». Учитывая сочетание задач, которые потребовалось решать в Ираке, наиболее гибкими и адаптируемыми частями оказались бригады на боевых машинах «Страйкер», введенные генералом Шинсеки. «Легкие» и воздушно-десантные части были усилены бронетехникой и вертолетами из заранее подготовленных складов. Главными просчетами вторжения оказались недостаточное обеспечение грузовым автотранспортом (как у Вермахта в русской кампании), из-за чего наступающие очень быстро оторвались от баз снабжения в Кувейте, и ненадежные гражданские подрядчики. После окончания вторжения применение модульной организационной структуры, распределенной логистики и компьютерного отслеживания запасов стало одним из примеров успеха «Армии превосходства», — несмотря на то, что колонны снабжения стали особенно излюбленной целью повстанцев (боевое развертывание в Афганистане, в свою очередь, предполагало иную комбинацию перебрасываемых по воздуху сил специального назначения и обычных войск). Однако в официальной истории сухопутных войск этапы развертывания и вторжения были названы «впечатляющими демонстрациями экспедиционного проецирования силы». С оглядкой на опыт 1991 года, все это, безусловно, верно на тактическом и оперативном уровнях, однако на уровне стратегии все оказалось более или менее бессмысленным. С другой стороны, хотя в апреле 2003 года Багдад быстро пал в ходе обычной кампании маневренной войны, доктрина «Шока и трепета» не оправдала тех заявлений, которые тиражировались в прессе. Но все же, несмотря на то, что «Революция в военном деле» оказалась незавершенной, кибернетические технологии значительно улучшили командование и управление, GPS-навигацию, связь, проведение разнородных операций и логистику, а также позволили американским войскам быстро адаптироваться к изменениям в тактике и расположении противника. Высокоточное оружие позволяло наносить удары сквозь песчаные бури и точно определять тепловые сигнатуры иракских транспортных средств, скрывавшихся в городских районах или растительности. В итоге операция «Свобода Ираку» в 2003 году позволила захватить бóльшую территорию, чем во время «Бури в пустыне» в 1991 году, с вдвое меньшим количеством войск и примерно с одной третью потерь. [38]

Триумфализм от выполнения задачи по захвату Багдада в апреле 2003 года сошел на нет к весне 2004 года, когда атаки на линии снабжения переросли в полномасштабные шиитские восстания в Садр-Сити, Наджафе и Басре, а в Самарре, Рамади и Фаллудже активизировались суннитские боевики. Разрушение системы правопорядка открыло путь к разрастанию преступных группировок, этническим чисткам, всеобщему сведению счетов, похищениям и захвату имущества. Как мы уже видели, сторонники противоповстанчества жаловались, что повстанцы застали армию и морскую пехоту врасплох и те не знали, как реагировать, но подобное утверждение является преувеличением. Хотя в официальной истории сухопутных войск признается, что на участии в конфликтах низкой интенсивности специализировались только силы специального назначения, а участие линейных подразделений было сосредоточено на верхнем крае спектра вооруженного противостояния, конфликты низкой интенсивности оставались частью армейского тактического репертуара, поскольку операции по обеспечению стабильности зачастую превышали возможности спецназа, — как это происходило в постконфликтных операциях и действиях по укреплению безопасности в Курдистане и Сомали в 1990-х годах. На протяжении десяти лет до начала операции «Свобода Ираку» практически каждая боевая бригада прошла через боевое развертывание в какой-либо «горячей точке», поэтому в составе таких подразделений находились ветераны Курдистана и Сомали, а также операций на Гаити и Балканах. После этого в Центре изучения боевого опыта сухопутных войск США[266] были написаны обзоры действий в ходе этих операций, на основе которых процесс боевой подготовки был адаптирован, и в него были включены сценарии «низкоуровневых конфликтов». В таких частях были освоены основные принципы борьбы с повстанчеством, в 1990-х годах армия периодически обновляла доктрину своих действий в конфликтах низкой интенсивности и начала операцию «Свобода Ираку», подготовив в феврале 2003 года наставление FM2-07: Операции по оказанию поддержки и поддержанию стабильности. [39] Тот факт, что Дэвид Петреус, Джон Нейгл и Г.Р. Макмастер сфокусировали тематику своих докторских диссертаций на борьбе с повстанцами в послевьетнамскую эпоху, свидетельствует о сохранении интереса к противоповстанчеству в годы господства обычных вооруженных сил, когда в числе многих других продолжала действовать школа стратегической мысли и практики по этому аспекту ведения войны.

Ирак, безусловно, не стал свидетельством того, что сухопутные войска и морская пехота США не справились с ролью «обучающихся организаций». Эрик Шинсеки, служивший во Вьетнаме и Боснии, понимал, что оккупационным силам требуется большое количество личного состава, отчасти потому, что ранее Центру военной истории сухопутных войск США[267] было поручено изучить соотношение сил во время двадцати оккупаций, осуществленных США в XX веке, а также «сопутствующие им требования», включающие гуманитарную помощь, поддержание мира, правопорядка и государственное строительство. Но не только оценка Шинсеки, согласно которой для оккупации Ирака потребовалась бы «что-то порядка нескольких сотен тысяч солдат», была отвергнута Рамсфельдом и Вулфовицем — нехватка личного состава стала катастрофической, когда посол Пол Бремер в одностороннем порядке распустил иракскую армию. Это решение, ставшее национальным алиби после 2003 года, также означало, что к и без того жестокой и беззаконной когорте тех, кто сопротивлялся американской/коалиционной оккупации в 2003–2004 годах добавилась проблема демобилизации иракских сил безопасности. Ста девяносто пяти тысяч постоянно сменявших друг друга солдат коалиционных сил с небольшим количеством переводчиков и скудным знанием страны оказалось слишком мало для решения многочисленных задач по охране границ Ирака, поддержанию порядка, созданию базовых структур управления и поддержанию в работоспособном состоянии различных служб в стране с населением в тридцать с лишним миллионов разобщенных душ и едва функционирующей инфраструктурой, разрушенной десятилетиями войны. В 2003–2004 годах ситуация начала скатываться к хаосу, поскольку те, кто поначалу сотрудничал с американцами, были убиты или запуганы, атаки повстанцев становились все более дерзкими, а набранные на местах силы безопасности исчезали или превращались во врагов. В официальной истории признается, что первоначальная реакция сил вторжения на ухудшение обстановки на самом деле только усугубила ситуацию. Структура разведывательных органов, выстроенная «сверху вниз» и организованная для ведения обычных боевых действий, оказалась неспособной обеспечить низовой уровень знаний и информации, необходимых для поддержания стабильности. Поэтому американские солдаты сметали и сажали в тюрьмы молодых людей в стиле «Битвы за город Алжир», в результате чего центры заключения в Кэмп-Бакке и Абу-Грейбе вскоре оказались переполнены и сильно испортили отношения с местным населением. Раздутый центр боевого управления, простирающийся вплоть до ЦЕНТКОМа в Тампе[268], и неуклюжая, ничего не понимающая Временная коалиционная администрация оказались слишком медленной в реагировании на ухудшающуюся ситуацию на местах. С плохо определенными правилами ведения боевых действий, оказавшись в чужой и становящейся все более враждебной среде, американские войска зачастую вначале стреляли, а вопросы задавали потóм. [40]

Тактика повстанцев перед лицом коалиционных сил медленно эволюционировала. Засады на американские патрули выявлялись с помощью тепловизионных прицелов, очков ночного видения, сенсоров и беспилотных летательных аппаратов. И если этот арсенал задействовался в полной мере, результатом обычно становилось уничтожение нападавших, причем не только огневой мощью атакованных войск, но и налетавшими роями подкреплений с GPS-навигацией, стреляющих высокоточными боеприпасами с лазерным наведением. Большинство своих наступательных действий силы коалиции проводили ночью, чтобы избежать освещения в СМИ и в полной мере использовать возможности ночного видения американских войск. Восстания в Эн-Наджафе, Самарре и Фаллудже в 2004 году убедили повстанцев в том, что попытки отстоять территорию против американских войск самоубийственны, и поэтому они все чаще стали использовать самодельные взрывные устройства, в большинстве случаев изготовленные из взрывчатки, взятой со складов саддамовской армии, которые во время вторжения и долгое время после него оставались неохраняемыми из-за нехватки войск. [41] Это усугублялось тем, что в течение первых нескольких недель администрация Буша отвлекала солдат на поиски несуществующих тайников с оружием массового уничтожения. Однако, вопреки утверждениям некоторых, что войска были неспособны к «обучению», военнослужащие быстро приняли меры по защите от самодельных взрывных устройств, включая электронные «глушилки»; наблюдение с помощью дронов; развертывание иракских наблюдателей, снабженных мобильными телефонами; «сетевые» способы изоляции и окружения снайперов и подрывников для их последующего захвата; улучшение подготовки по распознаванию СВУ и борьбе с ними; а также бронирование автомобилей «Хаммер». Криминалистическая экспертиза задержанных на наличие следов взрывчатых веществ и создание обширных баз данных подозреваемых позволили разрушить многие ячейки, что было особенно важно, поскольку растущее разочарование в бесполезности самодельных взрывных устройств подтолкнуло повстанцев к использованию в качестве бомб транспортные средства и индивидуальных террористов-смертников. Эти меры привели к тому, что, хотя число атак с использованием СВУ в период с 2004 по 2006 год утроилось, потери оставались на том же уровне. В отдельных бригадах и дивизиях начали организовывать военизированные группы, набираемые на местах, которые в апреле 2004 года были объединены под названием «Иракская национальная гвардия». И хотя боевой потенциал этих сил был ограничен, они служили своего рода контрмобилизацией, помогавшей оторвать потенциальных рекрутов от повстанцев и частично решить проблему демобилизации отчаявшихся военных бывшей саддамовской армии. [42] Джордж Декер был оправдан, когда обычные воины, которых критики называли неспособными к инновациям и импровизации в смысле гения Клаузевица, доказали, что они знают, как обращаться с партизанами!

Фото 16. Члены поддерживаемого США «Совета по пробуждению соседских патрулей» 28-го августа 2008 г. Критики «Усиления» генерала Дэвида Петреуса в Ираке 2007 года утверждали, что вооружение «Сынов Ирака» — это «жуткий отголосок британской имперской политики» “разделяй и властвуй”», которая подрывает государственное строительство и подставляет суннитских союзников США под репрессии со стороны правительства, в котором доминируют шииты.

Итак, в итоге Армия США утверждает, что: «Переход от обычных операций к нетрадиционным оказался проблематичным, в основном из-за нехватки живой силы, требуемой, чтобы справиться с явно трудозатратными требованиями», — а не потому, что солдатам не хватало тактических навыков для борьбы с партизанами. «Трансформация позволила Соединенным Штатам легко расправляться с обычными противниками и поддерживать ведение длительных масштабных противоповстанческих операций при относительно небольшом числе жертв и малочисленной, комплектуемой на добровольной основе, армии», — заключает историк Армии США Джон Слоан Браун. [43] В своем исследовании адаптации пяти «обычных» батальонов армии США и Корпуса морской пехоты США к асимметричным вызовам после вторжения в Ирак профессор Адъюнктуры ВМС Джеймс Рассел подтвердил вердикт официальной истории о том, что американские подразделения оказались быстро обучаемыми отчасти потому, что доктрина, пусть и «обычная», обеспечивала организационно-методические рамки и общее понимание, на которые опирался личный состав при выработке противоповстанческих компетенций. К тому времени, когда весной 2007 года в ориентированный на противоповстанчество штабной «цирк» прибыл Петреус, американские подразделения уже доказали, что способны переходить от ведения обычных операций к нетрадиционным, спонтанно развивая успешную тактику «малой» войны, что особенно ярко проявилось в городе Анбар, где инновации, начатые в конце 2005 года без особого руководства со стороны вышестоящих армейских начальников и гражданских властей, начали приносить результаты уже осенью 2006 года: «Ни одно из рассмотренных здесь подразделений не получало от вышестоящего штаба то, что можно было бы считать руководящими указаниями на уровне командования, как выстраивать свои операции по борьбе с повстанцами», — пишет Рассел. [44]

Поскольку политика Вашингтона á la Рамсфелд и Вулфовиц, проводимая в парадигме Панамы 1989 года, заключалась в скорейшей передаче ответственности за безопасность Иракским силам безопасности (ИСБ), приоритетом главнокомандующих войсками в стране генералов Джона Абизейда и Джорджа В. Кейси был отвод сил на крупные базы в качестве предварительного условия их общего вывода, а тем временем подразделения должны были разработать тактические меры реагирования на ухудшающуюся ситуацию на местах. «Процесс начался с того, что можно назвать тактической импровизированной адаптацией, когда отдельные командиры реагировали на местные условия, по кругу применяя различные способы использования своих подразделений и техники на поле боя», — пишет Рассел. Например, в Рамади к осени 2006 года американцы начали выходить из супер-ПОБов на небольшие сторожевые заставы, усилив батальонную разведку, увеличив количество пеших патрулей и применяя полицейские методы для поддержания правопорядка, что помогло им лучше прочувствовать местный политический климат. Кроме того, они уже начали работать с местными шейхами над созданием полицейских сил. Эти инновации стали возможны благодаря тому, что в состав обычных подразделений входили высококвалифицированные и образованные солдаты, которыми руководили изобретательные командиры, готовые делегировать полномочия, поощрявшие свободный обмен информацией внутри и между своими организациями, структуры которых они готовы были менять и адаптировать, а также использовавшие цифровые технологии и аналитические методы для повышения эффективности и принятия решений. Ни один из этих специальных методов сам по себе не являлся формулой победы — все зависело от развития более благоприятной политической ситуации и выработки стратегии на высшем уровне и в командовании на театре военных действий, — но Рассел отмечает, что вопреки утверждениям тех, кто впоследствии разрабатывал доктрину противоповстанчества, отсутствие доктрины или структуры для ведения противоповстанческой войны практически не препятствовало адаптации обычных подразделений к задачам борьбы с повстанцами. И такая тактическая и оперативная гибкость проявилась несмотря на то, что американские вооруженные силы были изначально «запрограммированы» на неудачу из-за неспособности администрации Буша сформулировать и скоординировать последовательные политические/стратегические/оперативные цели на национальном уровне и на уровне ТВД, а также выработать план, подкрепленный военно-гражданской структурой для их реализации. [45]

Рикс может возразить, что, показав повстанцам, что они не смогут победить, «Усиление» стало шагом к «устойчивой безопасности». [46] Возможно, так оно и есть, однако Рейчел Шнеллер, представитель Госдепартамента в Басре в 2005–2006 годах, утверждает, что Петреус и компания в значительной степени не имели отношения к событиям, которые разворачивались в Ираке в 2007 году: «Мы часто обманывали себя, приписывая позитивные события в стране нашим собственным усилиям, в то время как вместо этого именно заключение сделок между иракскими политическими партиями и ополченцами в значительной степени способствовало всему, что происходило за пределами “зеленой зоны” и, конечно, за пределами Багдада». Короче говоря, Рикс предлагает историю «Усиления», в которой не учитываются иракцы — эдакая американская склонность к стратегической близорукости, которая наблюдалась и в Индокитае, когда в 1960-х годах из стратегических дебатов зачастую исчезали вьетнамцы. К тому времени, когда началось «Усиление», шиитские эскадроны смерти очистили Багдад и вызвали появление суннитской диаспоры, размеры которой оспариваются, но которая, как минимум, в Иордании, Сирии и Ливане насчитывает более миллиона человек — лагеря беженцев за рубежом избавили от необходимости заниматься в Ираке концентрацией населения. [47] В августе 2007 года ополченцы Садр-Сити заключили перемирие с иракским правительством. Так называемое «пробуждение суннитов», которое сторонники противоповстанчества ставят себе в заслугу, уже происходило до начала «Усиления», и уровень насилия имел тенденцию к снижению. Пробуждение произошло не просто потому, что «Аль-Каида» предъявляла неприемлемые требования к суннитским племенам, а потому, что они испытывали сильное давление со стороны Иракских сил безопасности и шиитских ополченцев. Петреус и его сторонники просто сели в поезд, который уже отошел от станции по меньшей мере за шесть месяцев до этого. Присутствие «Аль-Каиды» в районах суннитских племен преувеличивалось американскими военными, которые, по сути, вооружали «Сынов Ирака» для защиты не от «Аль-Каиды», а от созданного США правительства и его сил безопасности, где преобладали шииты — короче говоря, вооружали гражданскую войну, а не государственное строительство. [48] То, что Рикс не упоминает о том факте, что к 2007 году начали действовать группы Госдепартамента по восстановлению провинций (ГВП)[269] — гражданские специалисты, внедренные в армейские подразделения, — более чем красноречиво. Шнеллер считает, что ГВП «возможно, оказали не меньший эффект, чем само военное “усиление”», поскольку они распространяли экономическую помощь более широко, чем военные, демонстрировали преимущества развития над насилием и помогли смягчить эксцессы политики, которая до сих пор вырабатывалась в основном на оперативно-тактическом уровне. По мнению Шнеллер, книга «Азартная игра» представляет собой неполноценную, чрезмерно милитаризованную, «голливудскую» историю 2005–2008 годов, которая «жертвует точностью» ради сюжетной линии морализаторской сказки и чей эффект заключается в восстановлении порушенного солдатского этоса перед лицом неконтролируемого политического насилия. [49]

Второй критик, сотрудник Лондонской школы африканских и восточных исследований Лалех Халили, верно уловила готическое качество «Азартной игры» как «жуткое эхо британской имперской политики», в рамках которой американские офицеры убедили себя в том, что успех «Усиления» проистекает из концепции племен как «тектонических плит» Ирака. Она отмечает неестественный, даже самоуничижительный ориентализм команды Петреуса в борьбе с повстанцами, вплоть до их восхищения аристократическим антропологом Гертрудой Белл, современницей Т.Э. Лоуренса и aficionada[270] арабов, которая помогала руководить наложением имперской смирительной рубашки Великобритании на Ближний Восток после Великой войны, этого источника многих современных проблем в регионе. Статья «Двадцать восемь тезисов» австралийца Дэвида Килкаллена о противодействии повстанцам являет собой сугубо тактический, лаконичный список, в котором местное население рассматривается как абстракция, подобно двадцати семи приемам Т.Э. Лоуренса, опубликованным почти столетием ранее. [50] Хотя одним из преимуществ такого «культурного» подхода является то, что он не вводит в заблуждение западных людей, проходящих обучение, относительно коренного населения, опасность, как утверждает Патрик Портер, заключается в том, что здесь оно рассматривается как культурно статичные, «архаичные диковинки или средневековые реликты, застывшие в другом времени», чье поведение диктуется культурно обусловленными факторами, такими как вражда, честь или родственные связи, и отказывает им в презумпции рационального расчета выгоды и рисков. [51] Противоповстанческая борьба превращается во вмешательство взрослых на школьный двор с задиристыми детьми. Такие смягченные термины для описания конфликта после 11-го сентября, как «стабильность», «развитие», «государственное строительство» и «демократия», являются лишь прикрытием для завоевательской идеологии «бремени белого человека», и его «цивилизаторской миссии». Повторяя британскую имперскую тактику «разделяй и властвуй», американские офицеры вознаграждали сотрудничающие племена оружием и мешками денег, отказывая в таких льготах племенам «террористическим». По мнению Халили, книга «Азартная игра» — это просто последняя, обновленная часть «Двойного мандата» Лугарда, «нового руководства по имперскому управлению». [52] И, как и в случае с Британской империей, все, что могут оставить после себя усилия США, — это нестабильное и хрупкое государство. И действительно, признавая необходимость обеспечения безопасности, Шнеллер опасается, что Багдад не заинтересован в ее достижении путем демократических переговоров и консенсуса. Скорее, как и в Басре в 2008 году, новое иракское правительство, подобно Саддаму, будет использовать силы, созданные в ходе гражданской войны благодаря помощи США в обеспечении безопасности, для подавления собственного народа. [53]

Но никто, кажется, не заметил, что подтекст «Фиаско» и «Азартной игры» — это Вьетнам со счастливым концом: принц Хэл приходит в себя, изгоняет Толстого Джека и отправляется побеждать при Азенкуре[271]. Как отметил Петреус в своей диссертации в Принстонском университете, одна из проблем противоповстанчества заключается в том, что стратегии «победы без сражений» недостает драматизма решающего исхода, являющегося общей грамматикой войны и ее интерпретации военными профессионалами и гражданским обществом. Если видеоигры с борьбой против повстанцев до сих пор не заполонили рынок, то это только потому, что противоповстанчество воспринимается как медленный, неоднозначный процесс, лишенный драматизма борьбы между добром и злом. [54] «Усиление» американскими войсками иракских городов — это пиар-акция, призванная создать впечатление о том, что американские шансы изменились. [55] Роль Рикса, аффилянта центра новой американской безопасности, вашингтонского «коиндиниста» с Кей-стрит, «укомплектованного влиятельными репортерами», [56] — это роль Крепиневича в куфии. Следуя по стопам других журналистов, дружественных «малым» войнам со времен Бюжо, Рикс призван сделать противоповстанчество привлекательным, представив прибытие Петреуса в Багдад как судьбоносное прозрение американской стратегии, на манер появления Лоуренса в Хиджазе. Для этого он воскрешает в памяти все заезженные, вызывающие чувство déjà vu обвинения в адрес лишенных воображения, бюрократических воинов из «тяжелой армии» и их боссов-кудесников из Пентагона, которых пришлось спасать от поражения пронырливым и ослепительным «солдатам-ученым» с докторскими степенями по истории и антропологии и их лидеру «легкой пехоты» после того, как они, неправильно применив в Ираке практику ранее славных концепций «Воздушно-наземного сражения» и «Революции в военном деле», объявили банкротство. [57] На самом деле, полное повествование о «парнях Петреуса» начинается не с Хадиты, а с ее зеркального отражения — «дела “зеленых беретов”» 1969 года. [58]

Таким образом, более внимательное изучение опыта США в Ираке показывает, что три компонента мифов и легенд, которые все вместе, по мнению, прежде всего, сторонников противоповстанчества, и обеспечили «победу» в Ираке «Усилению» как большой стратегии и американского способа ведения войны — появление в декабре 2006 года устава FM 3-24; решительное переориентирование Петреусом американской тактики на противоповстанчество; увеличение численности на 20 тысяч солдат, чудесным образом наведших порядок весной 2007 года — являются, мягко говоря, неполными. [59] Кроме того, «Усиление», особенно в условиях нарастания «Пробуждения» в Анбаре или курдского сепаратизма, не может соответствовать даже широкому определению государственного строительства. Скорее, эти события 2006–2007 годов просто воскресили тактику «разделяй и властвуй» «малых» войн и имперского правления. А вот что «Усиление» и сделало, так это подчеркнуло пиар- и пропагандистские аспекты «малых» войн, особенно в военно-гражданских взаимоотношениях между имперскими солдатами на местах, их публицистами, журналистами и империалистической читательской аудиторией дома. Как и Лиотэ, «парни Петреуса» оказались пропагандистами, способными забрендировать «малые» войны в эпоху массовой политики. Они мифологизировали кампании, даже когда они происходили в эпоху поляризованной внутренней политики, в которой имперская слава также играла внутриполитическую роль с чествованием военных и их действий очень демилитаризованными гражданскими лицами. Петреус и его клика противоповстанческих полковников с докторскими степенями мобилизовали Командование TRADOC Армии США в качестве рекламной организации для укрепления своего собственного традиционного нарратива о провале управленческой элиты обычных военных, — мнение, которое само по себе является историей, переделанной в своеобразный пример из бизнес-школы, пересказываемый в пустынном камуфляже как пример плохого управления, которое неспособно модернизироваться и применять принципы бережливых «шести сигм» или логистики «точно вовремя». Другими словами, стратегия заменена обучением и доктриной. Устав FM 3-24 предлагает вѝдение стратегического идеализма, подходящего для неоимперской эпохи, в которой реальные источники организованного политического насилия исчезают в огне западных ценностей и благотворного демографического центризма. Авторы FM 3-24 рассказывают старую байку о том, как оказавшиеся на периферии военные, изгнанники из большой армии — солдаты «малых» войн, спецназовцы, противоповстанцы, самозваные индивидуалисты — пытаются раздуть важность своей роли, умаляя значение гарнизонной службы, основ военной организации, которая «не слушается», слишком бюрократизирована, лишена воображения, политизирована, «традиционна», и при этом выдвигают преувеличенные претензии на стратегическое влияние своих навыков.

В ноябре 2012 года формула Дэвида Петреуса о маркетинговых триумфах противоповстанчества путем создания голливудского образа звезды военного искусства потерпела крах в результате безыскусного скандала, связанного со сливом в Сеть персональной информации. Некоторые журналисты недоумевали, как их могли соблазнить на то, чтобы они рекламировали скептически настроенной демократической общественности «жестокое предприятие», включавшее в себя вооружение бандитов и бросание бывших местных союзников на произвол судьбы, подобно тому, как французы поступили с аркѝ в Алжире. Стратегия продаж, основанная на «сокрытии правды, обмане, создании ложного имиджа» путем культивирования тесных, не допускавших внешних контактов, отношений с податливыми СМИ и организациями поддержки, была бы знакома Уолсли, Китченеру, Лиотэ, Леонарду Вуду и Т.Э. Лоуренсу. Используя аналогичные методы, Петреус использовал свое политическое влияние сначала для того, чтобы заставить президента Барака Обаму одобрить «заведомо провальное» афганское «усиление» 2009 года, а затем для создания впечатления о стратегическом прогрессе путем утечки «эксклюзивных документов… которые заставляли генерала думать, что он руководствуется данными, а не идеологией». «[Пола] Бродвелл… была привлекательной упаковкой для продвижения Петреуса и его противоповстанческих идей» и, когда требовалось, — для защиты жестокости его методов путем отвергания «неестественного поведения» афганцев, которые возражали против того, что их дома разрушались, а члены их семей убивались в результате санкционированных Петреусом методов умиротворения[272]. «Еще одна ирония, которую обнаруживает падение Петреуса, заключается в том, что некоторые из нас, журналистов, которые эгоистично считали, что наше освещение Петреуса и его противоповстанческих действий было настолько искушенным, сами того не осознавая, увековечивали мифы», — скорее всего, беспристрастно заключил Спенсер Акерман. Обозреватель газеты NewYorkTimes Морин Дауд понимает, что в противоповстанчестве репутация, сфабрикованная на обмане, быстро превращается в трагедию: «Так много американских детей и мирных жителей Афганистана были убиты и покалечены в войне, которая длилась слишком долго. Это настоящий скандал». [60]

Между тем, титул Британской армии как триумфатора противоповстанчества был еще больше подорван ее действиями в Ираке, где к концу весны 2007 года войска численностью пять тысяч человек сдали свою основную базу в южном иракском городе Басра и, по словам Томаса Рикса, «спрятались в аэропорту». [61] То, что можно смело назвать британским противоповстанческим крахом в Ираке, особенно удивительно, поскольку способность Британии дважды, в 1920 и 1941 годах, с относительной легкостью справляться с восстаниями в этой стране придала ей «уверенность в себе и комфорт в отношении иностранной культуры, полученные в результате многовековой практики искусства солдатской дипломатии и установления связей». [62] К сожалению, британские черты, проявившиеся в Басре, представляли собой сочетание жестокости по отношению к населению, включая пытки подозреваемых, как в Кении, Адене и Белфасте, и тактической и оперативной вялостью. В период с сентября 2006 по февраль 2007 года, когда британцы, наконец, начали операцию «Синбад» с целью отвоевать город у доминировавших в нем банд, племенных и конфессиональных ополчений, контрабандистов и линчевателей, они потерпели полнейший провал, — к разочарованию своих американских партнеров по коалиции, которым некоторое время пришлось терпеть британские разглагольствования о своем превосходстве в противоповстанчестве. [63] «Британские чиновники признались, что не знают, как решить проблему, которую должна была решить операция “Синдбад”», — заключила Международная кризисная группа в 2007 году [64] — вот вам и «самая успешная школа борьбы с повстанцами»! Когда после «Синбада» британцы ушли, генерал-майор Джалил Халаф, начальник полиции Басры, жаловался, что «они оставили мне ополченцев, они оставили мне бандитов, они оставили мне все беды мира»! [65] «В Басре царит беспорядок, а стратегия выхода, которую там пытались реализовать, провалилась», — вторит ему Майкл О’Хэнлон из Института Брукингса. — Для целей будущей иракской политики это пример того, чего делать не следует. Басра позволила далеко продвинуться в пересмотре распространенного американского представления о британских солдатах как о лучших в мире специалистах по борьбе с повстанцами». [66] Не оправдавшие ожиданий британские военные результаты в Ираке настолько разочаровали, что премьер-министр Ирака Нури-аль-Малики отстранил Британскую армию от участия в операции «Атака рыцарей», организованной в апреле 2008 года для восстановления правительственного контроля над Басрой. [67] Военную репутацию Британии не смогли подправить и ее действия в афганской провинции Гильменд в тот же период, когда британские солдаты заключили местное перемирие с силами Талибана и заняли оборонительную позицию. [68] Вина за это была возложена на старших командиров, которые не предупредили министра обороны о том, что армии не хватает войск для проведения операций как в Ираке, так и в Афганистане, как и о недостатке гибкого планирования и плохой разведке. [69]

Полковник Александр Алдерсон, ведущий автор доктрины противоповстанческой борьбы Британской армии 2010 года, считает, что недостатки, продемонстрированные британцами в Басре и Гильменде, начались с того, что после 1994 года армия не смогла интегрировать уроки борьбы с повстанцами в свой подход к проведению традиционных маневренных операций и подготовке к ним, полагая, что в случае необходимости она сможет «переключиться» с ведения обычной войны на противоповстанческую. [70] В 2003 году Басра казалась мирной, что лишило ощущения срочности в создании плана по координации военных операций с национальными и провинциальными властями или подготовке к операциям по обеспечению стабильности 4-го этапа. Ожидая быстрого перехода управления к иракским властям, британцы набирали солдат и полицейских без разбора, без надлежащей проверки, и вскоре обнаружили, что в те самые службы безопасности, на которые они полагались, основательно проникли бойцы конфессиональных ополчений. [71] Однако, как сообщила Рейчел Шнеллер, которая в 2005–2006 годах была представителем Госдепартамента США в Басре, ее коллега из Форин Офиса сказал, что Северная Ирландия научила их тому, что «присутствие солдат на улицах фактически распаляет местное население». Поскольку в Британской армии не смогли придумать никакого «ориентированного на население» решения для поддержания правопорядка, Басра вскоре превратилась в поле боя. [72]

По словам Алдерсона, отсутствие правовой базы для проведения операций привело к нарушению дисциплины и жестокому обращению с населением, что является типичным для противоповстанческих операций. [73] Случаи жестокого обращения в сочетании с малочисленностью войск и высокой текучестью кадров, особенно среди старших командиров, привели к тому, что британцы не смогли выстроить отношения с местными жителями, обеспечить безопасность населения или разработать эффективный план стратегических коммуникаций, и поэтому действовали в условиях разведывательной пустоты и оказались неспособны выявлять и преследовать шиитские повстанческие и преступные группировки, которые заполонили город и проникли в ряды иракских сил безопасности. Британцы по-прежнему были убеждены, что агрессия направлена исключительно против них, в то время как на самом деле, по оценкам, в 2007 году в Басре от всеобщего насилия погибло 20 тысяч иракцев. [74] (Шнеллер отмечает, что «Дворец» в Басре посетили «сотни политиков, государственных служащих, ученых, работников гуманитарных организаций и всех остальных, кто оказался достаточно смел, чтобы войти в наш комплекс», чтобы обратиться к британцам с мольбой действовать, но они были встречены ответом в стиле «пусть иракцы разбираются сами»). Алдерсон признает, что американские военные также столкнулись с подобными проблемами адаптации, но все же смогли их преодолеть, символом чего стало «Усиление» Петреуса 2007 года. Британцы же так и не смогли оправиться от своих первоначальных просчетов по многим причинам, упомянутым выше, но главным образом потому, что армия оказалась «интеллектуально не готова» и не имела «общей философской основы». Алдерсон пришел к выводу, что:

Если бы это был только первый случай, когда повстанцы застали британцев врасплох, после чего они конвульсивно попытались найти ответ, прежде чем пришли к китсоновскому оперативному подходу, основанному на принуждении, то объяснение Алдерсона «случайными обстоятельствами» можно было бы принять. Но именно такой была модель британского противоповстанчества в Палестине, Малайе, Кении, на Кипре, в Северной Ирландии, а в последнее время — в Ираке и Афганистане. [76] Верно и то, что британцы страдали от той же запутанной стратегической обстановки, что и американские войска — с неспособностью администрации Буша сформулировать четкие политические цели в Ираке, неработающей Временной коалиционной администрации и недостатком ресурсов для проведения операций. «Помощь гражданским властям» в Басре провалилась, потому что полиция была коррумпирована, а британцам не хватало знания языка и «культурного понимания». [77] Однако знания языка и понимания культуры не хватало и в Северной Ирландии, где Британская армия медленно, но все же адаптировалась после вопиющих первоначальных ошибок. Столкнувшись со многими из тех же проблем, включая плохое планирование, неадекватную численность войск, идеализированные предположения о сотрудничестве с местным населением и возможностях управления, а также провалы в руководстве, американские войска, как оказалось, смогли оправиться, по крайней мере, тактически, в основном благодаря инициативе, проявленной командирами низовых подразделений. [78]

В этой книге утверждается, что неумелые действия в Басре являются частью схемы, уроки которой Британская армия, похоже, не сможет «выучить» никогда — почти все недостатки, выявленные Алдерсоном, были также признаны в отчете об итогах операции «Знамя» в Северной Ирландии. Британцы называли свои противоповстанческие усилия в Ирландии «рамочными операциями», но под словом «рамочные» они подразумевали «тайные операции», — эвфемизм, означающий «грязную войну». Реальность такова, что у Британской армии нет рамок, нет интеллектуальной системы для решения проблем, возникающих в связи с адаптивными вызовами войны. Конечно, тактика — это плюс, но операция «Знамя» показала, что с повстанцами нужно бороться и на оперативном, и на стратегическом уровне. Как признал полковник Айрон, говоря о Северной Ирландии: «В Британской армии просто не оказалось словарного запаса, чтобы сформулировать план кампании», — вследствие чего она начала разрабатывать концептуальный подход только по мере ее завершения. [79] Два наблюдателя за британскими операциями в Ираке и Афганистане пришли к выводу, что профессионализм Британской армии был скомпрометирован тем, что она «также чрезвычайно замкнута психологически, привыкла выкручиваться кое-как, и не ждать ничего иного». [80] Если в политике шесть недель — долгий срок, то на войне тридцать лет — вечность, в течение которой гибнут люди, истощаются драгоценные ресурсы, теряется время и упускаются возможности. Ни в Белфасте, ни в Басре Британская армия не разрабатывала концепцию. На самом деле, «институционализированная непоследовательность», а не «организационное обучение», возможно, и является единственной видимой общей нитью, проходящей через всю историю британских противоповстанческих операций.

Итак, в конечном итоге британцы потерпели поражение в Ираке, в то время как американцы спасли институциональную гордость, прикрывшись фиговым листком «Уусиления». Но для того, чтобы такая противоповстанческая тактика могла претендовать на звание «нового американского способа войны», мифология «Усиления» не смогла набрать обороты, поскольку лишь немногие мыслящие люди, знакомые со стратегическими проблемами современности, убеждены, что «вооруженная социальная работа» позволяет осуществлять строительство наций за приемлемую цену.

Вопросы, которые призвана решить противоповстанческая тактика, слишком сложны и не поддаются даже политическому решению; в сложной и запутанной среде, где альтруистические мотивы могут быть неверно истолкованы, обобщенные оценки, как известно, ненадежны; определение приоритетов, координация государственных институтов, сбор и поддержание ресурсов для комплексного подхода слишком сложны; а противоповстанческие миссии проводятся там, где у западных держав мало жизненно важных или иных интересов, и где евангелическое распространение западных норм и традиций остается несбыточной мечтой. Они порождают слишком большую нагрузку на социальную структуру участвующих в них государств, особенно в демократических странах, но и в тоталитарных тоже (например, как это происходило в Европе времен гитлеровской Оси и в странах Организации варшавского договора). Операции против повстанцев вынуждают демократические страны идти на компромисс с теми самыми свободами и ценностями, которые они призваны экспортировать за рубеж. Продвигаемое как средство придания нового импульса Вооруженным силам и государству, и обновления через стратегический идеализм, который одновременно слеп к более глубоким побудительным силам войны в их измерении политической цели, случайности, ненависти и гнева, противоповстанчество портит альтруистическое самовосприятие наций, когда в реальности военные институты ради достижения победы полагаются на пытки и концентрационные лагеря — процесс, который заставляет морально деградировать и зачерстветь любого военного профессионала, превратив его в палача. «Война среди людей» делает гражданское население главной целью ведения этой войны; а аргумент, что противоповстанчество является отдельной категорией войны, требующей особых навыков и приостановления действия законов войны — или законов tout court — потому что с террористами нельзя обращаться как с законными участниками боевых действий, а гражданские законы и суды неадекватны для борьбы с ними, — это попытка освободить борьбу с повстанцами от юридических ограничений надлежащей правовой процедуры, присущей западной политической культуре. Военные организации также далеко не убеждены в правоте утверждения о том, что противоповстанческая деятельность — это отдельная категория военных действий, которая служат чему-то бóльшему, чем просто особым интересам отдельной подкатегории военных, до сих пор в порыве своего недовольства существовавших на задворках армейских институтов. Напротив, война — это мероприятие, которое ведется на нескольких уровнях, в зависимости от противника, географии и политической ситуации, не говоря уже о ценностях и политической культуре воюющего национального государства и традициях армии, участвующей в конфликте. Война есть война!