Пушкин и Гончарова. Последняя любовь поэта

Глава VIII

В Петербург Пушкин въезжал, чувствуя себя нашалившим ребенком, который точно знает, что не сможет избежать наказания за свою провинность. Такого ощущения он не испытывал уже много лет, и в чем-то оно его теперь даже радовало. Оно означало, что он по-прежнему остается молодым и безрассудным, каким был и пять, и десять лет назад, и в совсем ранней юности. Мысли о приближающейся старости, так тревожившие Александра после празднования его тридцатилетнего юбилея, исчезли без следа. В столицу возвращался все тот же юный, полный сил и готовый к любым авантюрам Пушкин, каким она знала его все предыдущие годы.

Правда, даже эта радость от собственной удали не могла полностью затмить опасения поэта, охватывавшие его каждый раз при мысли о встрече с «присматривающим» за ним Александром Бенкендорфом. В том, что встреча эта произойдет незамедлительно после того, как он вернется домой, Пушкин не сомневался. А вот о том, чем она закончится, — отделается ли он словесной выволочкой или его ждет наказание посерьезнее, — путешественник мог только догадываться. Впрочем, в какой-то мере он даже хотел получить по заслугам без всякого снисхождения. «Пусть лучше меня накажут по всей строгости, пусть это будет моей главной неприятностью, а во всем остальном мне и дальше сопутствует удача! — повторял Александр про себя, подъезжая к дому. — Пусть Бенкендорф рвет и мечет, лишь бы только Гончаровы изменили отношение ко мне!»

Эта мысль вертелась у него в голове все время, пока он здоровался со своим слугой Никитой, раздавал ему распоряжения и раскладывал в кабинете по привычным местам рукописи, чистую бумагу и перья. Пушкин торговался со своим будущим, как торгуются с кредитором, уговаривая его простить хотя бы часть долга или отсрочить платеж. Он готов был пострадать от властей за не разрешенную ему поездку в обмен на добрые отношения с семьей Натали. Он мечтал об этом, засыпая в невероятно мягкой и удобной после многочисленных ночевок где попало кровати и просыпаясь на следующий день.

Дожидавшееся его в гостиной письмо свидетельствовало о том, что все опасения и мечты Александра, скорее всего, сбудутся. Еще только подходя к столу, на котором оно лежало, молодой человек заметил большую круглую печать, показавшуюся ему очень знакомой. Руку к письму он протягивал осторожно, словно это была ядовитая змея или еще что-нибудь столь же опасное. Конверт же, наоборот, вскрывал резкими движениями, вцепившись в него длинными отточенными ногтями и едва не разорвав письмо пополам. Наконец в его руках оказался лист плотной бумаги, на котором было написано всего несколько строк. Александр Бенкендорф в своей обычной, безупречно-вежливой манере приглашал поэта явиться по хорошо известному ему адресу в III отделение канцелярии его императорского величества. Прийти туда предписывалось «как можно скорее», а понимать эти слова следовало как «немедленно после получения письма».

Тянуть время или искать предлоги для того, чтобы отложить визит в канцелярию, Пушкин и не собирался. У него у самого не хватило бы терпения ждать, гадая о том, какое ему придумают наказание за нарушение запрета. Поэтому он быстро вышел из дома, сожалея только об одном — что письмо из императорской канцелярии не пришло хотя бы на пару дней позже. Тогда он успел бы уладить все свои дела в Петербурге и уехать в Москву, к Гончаровым, успел бы узнать, рады ли они его визиту и не изменили ли своего отношения к нему, до того, как наказание за кавказское путешествие настигло бы его. Но Пушкин все же надеялся, что еще сможет нанести семье Гончаровых визит после объяснений с Бенкендорфом. «Не арестует же он меня сразу, в конце-то концов!» — убеждал себя он, сидя в экипаже и подъезжая к Фонтанке. Хотя полной уверенности в этом у него все-таки не было.

Однако начальник III отделения встретил провинившегося подопечного почти приветливым взглядом, хотя выражение лица у него все же было достаточно суровым.

— Садитесь, — предложил он Пушкину, указывая на кресло перед своим столом.

Тот, немного успокоившись, уселся, но в следующий момент его вновь охватила тревога. Хозяин кабинета остался стоять, и это не предвещало гостю ничего хорошего.

— Как прошла ваша поездка? — светским тоном поинтересовался Бенкендорф.

— Спасибо, очень удачно, — постарался так же непринужденно ответить Александр. — Мне необходимо было повидать брата, мы все не видели его уже очень давно, мать и сестра волновались за него… А теперь я лично убедился, что у него все хорошо.

Самому Пушкину этот ответ очень понравился. С одной стороны, он вроде бы и оправдывался таким образом перед Бенкендорфом, объясняя, почему уехал в театр военных действий, но, с другой, выглядело это не как оправдание, а как желание просто так, по-светски, поделиться хорошими новостями. При этом начальник канцелярии узнал от него все, что должен был узнать. Однако по едва заметной усмешке, промелькнувшей на лице Александра Христофоровича, Пушкину стало ясно, что его хитрость разгадали и не оценили по достоинству.

— Вы могли отправить письмо в полк, где служит ваш брат, — сказал Бенкендорф уже более жестко. — Я не думаю, что Лев Сергеевич — настолько бесчувственный человек, что не ответил бы на него как можно скорее и не сообщил своим родным, как у него обстоят дела.

— Лев совсем не бесчувственный, — возразил Александр, все еще стараясь делать вид, что не понимает истинной причины недовольства Бенкендорфа. — Но, к сожалению, немного легкомысленен, поэтому мог случайно забыть ответить или отложить ответ на потом… Знаете, как это бывает?

По лицу Александра Христофоровича было видно, что как раз этого он не знает, потому что всегда делает все необходимые дела вовремя и не забывает ни о чем важном. Но Пушкину уже не оставалось ничего другого, как продолжать рассказывать свою версию событий.

— Кроме того, почта в такие места идет очень долго и может вообще не дойти, — говорил он уже менее уверенно. — Письмо может затеряться в дороге. К тому же Лев мог написать нам, что у него все в порядке, чтобы нас успокоить, а на самом деле ему могла требоваться какая-то помощь… Я хотел собственными глазами убедиться, что он действительно не бедствует. Но его полк наступал все дальше на юг, я никак не мог его догнать, и вот в итоге вышло так, что я уехал… слишком далеко.

Последняя фраза получилась у него совсем беспомощной, и Александр Христофорович снова усмехнулся — теперь уже более явно. Пушкин замолчал, предчувствуя окончание «светской беседы» и начало менее приятного разговора. Бенкендорф, как и следовало ожидать, не проникся его беспокойством о младшем брате и не поверил в столь трогательную заботу о нем. Поэт напрягся и приготовился выслушивать в свой адрес не самые лестные слова. «Главное — сдержаться и не ответить ему какой-нибудь колкостью, — напомнил он себе. — Надо просто все вытерпеть и признать свою вину. Может, тогда и наказания никакого не будет. Заставят пообещать, что больше я никуда не уеду, — и все».

Но обычная проницательность, раньше почти никогда его не подводившая, в этот раз отказала ему. Бенкендорф ответил все так же спокойно, и в его голосе как будто бы даже зазвучали дружеские нотки.

— Вы, наверное, получили на Кавказе много ярких впечатлений? — спросил он, усаживаясь в свое огромное кресло и придвигаясь вплотную к столу. — И видели там много интересного, да?

— Ну… да, — удивленно кивнул Пушкин, не ожидая такого поворота беседы.

— Думаю, все это новое вы где-нибудь опишете? — продолжил тем временем свои расспросы глава канцелярии. — Или, может быть, уже описали?

— Да… — Поэт окончательно растерялся, но все же сумел взять себя в руки и придать своему лицу серьезное выражение. — Кое-что уже написал и собираюсь еще…

— Очень рад, — сказал Бенкендорф и, сделав паузу, уточнил: — За ваших поклонников.

Пушкин чуть заметно пожал плечами. В том, что глава III отделения не относится к любителям его книг, он и раньше никогда не сомневался. Да тот и сам не скрывал своего равнодушия и ко всей литературе, и к книгам поднадзорного ему Пушкина. Странно было лишь то, что Бенкендорф вообще заговорил о его стихах не с точки зрения их «крамольности», а просто по-человечески. Этого Александр ожидал меньше всего и сразу же заподозрил какой-то подвох.

— А вы на Кавказе не думали о том, что все ваши почитатели горевали бы очень сильно, если бы с вами там что-то случилось? — теперь уже с нескрываемой издевкой в голосе спросил Бенкендорф. — Если бы вас там убили и они больше никогда бы не прочитали ни строчки ваших новых стихов?

Это был по-настоящему сильный удар, и он попал в цель. О том, как читатели — да и не только читатели, а более близкие ему люди тоже — пережили бы его смерть, Пушкин и правда никогда особо не задумывался. Ни в прошлые годы, когда у него случались ссоры, заканчивавшиеся вызовами на дуэль, ни теперь, во время поездки по Кавказу. Он не ожидал такого вопроса, а потому и не подготовил заранее достойного ответа.

— Я думаю, читатели моих книг сумели бы пережить эту трагедию, — ответил он чуть более резко, чем обычно говорил в этом кабинете.

Глаза Александра Христофоровича победно блеснули — именно такого ответа он и ожидал от своего знаменитого посетителя.

— То есть вам не было бы их жаль? — уточнил он. — Наверное, вам вовсе нет до них никакого дела?

Больше всего Пушкину хотелось подтвердить, что ему действительно нет особого дела до тех, кто читает его стихи и поэмы. Но такой ответ прозвучал бы чересчур грубо, а ссориться с Бенкендорфом ему, несмотря ни на что, не хотелось. Тем более что кое в чем начальник III отделения был прав — этого поэт не мог не признать. Его отношение к читателям и правда было не слишком чутким.

— Мне, разумеется, было бы жаль, если бы кто-то из-за меня расстроился, — сказал он, снова пожимая плечами. — Но это моя жизнь, и как ею распорядиться — решаю я сам. Другие люди тут ни при чем, это не их дело.

Глаза Бенкендорфа блеснули победным огнем. В том, что и этот ответ он предвидел и именно к нему вел разговор с самого начала, можно было уже не сомневаться.

— Вот в этом вы ошибаетесь, Александр Сергеевич, — произнес он медленно и с торжеством в голосе. — Ваша жизнь вам не принадлежит, как бы вам этого ни хотелось. Я бы мог вам напомнить, что жизнь христианина принадлежит Богу или что жизнь дворянина принадлежит императору, которому он давал присягу. Но я не буду об этом говорить, потому что уверен: на самом деле вы это помните. Я скажу о другом. Жизнь одаренного человека не может принадлежать ему еще по одной причине. Он обязан сделать все, что может сделать благодаря своему дару. Если человеку дано писать, его долг — написать как можно больше талантливых книг. И пока он этого не сделает, пока не напишет все, что ему предназначено написать, распоряжаться собой ему нельзя. Рисковать жизнью в его случае — особенно большое преступление. Перед ним самим и перед почитателями его таланта.

На этом Александр Христофорович замолчал. В первый момент Пушкин решил, что его собеседник просто сделал паузу в своей речи, и ждал продолжения выговора, но шли секунды, качался маятник часов у стены, а Бенкендорф не произносил больше ни слова. Стало ясно, что разговор окончен — не только разговор об обязанностях творческих людей, но и вообще вся встреча с начальником канцелярии. Теперь провинившемуся Александру самому необходимо было что-то сказать, но это был один из тех редких случаев, когда он не находил нужных слов. Мысль, высказанная Бенкендорфом, была для него новой, и ее следовало обдумать в более спокойной обстановке. Внутренний голос робко предсказывал Пушкину, что когда-нибудь, позже, он согласится с ней и признает правоту Александра Христофоровича. Но пока он был не готов менять свое мнение. Однако и молчать дольше было не совсем вежливо — это уже граничило с оскорблением.

— Я готов понести любое наказание за свой проступок, — ответил наконец Пушкин, не пытаясь больше перехитрить собеседника.

— Похвальный порыв, — отозвался Бенкендорф и неожиданно улыбнулся — теперь уже не насмешливой, а почти приятельской улыбкой. — Но нам будет достаточно, если вы дадите слово не «заезжать слишком далеко».

— Слово дворянина, — без возражений выполнил его просьбу поэт.

Бенкендорф удовлетворенно кивнул и поднялся из-за стола. Пушкин тоже поспешил встать. Их очередная встреча была окончена, и, хотя расстались они, как всегда, довольно холодно, Александр вышел из императорской канцелярии со странным чувством: ему казалось, что в их отношениях с Бенкендорфом произошла какая-то маленькая, едва заметная перемена. Причем перемена эта была, как ни странно, в лучшую сторону. Но о том, в чем именно она заключалась, он пока не думал. Ему было не до того, надо как можно быстрее готовиться к поездке в Москву, нанести там визит семье Гончаровых и узнать, каковы теперь его отношения с родителями Натальи. Это было гораздо важнее Бенкендорфа, о словах которого Александр пообещал себе поразмыслить «как-нибудь потом».

Через неделю, прибыв в Москву и сидя в экипаже, несшем его к Гончаровым, он забыл и о Бенкендорфе, и о сделанном ему выговоре. Осталась только радость из-за того, что ему не назначили никакого наказания и он мог совершенно свободно заниматься своими делами. Но и она исчезла, когда Пушкин оказался перед дверью особняка, за которой от него прятали его любимую. Что толку от того, что в Петербурге его «помиловали», если сейчас скажут, что для него хозяев нет и никогда не будет дома?

Он помедлил почти минуту, прежде чем решился позвонить. После этого пришлось еще не меньше минуты ждать, пока за дверью послышатся торопливые шаги и она откроется. Наконец дверной замок щелкнул, и перед ним появилась молоденькая служанка. Александр не помнил эту девушку, но она как будто узнала его и вежливо улыбнулась. Он поспешно сунул ей в руку свою визитную карточку и чуть заметно дрогнувшим голосом спросил:

— Будь любезна, скажи, госпожа Гончарова дома?

— Барыня дома, проходите, пожалуйста, — ответила девушка и отступила в глубь дома.

Александру стоило огромных усилий не схватить ее в объятия и не расцеловать от нахлынувшей на него буйной радости. Так же тяжело ему дался путь в гостиную. Он заставлял себя идти медленно и степенно, хотя больше всего ему хотелось нестись туда вприпрыжку.

Его приняли в этом доме. Неприступная крепость, которую он осаждал уже почти два года, оказалась не совсем неприступной. И хотя до вывешивания белого флага и сдачи было еще далеко, защитники крепости, похоже, готовы начать мирные переговоры.