Пушкин и Гончарова. Последняя любовь поэта

Глава XV

Александр Смирдин никогда не понимал своих «собратьев по цеху», если те ругали издающихся у них авторов. В его кругу это считалось чуть ли не доблестью: повозмущаться, как тяжело работать с писателями и поэтами, пожаловаться на их недобросовестность и неумение держать свои обещания. Однако Александр Филиппович, если такие разговоры заходили при нем, участия в них старался не принимать, а особенно ярых коллег осаживал. Для него писатели, чьи книги он выпускал в свет, почти всегда были в первую очередь друзьями, а потом уже источниками дохода. Он любил говорить с ними не только о делах, но и об их творчестве и просто о жизни, они делились с ним своими радостями и трудностями, он знал, что сочинять прозу и стихи — дело куда более сложное, чем потом продавать эти сочинения. Ругать авторов, хоть за глаза, хоть в их присутствии, для Смирдина было неприемлемо ни при каких обстоятельствах. Тем более что все они если и опаздывали со сдачей рукописей, то ненадолго, а Александр, зная эту особенность литераторов, нарочно устанавливал им сроки окончания работы с некоторым запасом, так что обычно от непунктуальности писателей особо не страдал. Если и приходилось иногда откладывать выпуск книги на несколько дней, это не приносило ему ощутимых убытков.

И все же в жизни Смирдина бывали иногда моменты, когда он очень хорошо понимал других издателей и готов был поддержать их жалобы на авторов. Это случалось, когда некоторые из тех, кого он печатал, начинали особенно злостно нарушать сроки, оттягивая сдачу книги неделями, а то и месяцами. Причем, к огромному сожалению для издателя, так себя начинали вести самые известные и раскупаемые писатели — те, кто приносил ему наибольшую прибыль и с кем он не мог прекратить сотрудничать. Это, разумеется, возмущало Александра Филипповича больше всего. Еще в молодости, когда он купил книжный магазин своего умершего начальника Василия Плавильщикова и сам стал заправлять всеми его делами, Смирдин привык ни от кого не зависеть. Поначалу так и было: на работе он все решал сам, книжная лавка процветала под его руководством, и ему казалось, что и успех, и неудачи находятся только в его руках. Но когда лавка превратилась в большой магазин, а ее хозяин стал не только продавать книги, но еще и печатать их, его ждало не очень приятное открытие. Оказалось, чем серьезнее становится его дело, тем больше он начинает зависеть от других людей. Пока это было не слишком заметно, но Александр Филиппович видел, что с каждым годом трудности постепенно усугубляются. А путей к тому, чтобы улучшить ситуацию и вернуть прежнюю возможность контролировать все, издатель, как ни старался, найти не мог.

Погруженный в такие беспокойные мысли о будущем своего дела, Смирдин брел по Невскому проспекту в сторону Мойки. За спиной остался его новый дом, в котором он недавно так бурно отметил новоселье в компании большинства своих уважаемых авторов, и воспоминания об этом празднике то и дело отвлекали его от предстоящего неприятного разговора с одним из присутствовавших там гостей. Он бы предпочел обойтись без этой тяжелой встречи, но избежать ее, при всем желании Александра Филипповича, было нельзя. Его друг Александр Пушкин задерживал очередную главу «Евгения Онегина» уже третью неделю. Терпение Смирдина было на исходе, запас нераспроданных книг Пушкина — тоже. На письма, в которых издатель требовал отправить ему главу как можно скорее, поэт отвечал заверениями, что глава почти готова, и обещаниями выслать ее в ближайшие дни, но выполнять эти обещания не спешил. Оттягивать решительный разговор дольше Смирдин не мог, поэтому решился на вторжение к Пушкину домой — сразу с деньгами, обещанными ему за эту главу. Причем не с билетами, а с золотом, как Александр Сергеевич просил его в прошлый раз. Тогда он шутил, что его жена — дама очень капризная, и не берет в руки никаких денег, кроме золотых монет. Что ж, этот каприз Смирдин выполнит — лишь бы только Пушкин в ответ удовлетворил его требования!

Он свернул на Мойку и ускорил шаг, мысленно повторяя про себя все то, что собирался сказать своему знаменитому другу. Меньше всего ему хотелось, чтобы разговор принял недоброжелательный характер, однако издатель не был уверен, что сумеет удержаться от этого. Он много слышал о вспыльчивости Пушкина и теперь предчувствовал, что ему доведется испытать ее на себе.

С этими грустными мыслями Смирдин добрался до двенадцатого дома. Еще раз скорбно вздохнув о своей нелегкой издательской доле, он поднялся на крыльцо дома Пушкиных и позвонил. Дверь долго не открывали, и он начал было надеяться, что дома вообще никого нет. Семейство знаменитого поэта могло гулять в полном составе, а прислуга — разъехаться по городу с какими-нибудь поручениями, и тогда ему, Смирдину, можно было бы с чистой совестью возвращаться домой, отложив неприятный визит на неопределенное время. Ему уже почти хотелось этого, но за дверью наконец послышались шаги, и она распахнулась. Александр Филиппович издал еще один разочарованный вздох.

— Александр Сергеевич дома? — спросил он впустившую его горничную.

— Да-с, проходите! — ответила она, и издатель шагнул в длинный полутемный коридор.

Девушка хотела проводить его, но он вежливо ответил, что знает, где искать кабинет хозяина, и заспешил к ведущей на второй этаж лестнице. По дороге он больше никого не встретил, хотя из-за дверей, мимо которых издатель шел, до него доносился то женский смех, то веселый детский голосок. В доме кипела, ни на минуту не стихая, интересная и полная маленьких радостей жизнь. И только за дверью кабинета главы этого семейства царила спокойная тишина. Смирдин постучал, дождался недовольного «Войдите!» и заглянул в не слишком аккуратно убранную комнату, где рождались на свет все те произведения, которые в последние годы приносили ему такой высокий доход.

Пушкин сидел за столом, как обычно заваленном бумагой — чистыми листами, исписанными, залитыми чернилами или скомканными. Эту картину Смирдин видел каждый раз, когда бывал у своего автора в гостях, и она всегда вызывала у него чуть насмешливую улыбку. Но раньше он приходил сюда для приятной дружеской беседы, теперь же предстоял серьезный и деловой разговор. Видимо, это очень явно было написано у него на лице, потому что хозяин кабинета, встретивший гостя приветливой улыбкой, тоже посерьезнел и, вскочив со стула, указал ему на обтянутый красным бархатом диван в углу:

— Присаживайтесь, Александр Филиппович! Чем обязан? Хотя можете не отвечать, знаю! Вы за рукописью пришли, за главой!

— Да, совершенно верно, — вежливо, но твердо ответил Смирдин, присаживаясь на диван. — Когда вы изволите мне ее предоставить, Александр Сергеевич?

«Сейчас он мне скажет, что глава еще не готова, и что я тогда буду делать? — беспокоился издатель про себя. — Не заставишь же его снова сесть за стол и дописывать ее прямо сейчас, при мне! А хорошо, если бы можно было так с авторами поступать!..»

Однако, вопреки его ожиданиям, Пушкин заявил в ответ совсем другое:

— Александр Филиппович, вы знаете, глава уже закончена, и я собирался вам ее послать, но… Понимаете, моя жена настаивает на других условиях оплаты… А спорить с женой — дело крайне неблагодарное и даже опасное, сами знаете!

Смирдин неопределенно пожал плечами. Он не был женат, а потому не мог судить о том, насколько рискованно спорить с супругой, но готов был поверить Пушкину на слово. К тому же гораздо больше семейных проблем Александра Сергеевича его волновали собственные издательские дела.

— Я принес вам деньги за рукопись, — сказал он. — Пятьдесят золотых червонцев, как мы и договаривались. Надеюсь, вы помните об этом? — уточнил издатель со все возрастающим беспокойством.

— Я все помню, но вы все-таки сначала поговорите с моей супругой, — голос Пушкина стал вдруг чуть ли не умоляющим. — Она очень хочет сказать вам пару слов, а я не могу отказать ей в такой мелочи. Сделайте мне такое одолжение, пожалуйста!

— Что ж, с удовольствием, — не стал спорить Смирдин.

— Буду очень вам благодарен! — заверил его Пушкин и распахнул дверь своего кабинета.

Предчувствуя неладное, Александр Филиппович снова вышел в коридор и, оглянувшись на хозяина, уставился на него вопросительным взглядом. Пушкин указал ему на дверь в самом конце коридора и, как показалось Смирдину, ободряюще ему улыбнулся, словно за этой дверью его ожидало какое-то ужасное испытание.

К комнате жены Пушкина издатель подходил с еще большей опаской, чем только что — к дверям их дома. Он робко постучал, но на этот раз дверь открылась почти сразу. Еще одна молодая горничная почтительно поклонилась ему и отступила в глубь светлой и уютной комнаты.

— Здравствуйте, Наталья Николаевна! — шагнув следом за ней и в нерешительности остановившись на пороге, тихо произнес Александр Филиппович.

— Добрый день! — отозвался из дальнего угла комнаты совсем юный женский голос.

Супругу одного из самых знаменитых в России писателей Смирдин видел впервые в жизни, но о ее красоте был наслышан. Теперь же ему стало ясно, что все, кто обсуждал прекрасную внешность Натальи Николаевны Пушкиной, не только не преувеличивали, но даже наоборот — в действительности она выглядела еще невероятнее. Правда, смущенному издателю супруга поэта показалась не только красивой, но еще и очень важной, как будто даже высокомерной…

Она стояла перед высоким трюмо, на котором тускло поблескивало множество хрустальных флаконов неизвестного Александру Филипповичу назначения. Длинные, чуть волнистые темные волосы, свободно рассыпавшиеся по ее плечам, и белоснежная атласная нижняя юбка выгодно оттеняли легкий нежно-розовый румянец на щеках. Горничная, впустившая гостя в комнату, вернулась к хозяйке и остановилась рядом с ней, ожидая дальнейших приказаний.

— Одну минуточку, Прасковья, — сказала ей Пушкина и решительно взглянула в глаза Смирдину: — Здравствуйте, Александр Филиппович! Вы пришли…

— Я пришел за рукописью вашего мужа, — торопливо заговорил издатель, уже не сомневающийся в том, что ему предстоит серьезная борьба с хозяйкой дома.

— Да, я знаю. — Огромные темные глаза Пушкиной вновь решительно сверкнули. — Но я не могу отдать вам эту рукопись. И не отдам, если вы не станете по-настоящему ценить моего мужа и то, что он пишет!

— Разве я его не ценю?! — вспомнив гонорар, врученный Александру Сергеевичу за предыдущую «онегинскую» главу, изумился Смирдин.

— Вы не цените его совершенно, — жестко отчеканила молодая дама. — Он пишет круглыми сутками, из-за стола не встает, его читают по всей стране! И такая работа, по-вашему, заслуживает пятидесяти золотых за главу?! Да меньше чем за сто я вам эту рукопись не отдам! Так и знайте.

С этими словами Наталья снова отвернулась к зеркалу и стала внимательно изучать отражение своего прекрасного лица. Горничная взялась за завязки ее корсета, сделанного из такого же белого атласа, что и юбка, и принялась его зашнуровывать. Смирдин отступил назад. В тот момент он сам поверил, что платит Пушкину слишком мало и вообще несправедлив к нему.

— Как вам будет угодно, сударыня, — пробормотал издатель, тщетно пытаясь снова встретиться взглядом с этой холодной и жестокой красавицей. — Я принесу сто червонцев сегодня же! Но и рукопись нужна мне срочно!

И его мечта сбылась. Наталья Пушкина опять повернулась в его сторону и одарила его такой теплой и радостной улыбкой, какой ему никогда не улыбалась ни одна женщина.

— Спасибо вам, Александр Филиппович! — воскликнула она, прижав руки к груди. — Спасибо! Я очень надеюсь, что вы поняли меня правильно. Такие таланты, как Александр Сергеевич, надо ценить!

— Разумеется, вы правы, сударыня… С вашего позволения… — Александр Филиппович поклонился и выскочил из комнаты, мягко прикрыв за собой дверь. Громко вздохнув, он развел руками, словно извиняясь перед самим собой за то, что так быстро сдался.

За его спиной раздался тихий смешок. Смирдин оглянулся и увидел сочувственно улыбающегося ему Пушкина.

— Теперь понимаете меня? — спросил тот своего окончательно растерявшегося гостя.

— Ох, понимаю!.. — с не меньшим состраданием отозвался издатель. — Отказать госпоже Пушкиной — преступление!

— Вот видите! — кивнул поэт. — И главное — это в принципе невозможно, как ни старайся! Особенно когда ей нужно заказать себе новое бальное платье…

Они двинулись по коридору, вздыхая и обмениваясь понимающими взглядами. Пушкин предложил Смирдину пройти в гостиную и выпить вина, но тот отказался: теперь ему надо было спешить, чтобы успеть сходить в свой магазин за деньгами и вернуться. Поэт проводил его до дверей, и, прощаясь, они еще раз кивнули друг другу с самым заговорщицким видом. А потом издатель зашагал по набережной, все быстрее удаляясь от дома Пушкиных, а Александр вновь поднялся на второй этаж и постучал в будуар жены:

— Натали́, можно к тебе? Расскажи мне, что ты сделала с бедным моим тезкой!

— Заходи! — Пушкина, уже плотно затянутая в корсет и одетая в светло-лиловое платье для прогулок, сидела перед трюмо одна. Горничная куда-то вышла, но судя по тому, что волосы у Натальи все еще оставались распущенными, должна была скоро вернуться, чтобы сделать ей прическу. — Твой тезка обещал тебе сегодня сто червонцев, — сказала она, и лицо ее приняло виноватое выражение. — По-моему, он меня испугался… Зато теперь мы и квартиру оплатим, и Маше купим теплую одежду на зиму.

— Это все замечательно, но не слишком ли много мы требуем? — с некоторым беспокойством спросил Пушкин.

— Саша, это не много… — Наталья вдруг хитро прищурилась: — Летом нам понадобится еще больше денег. Не только на дочь… но и на сына.

— На… сына? — Александр не сразу понял, что она имеет в виду, и Наталья почти минуту торжествующе улыбалась, глядя в его удивленные глаза, пока, наконец, он не догадался, в чем дело, и не бросился обнимать ее.

— Смотри же, в этот раз ты будешь меня слушаться! Не как в прошлом году, когда мы ждали Машу! — предупредил Пушкин жену, все еще прижимая ее к себе. — Будешь много гулять, а на балы ездить, только если совсем нельзя будет отказаться.

— Как скажешь, Саша! — пообещала супруга, но улыбка на ее лице оставалась легкомысленной. — Я только в декабре один раз съезжу… Мне тетушка Екатерина обещала подарить новое платье…

Александр притворно закатил глаза и рассмеялся.