Противоповстанчество

6. Вьетнам, противоповстанчество и американский способ ведения войны

Если Галюла и Алжирская война и пережили в начале XXI века невероятное воскрешение, то это случилось только потому, что этот трагический эпизод послужил преамбулой к настоящему незаканчивающемуся делу, до сих пор вдохновляющему ревивалистов[194] противоповстанчества: поражению США во Вьетнаме. В основе утверждений «коиндинистов» о том, что победа саботируется молчаливыми антипротивоповстанческими тайными сговорами, которые организовываются среди лишенных воображения военных обычных вооруженных сил, испытывающих бюрократическую привязанность к своим интересам большой войны, трусливых политиков и широкой общественности, чья стойкость к жертвам, необходимым ради национального величия, ослабла под влиянием демократических институтов, разъедающих народную волю, лежат аргументы в стиле «на своем фронте мы победили».

У американских военных существует аллергия на противоповстанчество, — по крайней мере, так гласит общепринятая мудрость. Тема эта, возникшая сразу после Вьетнама в качестве механизма возложения вины за поражение в Юго-Восточной Азии на командующего силами США во Вьетнаме в 1964–1968 годах Уильяма Уэстморленда и его окружение из конвенционально настроенных офицеров, была подхвачена в 1990-х годах специалистами по организационному обучению. Эти специалисты, возглавляемые Ричардом Данканом Дауни, утверждают, что американская помощь в сфере безопасности продолжает повторять ошибки Вьетнама, поскольку она направлена на то, чтобы завещать традиционную военную структуру и стиль ведения большой войны вооруженным силам третьих стран, которые не могут себе такое позволить, и которые совершенно не подходят для выполнения таких задач. [1] Поэтому неудивительно, что в Ираке американских военных, придерживающихся традиционных взглядов, пришлось выручать новому поколению офицеров «малых» войн, которые возродили в 2006 году доктрину противоповстанчества и в следующем году совершили «Усиление» — как раз вовремя, чтобы спасти американских военных от поражения. [2]

В этой главе мы покажем, что подобный взгляд является полным искажением исторических данных: во-первых, американские военные потерпели во Вьетнаме поражение отнюдь не из-за своего нежелания учиться, а потому, что к середине 1960-х годов стратегическая обстановка ухудшилась настолько, что ее не могла исправить никакая тактическая конфигурация противоповстанчества. Во-вторых, специалисты по организационному обучению недооценивают способность обычных военных адаптироваться к нетрадиционным ситуациям. Более того, способность к «обучению» как фактор, предсказывающий успех в миссиях по содействию безопасности полностью переоценивается, и происходит это потому, что, как и во Вьетнаме, специалисты по обучению фокусируются на самой организации, пренебрегая средой, в которой это обучение происходит, и в которой оно применяется на практике. Наконец, в одной из последующих глав будет сказано, что успех так называемого «Усиления» в Ираке[195] в 2007 году был связан скорее с эволюцией стратегической обстановки, чем с приходом нового генерала с планом, ориентированным на противоповстанчество, и что обычные военные находились на шаг впереди «коиндинистов» в оценке обстановки на местах и корректировке своей тактики в соответствии с ней.

Французский историк Венсан Жоли утверждает, что французы потерпели поражение в Индокитае, потому что так и не поняли, какого рода войну они там вели. [3] Юго-Восточная Азия бросала вызов практически на всех уровнях — политическом, демографическом, географическом, стратегическом, оперативном и тактическом; но вместо того, чтобы посмотреть на судьбу Франции как на поучительный пример, Вашингтон, похоже, верил, что сможет преуспеть там, где в Юго-Восточной Азии потерпел неудачу Париж, поскольку сам не являлся колониальной державой, имел избыток ресурсов и обладал более компетентными, аэромобильными вооруженными силами.

Новая администрация президента Кеннеди, сменившая 20-го января 1961 года Дуайта Эйзенхауэра, унаследовала в Юго-Восточной Азии ухудшающуюся ситуацию, особенно в Лаосе и Вьетнаме, где в 1955 году, после ухода французов, на пост президента Республики Вьетнам был утвержден Нго Динь Зьем, католический националист, пользовавшийся сильной поддержкой кардинала Фрэнсиса Спеллмана из Нью-Йорка, сенатора Майка Мэнсфилда, уполномоченного Сената США по Азии, и государственного секретаря Джона Фостера Даллеса. К несчастью, Зьем начал портить отношения со своей местной поддержкой в религиозных общинах Каодай и Хоахао[196] в окрестностях Сайгона, а также в городской преступной сети Биньсюйен, проникшей своими щупальцами в полицию, которую французы привлекли для сдерживания Вьетминя на юге. Обе некоммунистические политические партии Дайвьет и Вьеткуок[197] отдалились друг от друга из-за пристрастия Зьема к фальсификации выборов, тюремному заключению политических оппонентов и назначению на выборные политические должности в преймущественно буддистских Кохинхине и Аннаме своих приближенных из католической диаспоры Тонкина. Одним из первых действий Зьема после прихода к власти стало начало «Антикоммунистической кампании по разоблачению», направленной против бывшего Вьетминя. Тем не менее коммунисты сохранили свои связи, а, следовательно, и значительную часть политического контроля в некоторых наиболее густонаселенных районах дельты Меконга, к северу и югу от Сайгона, вдоль границы с Камбоджей, а также в провинции Фыоктхань, к северо-востоку от Сайгона. [4]

Несмотря на то, что 150-тысячная южновьетнамская армия (АРВН)[198] была сформирована и оснащена с американской помощью, а также консультировалась советниками Консультативной группы по оказанию военной помощи[199], которая высадилась в 1950 году, она серьезно отставала в своей деятельности начиная с 1959 года, когда Центральный комитет Коммунистической партии Вьетнама сформировал Национальный фронт освобождения[200] и начал кампанию по свержению правительства Зьема. В 1962 году Мао Цзэдун согласился поддержать войну Вьетнама против поддерживаемого американцами режима Зьема, подобно тому, как он поспособствовал антифранцузской борьбе во Вьетнаме. Вопрос для американцев заключался в том, что со всем этим делать.

Фото 12. «Зеленый берет» с монтаньярами Центрального нагорья Вьетнама в 1969 году. Сформированные администрацией Кеннеди, Силы специального назначения возродили лоуренсовскую ностальгию по жесткому, уверенному в себе человеку действия, ведущему туземцев к победе, которую они никогда не смогли бы одержать самостоятельно.

Несмотря на предостерегающий уроки истории и мнения опытных наблюдателей, в начале 1960-х годов Соединенные Штаты были настроены к противоповстанческим авантюрам благосклонно. Противоповстанчество быстро завладело Zeitgeist[201] в Камелоте. Дэвид Хоган из Центра военной истории Армии США утверждает, что войска специального назначения рассматривались как реакция на «модернистскую неуверенность» в способности американцев, ослабленных процветанием, нерешительных в отношении послевоенной роли лидера наций и напуганных перспективой ядерного Армагеддона; как силы, способные вступить в постоянный конфликт против мощного, аморального, но соблазнительного идеологического врага в отдаленных уголках земного шара. Как и в тупиковой ситуации Великой войны, силы спецназа и противоповстанчество предложили противоядие, начав, похоже, с игры за «сердца и умы» у себя дома. В начале 1960-х годов, заключает Хоган, «популярная культура… прославляла мужские добродетели жесткости и мужества и поклонялась твердому, уверенному в себе человеку действия». [5] Джон Ф. Кеннеди был молодым президентом, сторонником активных действий, чьи боевые заслуги позволяли ему претендовать на статус героя, и под чьим именем вышла книга, рассказывающая о восьми мужественных сенаторах США. Роман Робина Мура под названием «Зеленые береты» появился в 1965 году на фоне вихря вестернов, в которых Джон Уэйн[202] с себе подобными очищали города от плохих парней. Все это было похоже на то, как если бы в Сайгон ворвался Т.Э. Лоуренс — как раз в тот момент, когда нужно было спасать пошатнувшиеся военные силы.

Эпохе, настроенной Голливудом на героический лад, требовалось обоснование и «дорожная карта», по которой можно было бы вести евангелизацию свободы для столпившихся масс, жаждущих вздохнуть свободно. Заместитель специального помощника Кеннеди по вопросам национальной безопасности, профессор экономики Гарварда и теоретик модернизации Уолт Ростоу пришел на помощь с аргументом, что Советы подбрасывают дрова в очаг недовольства, порождаемого отсталостью, чтобы разжечь революцию; и поэтому американская власть должна защищать политические режимы стран третьего мира по мере того, как они проходят через «этапы» экономического развития (концепция со зловещим марксистским отголоском) от подрывных действий антикапиталистических повстанцев в направлении жизнеспособных капиталистических экономических структур. [6] Таким образом, Соединенные Штаты должны лелеять и защищать зарождающиеся демократии или рисковать тем, что те будут задушены коммунистами в колыбели. Со своей стороны, министр обороны Роберт Макнамара стремился превратить Вьетнам в эксперимент по ведению субнациональной войны, хотя, по мнению американского историка Дэвида Кайзера, Боб по прозвищу «Мешок для трупов» не являлся Джоном Уэйном — напротив, он «похоже, так и не приобрел никакого реального понимания повстанчества и противоповстанчества» и вместо этого посвятил себя «реализации чужих планов». [7] В самом начале своего зарождения противоповстанчество представлялось в недрах Вашингтона как коллективное усилие, при котором обычные воинские подразделения объединяются для уничтожения повстанцев со вспомогательными силами из числа коренного населения, а гражданские ведомства проводят политические, социальные и экономические реформы, которые позволят местным правительствам принимающей страны-клиента узаконить себя в глазах своих собственных народов. Комплексные программы гражданских действий, проводимые под военным руководством, американскими планировщиками в начале американской фазы войны в Индокитае предусмотрены не были.

Хотя Армия США выполняла в Индокитае крупные задачи начиная с апреля 1950 года, во время поисков «алгебраической» формулы для противодействия тому, что воспринималось как коммунистический «субвоенный» вызов западной демократии, была недооценена сложность боевой обстановки в этой стране. Соединенные Штаты упорно верили, что смогут изменить политику Вьетнама путем убеждения и манипулирования ресурсами, [8] тогда как на самом деле именно южновьетнамская сторона оказывала влияние на своего американского покровителя, затратившего слишком много крови, сокровищ и политического авторитета, чтобы позволить южновьетнамскому правительству (ЮВП) потерпеть поражение. В то время, как вооруженное государственное строительство претендовало на роль современного западного ответа на идеологические вызовы коммунистических поддрывных действий времен Холодной войны, в действительности оно просто сплавило воедино сомнительную теорию модернизации, панацею завоевания «сердец и умов» рубежа XX века и карательную концентрацию населения с неизменной дозой каллвелловского насилия.

Основой нарратива «коиндинистов» является то, что главным препятствием для достижения успеха в боевых операциях была якобы институциональная неприязнь Армии США к противоповстанческой деятельности. «Зеленые береты» начали десятилетие 1960-х годов в качестве символа культуры мужественности администрации Кеннеди перед лицом вызовов Че Гевары в Латинской Америке и коммунистических национально-освободительных войн, возникших по следам деколонизации. Прославленные в романе Робина Мура 1965 года, затем в одноименной «балладе», возглавившей музыкальные поп-чарты, а после и в фильме Джона Уэйна 1968 года, «зеленые береты» олицетворяли собой моральное перевооружение Америки и крестовый поход за избавление мира от коммунистического зла, которое проявлялось не в водородной бомбе с серпом и молотом, а в виде автомата АК-47 в каком-нибудь тропическом регионе — в 1963 году спецназовцы пронесли убитого президента до его могилы и положили на его гроб свой знаменитый головной убор. Во Вьетнаме их приключения в «малой» войне на стороне племени монтаньяров в 1960-х годах приняли на себя борьбу, от которой в 1950-х годах отказались французы, — вплоть до marriageá l’indigène. Их приключения казались взятыми прямо из материалов Boys’ Own и резко контрастировали с индустриализированной формулой победы в операциях по поиску и уничтожению, материализовавшуюся в виде «химическое оружие (напалм и “Эйджент Оранж”)[203] плюс взрывчатка равно количество трупов», которой следовали обычная армия и ВВС.

Когда в рамках подготовки к тому вызову «ниже порога войны», который, как он предполагал, бросит Москва, Кеннеди попытался изыскать возможность расширить состав сил специального назначения в Армии США, — основная задача которых заключалась в том, чтобы выступать в качестве советников местных вооруженных формирований, борющихся с партизанами и повстанческими движениями, — он встретил сопротивление со стороны начальника штаба сухопутных войск генерала Джорджа Декера, который утверждал, что «с партизанами может справиться любой хороший солдат». Заявление Декера часто приводят в качестве примера того, насколько глубоко американское военное руководство было оторвано от противоповстанчества на пороге интервенции во Вьетнам. [9] По мнению Ричарда Данкана Дауни, образ мышления руководства Армии США в стиле традиционной войны привел к тому, что оно оказалось неспособным выработать организационный консенсус, который позволил бы ему эффективно реагировать на вызовы противоповстанческой войны во Вьетнаме, даже когда офицеры осознали, что их методы не работают. Однако для людей поколения Декера, для которых обещание Черчилля «поджечь Европу» армией бойцов сопротивления оказалось самой большой стратегической ошибкой Второй мировой войны, силы спецназа должны были сеять беспорядок в тылу врага в качестве дополнения к обычной войне в Европе, — то есть служить той же цели, которой они служили во время Корейской войны. [10] Другими словами, Деккер, как и Клаузевиц, утверждал, что «война есть война», «более чем настоящий хамелеон, который слегка подстраивает свои характеристики под конкретный случай», [11] и поэтому солдаты должны быть готовы вести войну в самых разных ее обличьях.

Аргумент противоповстанчества гласит, что, учитывая тот факт, что командование Армии США никогда не понимало стратегического вѝдения народной войны Мао, неудивительно, что генерал Уильям Уэстморленд не смог учесть в стратегии США политические, социальные, экономические и психологические аспекты противоповстанческой борьбы, защитить население путем расширения территориальных войск, оснастить АРВН современным оружием и расставить приоритеты в их подготовке. Вместо этого, как утверждается, он хотел выиграть войну с помощью американских войск, применяющих принципы большой войны для разгрома противника в открытом бою. [12] Советники MAAG воспроизвели в южновьетнамской армии традиционную организационно-штатную структуру сил США, оснастив ее тяжелым вооружением и вертолетной поддержкой. Таким образом, американцы и АРВН продолжали проводить поиск и уничтожение, — интенсивные по огневой мощи операции, осуществляемые подразделениями, созданными для ведения обычной войны. Предложения с мест, которые противоречили «политике и взглядам, укоренившимся в организационной культуре армии США», отвергались. [13] Такие многообещающие инициативы, как межведомственная программа «Поддержки гражданских операций и революционного развития»[204], запущенная в мае 1967 года, расширение региональных сил и народного ополчения[205] с 1967 года для поддержки Сил народной самообороны или взводов программы совместных действий[206] Корпуса морской пехоты (КМП) США, были ограничены, [14] не обеспечены ресурсами и разработаны слишком поздно, чтобы кардинально изменить стратегическую динамику войны. Даже когда офицеры на местах докладывали, что обычные операции по поиску и уничтожению не работают, Армии США не хватало мышления и институциональной структуры, чтобы «учиться» и корректировать свою доктрину и тактику для достижения успеха.

В продолжении этого аргумента говорится, что генерал Крейтон Абрамс, офицер-танкист и заместитель Уэстморленда, сменивший своего начальника на посту главы Командования по оказанию военной помощи Вьетнаму (MACV)[207] 1-го июля 1968 года, понимал проблемы, но не смог или не захотел противостоять организационной культуре Армии США, чтобы бросить вызов преобладающему менталитету конвенциональной войны. [15] Как и в случае с Галюлой в Алжире, утверждается, что доктрина противоповстанчества позволила бы выиграть во Вьетнаме войну для США и южновьетнамского правительства, если бы она была применена раньше. Однако к тому времени, когда институциональное обучение начало смещать тактический акцент в сторону противоповстанческих действий, было уже слишком поздно. Вьетнамская война размыла консенсус времен Холодной войны о необходимости противостоять идеологическому врагу, а также показала всю сложность применения формул противоповстанчества в чужой культуре. [16] После того как наступление Тет[208] в 1968 году разрушило перспективы полной победы и склонило американское общественное мнение против войны, всплывшие обвинения в том, что солдаты спецназа, работавшие с ЦРУ, убили вьетнамского «агента», привлекли внимание к противоречивой программе «Феникс», созданной по образцу неудачной французской тактики обезглавливания в Алжире и запущенной в июле 1967 года для «нейтрализации» руководства Вьетконга. Дело «зеленых беретов» стало воплощением моральной двусмысленности нетрадиционной войны и укрепило образ спецназа как легиона отщепенцев, «грязной дюжины» нонконформистов в военной униформе, и как криминального племени Армии США[209]. [17]

Уотергейтский скандал подорвал позиции президента Ричарда Никсона, подготовив почву для вывода американских войск согласно решению Конгресса, в августе 1972 года. Вторжение регулярной армии Северного Вьетнама (НВА) в марте 1972 года было отбито во многом благодаря вмешательству американской авиации. Когда в 1975 году поддержка с воздуха была прекращена, южновьетнамская армия, чрезмерно зависимая от американского вооружения, логистики и воздушной мощи, предназначенной для большой войны, свернула свою деятельность, что открыло дверь в Сайгон, который пал перед коммунистами 30-го апреля 1975 года. [18] Главным злодеем этого печального и вполне предотвратимого фиаско, по мнению «коиндинистов», был Уильям Уэстморленд, — не вдохновляющий, неприкасаемый, традиционно мыслящий командующий войсками на театре военных действий, олицетворявший институциональное оцепенение конвенционального мышления больших войн в сухопутных войсках США, и чье медлительное принятие противоповстанчества упустило возможность для победы.

Современники говорили, что всё это чепуха, [19] и этот вердикт был подтвержден более поздними исследованиями, которые снова ставят под сомнение это довольно стандартное «коиндинистское» объяснение поражения в борьбе с повстанцами как результата тактической неумелости, проистекающей из провала организационного обучения, а не из стратегической среды, в которой ведется война. Во-первых, отнюдь не закованная в жесткую доктрину ведения традиционной войны, Армия США была хорошо осведомлена о развитии противоповстанческих действий в начале войны во Вьетнаме и оказалась готовой постепенно интегрировать их в стратегию США по мере развития войны. Книга-бестселлер 1958 года под названием «Гадкий американец», написанная двумя американскими военными, познакомила Америку с Мао и противоповстанческой борьбой, породив лавину как популярных, так и профессиональных трудов по противоповстанчеству. В том же году в Командно-штабном колледже в Форт-Ливенуорте начали читать курс по борьбе с повстанцами, вскоре за ним последовала Военная академия США в Вест-Пойнте, а также пехотные и бронетанковые училища сухопутных войск. [20] Хотя в термине «контрреволюционная война» все еще сохранялись колониальные корни «малых» войн, к 1962 году это понятие было модернизировано, усовершенствовано и переименовано в «противоповстанческую войну», — отчасти для того, чтобы устранить в нем героический «революционный» подтекст. Противоповстанчество было определено как война, которую правительства ведут «среди людей» против негосударственных «национально-освободительных движений». Ключевыми факторами в противодействии повстанцам считались достаточная политическая воля, победа в «битве за “сердца и умы”», достигаемая посредством эффективного управления и формирования национальной идентичности, психологические операции и применение «минимальной силы», а также операционное превосходство полиции или формирований из числа местного населения. Наконец, победа требовала централизованной координации при использовании всех ресурсов государства на всех фронтах для завоевания населения с помощью комплексной военно-гражданской программы государственного строительства. [21] Доктрина Армии США в 1960-е годы постоянно адаптировалась, чтобы включить в себя больше тактик борьбы с повстанцами, а также сделать акцент на проектах гражданских действий, которые использовались на Кубе и Филиппинах на рубеже XX века, таких как строительство дорог и школ, создание медицинских клиник, программы по увеличению сельскохозяйственного производства и так далее. [22] Таким образом, противоповстанчество существовало в арсенале американских войск, развернутых во Вьетнаме, которые были готовы включить программы умиротворения в свои операции по мере того, как они постепенно овладевали военной обстановкой, ставшей к 1965 году довольно неутешительной.

Во-вторых, американские офицеры понимали, что Вьетнам — это не просто обычная война, ведущаяся в джунглях. Они оказались готовы учиться и адаптироваться. Проблема заключалась в том, что, по словам полковника Грегори Дэддиса, учиться — это не то же самое, что побеждать, и приравнивать эти два понятия — значит впадать в заблуждение, которое Клаузевиц назвал «суждением по результатам». [23] Согласно этой точке зрения, Уэстморленд никогда не представлял себе неприятный выбор между агрессивными ударными операциями и более оборонительным «умиротворением», ориентированным на население, а наоборот, ориентируясь на стратегическое развитие войны, рассматривал ударные и умиротворяющие тактики как работающие в тандеме. Вьетконговские районы должны быть сначала зачищены, прежде чем начнет действовать часть стратегии «удержания и строительства», и подобное понимание необходимой последовательности проведения операций «зачистка-удержание-строительство» разделял и его преемник.

При этом, ориентированное на население умиротворение — то есть защита населения и завоевание его лояльности с помощью гражданских действий, программ по завоеванию «сердец и умов» — в качестве самостоятельного оперативно-тактического подхода никогда не давало выигрышной стратегии во Вьетнаме, отчасти потому, что противник там объединял обычные и повстанческие силы с международной поддержкой и развитой политической инфраструктурой. [24] Слишком скудное распределение войск США и АРВН по сельской местности, — как это удалось сделать Галюле в Джебель-Азза-Мимуне, поскольку численность алжирских повстанцев в его секторе никогда не насчитывала более плохо вооруженного взвода, — делало их уязвимыми для атак хорошо вооруженных солдат Вьетконга (ВК) и НВА, превосходящих по численности и зачастую направляемых на изолированные аванпосты местными жителями. [25] Кроме того, даже в рамках комплексного подхода умиротворение было сопряжено с проблемами, некоторые из которых носили структурный и организационный характер — постоянная текучесть кадров, недостаток культурных и языковых знаний, отсутствие разведданных, неспособность ликвидировать присутствие повстанцев в захваченных деревнях, и среди них же огромные затраты войск и ресурсов, которых требовал такой подход. Но, что еще важнее, тактика борьбы за «сердца и умы» вряд ли могла привлечь вьетнамское население, для которого коррумпированное правительство Зьема не имело никакой легитимности, — точно так же, как алжирские мусульмане вряд ли воспринимали расовый и религиозный апартеид Algériefrançaise в качестве заманчивой перспективы, учитывая историю прошлых репрессий и лишения гражданских прав. В частности, так называемая программа стратегических деревень оказалась уязвимой для проникновения Вьетконга, запугивания, саботажа и нападений с его стороны. Таким образом, подобно французским лагерям для переселенцев в Алжире, умиротворение с точки зрения населения часто только усугубляло проблему, поскольку выселяло его из родных мест и помещало в самый эпицентр войны.

Наконец, американские войска и правительство США постоянно экспериментировали, вносили коррективы и проводили реорганизации, пытаясь найти формулы успеха. Одна из проблем заключалась в том, что в такой разнообразной стране, как Вьетнам, успех, достигнутый в одной части страны, мог не масштабироваться в регионе с другими географическими условиями или демографическим составом. Вот лишь один из примеров: программа стратегических деревень, введенная в 1961 году по совету сэра Роберта Томпсона на основе его малайского опыта, оказалась плохо приспособленной к вьетнамской ситуации по многим причинам, начиная с того, что она была разработана для защиты населения от нападений или запугивания со стороны относительно небольших повстанческих отрядов. И это могло бы хорошо работать в тех районах, где население было настроено благосклонно к правительству, например, среди католических меньшинств или в общинах каодай. Однако во многих районах, где силы Вьетконга/НВА были сильны в военном отношении и хорошо интегрированы в местное население, они могли запросто проникать в них и дезорганизовать, сделать территорию вокруг деревень небезопасной или собрать крупные отряды со значительной огневой мощью для их разгрома. [26] Американские войска постоянно корректировали и адаптировали методы своих действий. Просто они не выигрывали, [27] потому что стратегическая обстановка была неблагоприятной, начиная с того, что южновьетнамская армия оказалась неумелой даже при хорошем оснащении, потому что ее солдатам в большинстве своем не хватало мотивации. Между тем, противник обладал решительностью, находчивостью и хорошо снабжался, а также мог использовать практически неисчерпаемый резерв живой силы.

Администрация Кеннеди положила начало десятилетию увлечения США противоповстанчеством — несколько ироничное развитие событий, поскольку сам президент, еще будучи сенатором от Массачусетса, являлся ведущим критиком войны Франции в Алжире с 1957 года. [28] Учитывая отсутствие успехов Франции в Индокитае и Алжире и повсеместное нарушение прав человека и законов ведения войны французскими военными, вызывает удивление, что администрация Кеннеди стала повивальной бабкой противоповстанчества в Соединенных Штатах. А тот факт, что американские вооруженные силы продвигали идею противоповстанчества в тот самый момент, когда французский коллега президента США уклонялся от покушения на убийство со стороны ренегатов laguerresubversive, чьи путчистские наклонности и враждебность к демократическим ценностям были у всех на виду, можно считать даже потрясающим.

То, что мучительное завершение колониальной истории Франции не послужило предупреждением для Вашингтона, отчасти можно объяснить очевидным нарастанием революционного импульса в Китае (1949 г.), Индокитае (1954 г.), на Кубе (1959 г.) и в Алжире (1962 г.). Сэр Бэзил Лиддел-Гарт и другие военные интеллектуалы утверждали, что повстанческая и подрывная деятельность является обязательным ответом коммунистов на эскалационные риски обычных войн в эпоху водородной бомбы и доктрины «массированного возмездия» времен Эйзенхауэра. Такая точка зрения оказала глубокое влияние на администрацию Кеннеди, особенно после кубинской революции и мятежной нестабильности в Юго-Восточной Азии. Кеннеди приказал Макнамаре ориентировать силы США на «ведение неядерной войны, проведение военизированных операций, а также ведение “допороговых”, или нетрадиционных, действий». Таким образом, как отмечал в 1961 году Лиддел-Гарт, Холодная война превращалась в «замаскированную войну», ведущуюся в Юго-Восточной Азии, Африке, на Кипре и в Латинской Америке. [29]

«Гибкий ответ» администрации Кеннеди был направлен на противодействие коммунистической агрессии на любом уровне конфликта, включая операции, которые считались противоповстанческими. Это стратегическое решение вызвало споры уже в момент его принятия, поскольку некоторые сочли его слишком шаблонным, очередным соблазнительным рецептом победы, который в итоге обернулся разочарованием. В то время два очень известных американских историка, Питер Парé и Джон Шай, попытались сдержать «некритичный энтузиазм в отношении новейшего чудо-оружия», под которым они подразумевали противоповстанчество. Парé указывал на то, что доктрина противоповстанчества фактически затормозила процесс обучения и подготовки во французской армии, поскольку устранила требование постигать сложности стратегической обстановки. Он также отметил, что laguerresubversive служила во Франции военным кодом для обозначения враждебности демократическим ценностям и институтам. [30] Парé и Шай также обратили внимание на путаницу и разногласия по поводу того, как должны формулироваться и реализовываться доктрина и политика противоповстанчества — путем непосредственного вмешательства американских войск или же через советников, находящихся среди сил безопасности страны. Что касается последнего варианта, то они спрашивали, как можно применить помощь в обеспечении безопасности для создания эффективных с точки зрения проведения операций противоповстанческих сил за рубежом, «не ставя под сомнение патриотизм и независимость режима, которому советники пытаются помочь». Более того, они задавались вопросом, способны ли режимы, находящиеся под угрозой, провести «глубокие социальные, экономические и политические реформы», которые должны лежать в основе любой разумной противоповстанческой стратегии. К примеру, придя к власти, Зьем вернул земли, до 1954 года розданные крестьянам в контролируемых Вьетминем районах, обратно помещикам, которые немедленно потребовали возврата арендной платы и установили непомерно высокие ставки на аренду земли. Эрик Бергеруд приходит к выводу, что земельный вопрос сыграл решающую роль в настраивании вьетнамских крестьян против южновьетнамского правительства:

Никакое стремление Уэстморленда применить доктрину противоповстанчества, никакие стратегические деревни, убийства по программе «Феникс», программы совместных действий КМП, никакая раздача конфет в детских домах и т. п. не могли восстановить легитимность коррумпированного режима. Парé и Шай также подчеркивали предупреждение, сделанное Клаузевицем о том, что «из всех форм войны иррегулярные операции труднее всего просчитать и контролировать». Они пророчески предсказывали, что, «втянувшись, Соединенные Штаты могут легко обнаружить, что их предварительные оценки обстановки являются ошибочными, и что они стоят перед неприятным выбором между отказом от друзей или повышением ставок до непредусмотренного уровня». Соглашаясь с Декером, Парé и Шай заключили, что: «Несмотря на свои недостатки, обычные воинские формирования, действующие на законной основе и обученные ведению нетрадиционной войны, все еще представляются наилучшим военным ответом на проблему партизан». [32] Но эти предупреждения не смогли остановить поток французских «коиндинистов», таких как Галюла и Поль Оссаресс, в американские военные школы, университеты и аналитические центры, педалировавших свои позорные, бредовые и несостоятельные тактические формулы успеха.

А учитывая тот факт, что основной задачей американских войск в те годы было сдерживание наступления обычных вооруженных сил в Европе и на Корейском полуострове, дальнейшее направление военных ресурсов на защиту Юго-Восточной Азии являлось в лучшем случае сомнительным стратегическим решением, — тем более, если это означало переформирование Армии США в легкую пехоту и силы специального назначения.

Дэвид Кайзер в своей блестящей книге об истоках войны во Вьетнаме отмечает, что изначально во Вьетнаме конкурировали три стратегии: первая, выдвинутая «поколением Джи-Ай» старших американских военачальников в конце 1961 года, предлагала гибрид обычных атак на убежища Вьетконга в отдаленных регионах в сочетании с операциями в стиле «зачисти и удержи» и вдохновленным противоповстанчеством переселением в более населенные районы. Ее сила заключалась в том, что она позволила бы сконцентрировать подразделения АРВН, которые до сих пор были разбросаны по всей стране на изолированных, легко запугиваемых и подавляемых Вьетконгом постах, в более наступательные формирования. Это позволило бы подстраховаться от возможности вторжения обычных сил с севера по корейскому образцу. Наконец, основную тяжесть боевых действий должны были принять на себя АРВН, а не американские войска.

Этот план содержал несколько в себе слабых мест, начиная с того, что в нем отчаянно недооценивалась численность ВК, которая составляла около 20 тысяч активных партизан. Он также был основан на полном непонимании партизанской тактики, которая, как считалось, заключается в организации нападений из надежных убежищ, а не в проникновении в населенные пункты. Он предусматривал интенсивное использование дефолиантов, которые уничтожали посевы и тем самым лишали крестьян, чья поддержка была необходима для победы, возможности зарабатывать себе на жизнь. Зачистки партизанских «убежищ» крупными подразделениями редко приводили к столкновению с противником, поскольку у АРВН не было достаточных разведывательных возможностей для точного установления подразделений Вьетконга, которые перед лицом усиления огневой мощи южновьетнамской армии распадались на более мелкие группы. Наконец, полагаться на недисциплинированные подразделения АРВН, более искусные в мародерстве, чем в бою, чьи зачистки подкреплялись артиллерией и авиацией, которые испепеляли сельскую местность и наносили значительный побочный ущерб, вряд ли являлось формулой для уничтожения ВК, а тем более для завоевания «сердец и умов».

И самое главное, — Зьем противился сосредоточению сил АРВН, потому что не без оснований боялся переворота. Со стратегической точки зрения, он предпочитал рассредотачивать свою армию по небольшим, уязвимым постам по всей стране под руководством доверенных губернаторов провинций, а не политически ненадежных генералов. Но хотя это ослабляло армию политически, недостатком было то, что это также делало АРВН неэффективной в военном отношении. [33] Второй кошмар президента Вьетнама заключался в том, что сосредоточение южновьетнамской армии в сочетании со стремлением советников из MAAG к «решительному сражению» приведет к военному поражению, сопровождаемому большими потерями, что подорвет его политический авторитет. По этой причине он контролировал боевые операции и отклонял неоднократные просьбы американских советников о предоставлении командирам АРВН большей оперативной самостоятельности. Зьем вел двойную игру, с одной стороны, жалуясь на то, что присутствие американских советников подрывает авторитет его командиров, а с другой — пытаясь убедить Вашингтон направить американские войска непосредственно в бой, чтобы уравновесить слабости южновьетнамской армии. [34]

Третий конкурирующий план, ориентированный на противоповстанчество, был представлен в начале 1962 года более молодым «молчаливым поколением» во главе с Роджером Хилсманом, директором Бюро разведки и исследований[210] Государственного департамента. Ветеран Управления стратегических служб (УСС), прослуживший на театре военных действий Китай-Бирма-Индия, Хилсман обладал более правильным пониманием, что вьетконговцы живут в деревнях, а не в убежищах, поэтому борьба должна вестись за контроль над населенными пунктами, а не состоять из операций по поиску и уничтожению, проводимых в районах свободного ведения огня, очищенных от жителей. Основываясь на своем опыте действий против японцев, он предсказывал, что обычные операции по зачистке, обнаружению, блокированию и уничтожению окажутся против неуловимых партизан неэффективными. Его поддержал сэр Роберт Томпсон, нанятый в 1962 году в качестве советника Зьема, который предложил классический противоповстанческий подход по «защите населения», т. е распространение в населенных районах «стратегических поселений» — так называемых «стратегических деревень» — под защитой гражданской гвардии и сил самообороны, подобных тем, которые использовались в Малайе и Кении для заточения этнических меньшинств, которых британцы были больше заинтересованы сегрегировать, чем «соблазнять». [35] Стратегические деревни должны были распространять «масляные пятна» правительственного контроля по сельской местности.

Операция «Санрайз», начатая 22-го марта 1962 года в провинции Биньдуонг в тридцати пяти милях от Сайгона, положила начало программе стратегических деревень, которую Зьем одобрил в феврале 1962 года в качестве способа отделить население от коммунистов и предоставить своему политическому режиму плененный электорат для консолидации власти. [36] В соответствии с классическим противоповстанческим подходом, основанным на методах принуждения, начиная с действий Вейлера на Кубе, и пронесенных через Бурскую войну, Малайю, Кению и Алжир, стратегические деревни были направлены на то, чтобы загнать население контролируемых Вьетконгом районов в ряд укрепленных деревень, где оно, защищенное от Вьетконга и находящееся под бдительным оком правительства, могло быть с помощью мер безопасности, экономических стимулов и политической обработки убеждено группами гражданских действий и пропагандистами поддержать правительство, которое, в свою очередь, получило бы выгоду в виде разведданных, рабочей силы и признания легитимности.

Джон Нейгл, который пытается придать счастливый вид всем начинаниям, связанным с противоповстанчеством, настаивает на том, что стратегические деревни выводили Вьетконг из равновесия, [37] а Эндрю Крепиневич, в истинно галюловской манере обвинять реализацию противоповстанческой тактики, а не ее применимость, приписывает непопулярность и окончательное сворачивание программы деревень после свержения Зьема неправильному управлению. [38] Правда, однако, заключается в том, что концентрация населения во Вьетнаме, как и в других странах, предлагала безошибочный тактический противоповстанческий рецепт для пиар-катастрофы программы по борьбе за «сердца и умы». Операция «Санрайз» продемонстрировала общие недостатки концентрации населения, выявленные ранее от Южной Африки до Алжира, начиная с того, что лишение свободы оказалось среди населения настолько непопулярным, что вновь назначенные заключенные предпочитали бежать от наступления АРВН вместо того, чтобы рисковать быть загнанными в лагеря. Протестующие заключенные обнаружили, что, как и в Алжире, они оказались лишены средств к существованию, поскольку стратегические деревни располагались слишком далеко от их полей, которые в результате операций по поиску и уничтожению в любом случае становились слишком опасными для обработки. Как и в Алжире, истинной целью концентрации населения во Вьетнаме было опустошение сельской местности по методам Вейлера в качестве стратегии ведения «голодной войны» и создания районов свободного ведения огня. Строительство и техническое обслуживание таких деревень требовали многонедельного непопулярного принудительного труда, а тем временем в них либо проникали партизаны, либо они становились резервуаром для бойцов и сочувствующих Вьетконгу, либо убежищем, в котором вьетконговцы, подобно бурским коммандос, просто оставляли своих женщин и детей, развязывая себе руки для проведения наступательных операций. Многие деревни были плохо спроектированы и, следовательно, уязвимы для нападения; группы гражданских действий либо отсутствовали, либо были неэффективны, — как и пропаганда южновьетнамского правительства. Наконец, стратегические деревни не имели успеха в наиболее населенных районах и чаще подвергались нападениям со стороны Вьетконга, чем не укрепленные деревни. [39]

Став командующим войсками США во Вьетнаме в 1965 году, Уэстморленд должен был собрать осколки политической нестабильности, стратегической путаницы, оперативной и тактической неумелости и народного отчуждения в план победы. Льюис Сорли, возможно, действительно прав в том, что Уэстморленд был неглубоким, занимавшимся саморекламой трудягой, чей уровень компетентности, вероятно, не превышал уровня командира дивизии, а может быть, даже уровня «Орла-скаута»[211], [40] — однако сомнительно, что избежать «потери» Вьетнама удалось бы самому Наполеону. Уэстморленд разработал трехэтапную стратегию, которая, на первый взгляд, выглядела логичной. Во-первых, он намеревался обезопасить базовые районы и населенные пункты с помощью американских войск, которые начали прибывать в 1965 году; во-вторых, он хотел возобновить наступление в начале 1966 года в сочетании с «сельскими строительными работами». И наконец, он хотел выбить оставшиеся силы противника из районов базирования. В концепции умиротворения Уэстморленда как таковой не было ничего плохого. В ней не было ложных дихотомий, которые приписывали ей последующие авторы-«коиндинисты»; она сочетала в себе «масляные пятна» с наступательными операциями; в ней присутствовала попытка использовать преймущества своих войск — огневую мощь и мобильность — чтобы выиграть время для зачистки и строительства. Просто ее оказалось трудно реализовать. [41]

Американский историк Мартин Клемис утверждает, что сторонники противоповстанчества ставят между операциями по поиску и уничтожением и умиротворением ложную дилемму, поскольку целью зачисток было освободить территорию, чтобы можно было приступить к умиротворению. Как обнаружил в Алжире Галюла, до тех пор, пока в районе скрываются повстанческие силы, пусть даже в небольшом количестве, они будут в состоянии собирать налоги, запугивать и убивать местное население. К сожалению, южновьетнамская армия оказалась не особенно искусной в операциях по зачистке. Этот недостаток стал очевиден 2-го января 1963 года, когда один из батальонов 7-й дивизии АРВН при поддержке двух батальонов гражданской гвардии и роты бронетранспортеров М-113, был задержан отрядом Вьетконга, который они окружили в деревне Апбак, несмотря на превосходство в огневой мощи и поддержку вертолетов. Бой при Апбаке поставил под сомнение способность южновьетнамской армии овладеть огневой мощью и стратегической мобильностью с помощью вертолетов. [42] АРВН столкнулась с большинством проблем, которые можно было встретить в войсках, где офицеры, не склонные к риску, командуют солдатами, которым совершенно не хватает мотивации и дисциплины: «Офицер не хочет воевать, потому что, если он это сделает, он может испортить свой послужной список и свои шансы в Сайгоне… А еще его могут убить», — говорится в одном из современных отчетов, который подтверждает распространенную мудрость о том, что коммунисты привлекали дисциплинированных «пруссаков» из Северного Вьетнама, а южновьетнамское правительство набирало в армию мягкотелых «баварцев» Кохинхины. В 1964 году, накануне американской интервенции, нападения Вьетконга на самом деле уменьшились — парадокс, который можно объяснить тем, что присутствие южновьетнамского правительства в бóльшей части сельской местности было ликвидировано, в то время как АРВН, казалось, находилась на грани развала. [43]

Приняв командование, американские войска, как это принято считать, пришли к выводу, что сочетание огневой мощи и воздушной мобильности позволит им одержать верх над коммунистическими силами. [44] Правда, в 1966 году Уэстморленд предпочитал действовать достаточными силами, чтобы избежать пусть даже незначительных тактических неудач, которые пресса неизбежно сравнит с Дьенбьенфу. [45] Кроме того, ему нужно было переломить ход событий и стабилизировать быстро ухудшающуюся обстановку. Однако ударные операции не освобождали боевые силы от ориентированного на противоповстанчество «сельского строительства». С 1966 года Соединенные Штаты начали делать акцент на том, что иносказательно называлось «другой войной» или «деревенской войной», поскольку официальные лица пришли к выводу, что вмешательство США обезопасило южновьетнамское правительство от угрозы со стороны основных сил противника. Это также должно было продемонстрировать американской и мировой общественности, что американское вмешательство может стабилизировать политическую основу правительства Южного Вьетнама. В мае 1967 года Уэстморленд объединил конкурирующие между собой программы военных и гражданских ведомств в Управление CORDS, начальник которого, Роберт В. Кромер, стал подчиняться непосредственно Уэстморленду. Сотрудники этого управления, насчитывавшие 5550 человек, координировали развитие сельских районов и обучение административной работе в общинах и деревнях, а также контролировали проекты в области сельского хозяйства и общественных работ в сорока четырех провинциях Южного Вьетнама. Поскольку за умиротворение теперь выступал Сайгон, осенью 1968 года была начата «Кампания по ускоренному умиротворению». Как пишет в своей, и по-видимому, лучшей книге об американском этапе войны в Индокитае, американский историк Эрик Бергеруд, 25-я дивизия с большим энтузиазмом включилась в «деревенскую войну» в провинции Хаунгиа, расположенной в дельте Меконга. [46]

Однако для американских участников освоение противоповстанчества стало сродни обучению вождению на оживленной магистрали — упражнение, сочетающее в себе повороты, ухабы, боковые столкновения и визг тормозов с частыми сопутствующими потерями. Ведение «деревенской войны» столкнулоась с огромным количеством проблем, начиная с того, что само определение умиротворения охватывало весь спектр действий, начиная от улучшения инфраструктуры и подсчета калорий до неизбирательных задержаний и целевых заказных убийств. Проблемой для программы стали коррупция, неэффективность и американо-вьетнамские недоразумения. Даже предполагаемые успехи, такие как программа «Тиеу Хой» («Открытые обьятия»), направленная на выманивание вьетконговских дезертиров из джунглей, приводили к поимке партизан лишь низового уровня, — спартанские условия службы, которые и без того доводились до невыносимого уровня операциями по поиску и уничтожению, — чем к захвату коммунистических боссов, соблазненных пропагандой. Многие южновьетнамские офицеры, набранные для руководства региональными силами, местным ополчением и кадрами сельского развития, предназначенными для организации работы в деревнях, были необучены или были родом из городских районов, где крестьян презирали как низшую форму жизни. Ополченцам не хватало агрессивности, и обычно они полностью отдавали инициативу в ночных действиях местным вьетконговцам, что делало их особенно уязвимыми для внезапных засад. В любом случае, как и во многих гражданских войнах и повстанческих движениях, семьи страховали свои ставки, отдавая сыновей на службу обеим сторонам конфликта. [47]

На практике было очень трудно поддерживать борьбу за «сердца и умы», и она была крайне уязвимой для провокаций. Мнение о том, что южновьетнамское правительство было нелегитимным, влияло не только на население. Американские войска, которые считали, что отсутствие приверженности и вовлеченности правительства на тактическом уровне выливается в халтурную работу АРВН, региональных сил, ополчения и полиции, подвергавшую риску жизни американцев, отреагировали точно так же, как и британские войска в Ирландии, — путем возрождения самосудов, самым известным примером которого стала бойня в Милай[212]. Американские войска оказались тупым орудием, чьи действия на этапе «зачистки» в формуле «зачистка-удержание-строительство» слишком часто приводили к уничтожению деревни, загрязнению сельской местности артиллерийскими снарядами, напалмом и дефолиантами, а в некоторых случаях — к умиротворению населения путем убийства тех, кто не успел вовремя бежать. И хотя в ретроспективе легко критиковать чрезмерную зависимость американских войск от огневой мощи, но по мнению Бергеруда, было нереально ожидать иного поведения от новобранцев, которые прибыли в качестве освободителей, только чтобы обнаружить, что на самом деле они оказались заложниками:

Обычно врагу удавалось избежать боестолкновений, но он оставался в районе, чтобы навязать свою власть и нападать на колонны снабжения и подразделения АРВН, убивать местных чиновников, захватывать и на некоторое время удерживать умиротворенные деревни, — просто чтобы показать, что они могут это делать, — или просто устанавливать мины и мины-ловушки, которые провоцировали неизбежное возмездие. Предрассветные ратонады американских подразделений, арестовывавших мужчин призывного возраста, за которыми следовала раздача продовольствия и медицинской помощи, и даже концерты оркестров описывались как «неловкие и неуклюжие попытки завоевать народ». Солдаты стали презирать и не доверять вьетнамским мирным жителям, которых они почему-то отождествляли с врагом. Страх перед неизбирательным насилием со стороны американских военнослужащих заставлял крестьян покидать свои поля; отношения между «Джи-ай» и АРВН были полны напряженности и недоверия, что сильно затрудняло развитие успешных коалиционных усилий и деморализовало, даже озлобляло американских военнослужащих, которые чувствовали себя миссионерами, пытающимися обратить в свою веру население, не желавшее быть спасенным. [49]

Когда в июне 1968 года Уэстморленда сменил Крейтон Абрамс, он не столько изменил стратегический подход, сколько унаследовал войну, которая вступила в новую фазу: после наступления Тет коммунисты стали больше полагаться на обычные силы с Севера, а стратегия США перешла к вьетнамизации войны. После наступления Тет в 1968 году была запущена программа ускоренного умиротворения, но она не успела воспользоваться выделенными на нее ресурсами. Хотя и Вашингтон, и правительство Южного Вьетнама заявляли о растущем успехе стратегических деревень и умиротворения в целом, снижение уровня насилия после Тет могло быть скорее кажущимся, чем реальным, или объясняться другими факторами, включая потери кадрового состава Вьетконга в 1968 году и их «нейтрализацию» в рамках вдохновленной французами программы «Феникс»; бегство многих крестьян в города, чтобы избежать войны; и растущий нейтралитет населения, которое не поддерживало ни одну из сторон, но тем не менее считало южновьетнамское правительство «далеким, произвольным и зачастую жестоким». [50]

Согласно другим источникам, к последним этапам войны Вьетконг стал особенно искусен в проникновении, выявлении тех, кто сотрудничал с южновьетнамскими и американскими властями, и их убийстве. Проправительственные митинги подвергались гонениям в рамках кампании целенаправленного насилия, которая успешно запугивала людей из охраны общин и деревень и поощряла политический нейтралитет даже в якобы «безопасных» населенных пунктах. «Ситуация была такова, что в течение определенного времени многие деревенские кадры и, по данным разведки, даже некоторые заставы региональных сил и местного ополчения заняли нейтральную позицию и стали просто формально исполнять свои обязанности». [51] Попытки США создать в горных районах военизированные формирования монтаньяров натолкнулись на противодействие Сайгона, целью которого было «уничтожение монтаньяров как этнической единицы и включение их и их земель в состав интегрированного вьетнамского сообщества». [52] Успешные тактические приемы, выработанные в одном районе, могли не переноситься на другой, поскольку война выглядела по-разному в зависимости от региона страны, поэтому было трудно выработать «универсальный» подход. [53] Нет никаких доказательств того, что Вашингтон мог бы победить во Вьетнаме с помощью стратегии, с самого начала более ориентированной на противоповстанчество, и не в последнюю очередь потому, что южновьетнамское правительство медленно реализовывало политические и экономические реформы, необходимые для того, чтобы трансформировать тактику борьбы с повстанцами в положительные политические результаты. [54] «Говоря иначе, — заключает Бергеруд, — южновьетнамское правительство, даже при массированной американской поддержке, так и не смогло создать важнейшую основу для сильного и стойкого морального духа — породить ощущение, что оно сможет победить. В этом свете крах в 1975 году очень понятен». [55]

Едва закончилась война, как критики начали назначать виновных в вопросе: «Кто проиграл во Вьетнаме?» Хоган отмечает, что эти дебаты проходили в период дрейфа и деморализации в США после вьетнамского фиаско, поставившего под сомнение «американский способ ведения войны» с его акцентом на огневую мощь и технологии; полезность силы для поддержки вильсоновских принципов; способность правительства регулировать интенсивность боевых действий для достижения ограниченных стратегических целей; и моральные компромиссы, необходимые для работы с расчетливыми, коррумпированными и нерадивыми незападными политическими режимами. Поражение также поставило американских военных в центр внимания, характеризуя их как организацию, которая была одновременно расистской, карьеристской и профессионально неумелой. [56] Именно в этой атмосфере Эндрю Крепиневич написал в 1986 году свою влиятельную книгу под названием «Армия и Вьетнам». По словам Крепиневича, во Вьетнаме американские военные столкнулись с коммунистическим повстанческим движением, которое они совершенно неправильно поняли и с которым плохо справились, потому что их институциональная культура требовала традиционного военного ответа. Армия США объединила противоповстанчество с поисково-спасательными операциями, действиями рейнджеров, подводным минированием и дальней разведкой в одну «экзотическую» миссию. Во Вьетнаме, заключает Крепиневич, Уэстморленд принял стратегию истощения, более подходящую для

По его мнению, американские военные не только находились под влиянием солдат Холодной войны, размышлявших об ожидаемом титаническом столкновении с Красной армией в Фульдском коридоре Германии[213]. Но что еще более важно, врожденная неспособность американских военачальников учиться на поражениях была подкреплена в 1982 году книгой Гарри Саммерса «О стратегии», [58] в которой «институциональное обучение» замыкалось на аргумент, что Армия США применила во Вьетнаме «прямой подход», попытавшись победить повстанцев, а не изолировать поле боя, перекрыв границу с Северным Вьетнамом, чтобы высвободить для борьбы с партизанами южных вьетнамцев. [59] Может ли такая линия атаки логически претендовать на какой-либо результат, кроме провала?

В обеих книгах содержалось множество спорных утверждений, но все их объединяло убеждение в том, что если бы было выбрано оперативное решение, которое наилучшим образом отвечало бы характеру угрозы — обычной или нетрадиционной, в зависимости от точки зрения, — то Соединенные Штаты вместе со своим южновьетнамским союзником смогли бы справиться с этой проблемой. Критики утверждают, что армейская доктрина была лишь одной из многих проблем во Вьетнаме, но не самой важной. Джеймс Лебович приходит к выводу, что нет никаких доказательств того, что Соединенные Штаты могли бы победить во Вьетнаме, используя стратегию противоповстанчества с самого начала, — даже если предположить, что они были готовы на практике провести мобилизацию людей и ресурсов в масштабе, сопоставимым со Второй мировой войной, которая могла бы потребоваться в 1965 году; что они уговорили бы южновьетнамское правительство сотрудничать и предполагая, что коммунисты не организовали бы в ответ более традиционное военное противодействие. «Главный злодей» Уэстморленд энергично проводил умиротворение, в то время как теория противоповстанчества была хорошо известна и применялась американскими военными в пределах местных условий. До 1967 года умиротворение можно было применять лишь в редких случаях, поскольку правительство Южного Вьетнама контролировало слишком мало территории, а южновьетнамское общество было менее послушным, чем предполагала теория противоповстанчества, что и доказывает отчаянная непопулярность программы стратегических деревень. [60]

Лебович повторяет вывод Бергеруда 1990 года о том, что население дельты Меконга не проявляло энтузиазма по отношению к южновьетнамскому правительству; политические реформы, проведенные под давлением американцев, лишь подтвердили обвинения коммунистов в «марионеточности» правительства Южного Вьетнама; что больше людей были готовы умереть за коммунистов, чем за правительство; и, наконец, что истощение было единственной жизнеспособной стратегией, которую мог использовать Уэстморленд, поскольку завоевание «сердец и умов» на местах было мертво из-за того, что внешняя сила, такая как США, не могла создать политических условий, которые позволили бы добиться успеха в противоповстанчестве. На самом деле, есть веские основания утверждать, что США/АРВН сдерживали противоповстанческую войну, и, к сожалению, именно приверженность южновьетнамской армии идее противоповстанчества фактически сделала ее более уязвимой в 1975 году, когда ее силы, рассредоточенные для обеспечения безопасности в сельской местности, не смогли достаточно быстро отреагировать на наступление основных сил армии Северного Вьетнама. [61]

Опыт Вьетнама привил американским военным навыки противодействия противоповстанчеству и укрепил их предпочтение больших батальонов как «американскому способу ведения войны». То, что стало известно как «Доктрина Уайнбергера-Пауэлла», доработанная в 1984 году и якобы основанная на уроках Вьетнама, по сути, стремилось обойти условия, которые лишили США общественного доверия: во Вьетнаме не были поставлены на карту жизненно важные интересы США; Вашингтон не был полностью настроен на победу; политические и военные цели во Вьетнаме не были четко определены; у военных не было разумной уверенности в том, что общественное мнение США поддерживает войну; не были исчерпаны все невоенные решения до ввода войск. Политики и их апологеты в своей основе исходили из того, что война во Вьетнаме была проиграна из-за того, что общественное мнение США нанесло военным удар в спину. [62] Отказ от противоповстанчества как стратегии означал, что американские войска оказались совершенно не готовы к борьбе с повстанцами в Ираке, оказавшись близко к поражению, пока не были спасены в кратчайшие сроки «Усилением», возглавляемым идущим вопреки традиционным верованиям генералом Дэвидом Петреусом и группой отважных самостоятельных младших командиров, способных адаптировать обычные военные силы США к требованиям противоповстанческих действий.

Но такая версия событий вызывает скепсис. Американские вооруженные силы проиграли во Вьетнаме не потому, что были слишком сосредоточены на огневой мощи, доктринально не приспособлены к противоповстанчеству, возглавлялись некомпетентным командующим и не смогли стать «обучающейся организацией». «На самом деле, аргумент о “другой войне” основан на серьезном историческом искажении и в корне неверных предположениях о характере имеющихся у США сил и средств, а также о характере революционной войны во Вьетнаме», — пишет Эрик Бергеруд в своем вердикте 1990 года, который был в значительной степени упущен из виду в ходе нынешнего возрождения дебатов на тему «Кто проиграл во Вьетнаме?». [63] Проблема заключалась не в тактике. Вместо этого Бергеруд пришел к выводу, что:

Соединенные Штаты потерпели неудачу, потому что, как и Франция, они унаследовали стратегические рамки, которые делали победу нелегким делом, даже если бы противники были менее искусными и стойкими, чем те, с которыми они столкнулись в Индокитае. Джеймс Лебович считает, что Вьетнам продемонстрировал пределы возможностей военной силы влиять на поведение местного союзника и что общественное мнение быстро распознает, когда чрезмерные амбиции приводят к росту издержек в областях, представляющих для Соединенных Штатов и Запада незначительный интерес. [65] Во Вьетнаме преднамеренная политика оптимистичных отчетов об успехах, основанных на непроверяемых показателях эффективности, таких как завышенное количество убитых повстанцев, мало способствовала общественному доверию. Но и не оправдались мрачные прогнозы, схожие с заявлениями сторонников сражаться до конца в Ирландии, Палестине, Малайе, Кении, Индокитае или Алжире, о том, что поражение во Вьетнаме подорвет влияние Америки и будет способствовать распространению коммунистического повстанческого движения во всем мире. [66]