Пушкин и Гончарова. Последняя любовь поэта

Глава XVI

Вот уже третий месяц Наталья Пушкина почти каждое утро просыпалась от веселого щебетания птиц за окном и от пробившегося в щель между шторами и упавшего ей на лицо теплого солнечного луча. Она вскочила с кровати и, на цыпочках подбежав к окну, раздвинула занавески. За окном колыхалось свежее зеленое море летней листвы, трепетавшей даже при самом слабом ветерке. В редких просветах между густо растущими листьями сверкало красноватое утреннее солнце и поблескивала искрящаяся под его лучами Нева. День опять обещал быть ясным и жарким — столица как будто бы забыла о своей постоянной мрачности и пасмурности и решила как следует побаловать людей настоящим летом! «Хотя, кажется, кто-то из горничных жаловался на плохую погоду», — смутно припомнила вдруг Наталья и пожала плечами. Может, и так. Может, и правда это лето было не таким уж солнечным, но у нее в памяти остались только погожие дни! Что и неудивительно — ведь все эти месяцы она была так счастлива… Снимать дачу на Каменном острове было просто замечательной идеей, здесь так хорошо, так весело и в то же время спокойно! Хотя, конечно, стоило это недешево, иначе они с Александром и малышами смогли бы провести здесь все лето и даже начало осени, а так им скоро придется уехать отсюда в квартиру на Мойке… Ну, да ничего, финансовые трудности — не настолько страшная беда, чтобы они не смогли с ними справиться! Чем она, Наталья, и займется сразу же после возвращения домой…

Молодая женщина полюбовалась еще немного просвечивавшими сквозь ветки бликами на воде и отступила от окна. Не стоило терять времени — надо было звать горничную и одеваться, чтобы пораньше отправиться на прогулку. Наталья потянулась к шнурку звонка, но не успела его дернуть: в дверь постучали.

— Натали, к тебе можно? — услышала она голос мужа.

— Нужно! Через две минуты! — отозвалась молодая женщина и, подбежав к зеркалу, принялась торопливо расчесывать растрепавшиеся за ночь длинные волосы. И лишь после того как они ровной темно-каштановой волной легли ей на плечи, она распахнула дверь и улыбнулась терпеливо ждущему на пороге Александру:

— Рано ты сегодня проснулся!

— Ты тоже, — улыбнулся он в ответ, целуя ей руки и одновременно захлопывая за собой дверь.

— Дети уже встали? — спросила Наталья, усаживаясь в одно из кресел и жестом приглашая мужа занять другое, напротив.

Александр кивнул, и его лицо приняло хитрое выражение:

— Встали, гуляют с няньками и собакой.

— А Катя и Саша?

— Уехали что-то купить. — Пушкин чуть заметно поморщился, говоря о старших сестрах жены, уже два года живших вместе с ними в Петербурге и, вопреки ожиданиям их матери, до сих пор не нашедших себе женихов. Александр изначально был не в восторге от этой идеи — им с Натальей и так редко удавалось побыть наедине, но спорить с грозной Гончаровой-старшей по-прежнему было очень вредным занятием. Пришлось уступить в надежде, что рано или поздно Александра и Екатерина все-таки выйдут замуж и станут жить отдельно от младшей сестры.

— Так мы одни остались? — уточнила Наталья.

— Да. В доме, кроме нас, никого. — К Пушкину снова стало возвращаться хорошее настроение.

— А дети давно ушли гулять?

— Минут десять назад. Их не будет часа два, — заверил ее супруг, и она расплылась в улыбке. Два часа — целых два часа! — они могли побыть наедине, не отвлекаясь друг от друга! В последние месяцы, после того как на свет появилась их младшая дочь Наташа, это случалось всего раз или два!

Уже в следующую минуту супруги сидели вдвоем в одном глубоком кресле, крепко обнявшись. Наталья уткнулась лицом в плечо Александру, прижалась к нему и почувствовала, как ее густые непослушные волосы, словно живые, пытаются освободиться от сдерживающих их шпилек. Она замерла, стараясь не двигаться и даже не дышать, чтобы все-таки сохранить прическу, но Пушкин провел ладонью по ее голове, и первая шпилька покинула свое законное место, с тихим звоном упав на паркет. Еще через несколько мгновений за ней последовала вторая, а потом и третья.

— И зачем я волосы прибирала?.. — с трагическим видом вздохнула Наталья, еще крепче прижимаясь к мужу.

Ответить ей Александр не успел. За окном внезапно что-то сверкнуло, и не успели супруги понять, что происходит, как загрохотал гром, и по оконному стеклу в бешеном темпе застучали крупные капли дождя.

— Ну вот… — капризно поджала губы Наталья. — Не быть нам сегодня вдвоем, сейчас дети вернутся…

Пушкин тоже казался раздосадованным, однако вскоре его лицо снова озарилось улыбкой.

— Значит, будем играть с детьми, дорогая, — сказал он, и в его глазах заблестела так любимая Натальей хитринка, с которой он всегда развлекал и их собственных, и чужих малышей.

Его супруга вздохнула, однако слишком расстроенной все же не выглядела, она тоже любила проводить время с детьми. Однако перед тем как встать, поправить прическу и выйти встречать возвращающихся с несостоявшейся прогулки малышей и их нянек, Пушкина успела подарить мужу быстрый, но полный страсти поцелуй.

А потом они вместе спустились на первый этаж — прямо навстречу промокшим, но довольно смеющимся Маше и Саше. Увидев родителей, те бросились к ним со всех ног, торопясь рассказать, как они гуляли, как услышали гром и испугались, как больше всех испугалась их любимая легавая и как все вместе они спешили домой, чтобы не намокнуть и не простудить младших Гришу и Наташу. Через минуту Маша висела на шее у отца, Саша обнимал присевшую перед ним на корточки и обхватившую его руками мать, и оба они, перебивая друг друга, делились с ними своими впечатлениями. Две молоденькие няньки, Прасковья и Татьяна, державшие на руках младших детей, поглядывая на все это, неодобрительно поджимали губы и качали головами. Обе давно пришли к выводу, что их господа безнадежно разбаловали своих детей, и поначалу не стеснялись сказать Наталье, какое ужасное будущее ждет бедных Марию и Александра-младшего, когда они вырастут. Но беспечная мать в ответ на эти упреки только смеялась и напоминала девушкам, как они сами были детьми и любили играть вместе с ней в Полотняном заводе. Татьяну с Прасковьей разговоры об их детской дружбе и совместных шалостях смущали, и вскоре они перестали делать Наталье замечания, хотя между собой по-прежнему говорили о том, что детей надо воспитывать в большей строгости.

Старшие дети, между тем, продолжали радостно смеяться и визжать, прыгая вокруг родителей. Наталья взяла на руки трехмесячную Наташу, ее супруг подхватил годовалого младшего сына, и все семейство неторопливо направилось вверх по лестнице в детскую.

— Ну что, мои милые Машка, Сашка, Гришка и Наташка? Во что будем сегодня играть? — поинтересовался по дороге Александр Сергеевич.

— В грозу!!! — в один голос закричали Маша и Гриша, все еще находящиеся под впечатлением от только что пережитого страха перед молниями и громом.

— Интересно, как вы собираетесь в нее играть… — с сомнением в голосе пробормотала мать.

— Ну что ты, Натали́, мы сейчас придумаем, как можно играть в грозу! — уверенно заявил Пушкин, вызвав у детей новый радостный вопль. Они в отличие от матери ни минуты не сомневались, что отец будет играть с ними и в эту игру, и в любую другую. Еще не было такого случая, чтобы он чего-то не знал или не умел!

— Сейчас у нас тут будет гроза не хуже, чем на улице! — пообещал детям Александр Сергеевич, открывая дверь их комнаты и пропуская вперед жену с маленькой дочерью на руках.

— Что-то мне уже страшно, — улыбнулась Наталья.

Маша выбежала на середину комнаты, опрокинув попавшийся ей на пути крошечный деревянный стульчик. Саша погнался за ней, пытаясь поймать за кончик ее длинную тоненькую косичку. Прежде чем мать успела пресечь его «преступный замысел», он схватил сестру за косу и дернул. Детскую огласил новый, теперь уже обиженный вопль.

— Саша, не смей так делать, как не стыдно, сейчас же попроси у Маши прощения! — принялась выговаривать сыну Наталья. Маша тем временем забежала за спину к отцу и оттуда, незаметно для всех, стала строить провинившемуся брату злорадные рожицы. Годовалый Гриша, увидев это, сначала испуганно нахмурился, но потом, словно почувствовав, что родители и старшие брат с сестрой веселятся, неуверенно засмеялся. И только самая младшая Наташа пока еще не понимала, что происходит вокруг. Но она видела, что ее мать рядом, и поэтому тоже была спокойна и счастлива.

В детскую заглянула одна из нянек, привлеченная шумом и криками. Увидев отца семейства, который вместе с женой и детьми весело возился на ковре посреди комнаты, она недовольно покачала головой, но промолчала и, тихо прикрыв дверь, отступила в коридор. Счастливые родители и дети даже не заметили ее появления. Саша больше не шалил, Маша перестала на него обижаться, и теперь всем шестерым было по-настоящему весело. Старшие дети звонко смеялись, младшие визжали от радости.

— Вот и поиграли в грозу — по крайней мере, грома было предостаточно! — улыбнулся Пушкин, когда все немного успокоились и притихли.

Наталья села в кресло с маленькой Наташей на руках, и девочка, прижавшись к матери, закрыла глаза, собираясь задремать. Старшие дети, усевшись вокруг маленького столика, принялись рассматривать потрепанную книжку с картинками. Вид у них при этом был такой серьезный и «взрослый», что родители, глядя на них, с трудом сдерживались, чтобы не засмеяться.

— Ты точно так же со своими приятелями газеты читаешь, — шепнула Наталья мужу. — Но они же ни разу вас за этим занятием не видели! Где такому научились?

— Это у них в крови, — так же шепотом ответил Пушкин. — Они же — мои дети!

— А я, что же, к ним вообще отношения не имею? — притворно нахмурилась Наталья.

— Ну что ты?! Когда Наташка чуть подрастет, они с Машкой будут так же, как ты, перед зеркалом вертеться и наряжаться! — пообещал ей Александр.

— Да, этого уже недолго ждать… — Наталья посмотрела на уснувшего у нее на руках ребенка, потом перевела взгляд на сидящую рядом с братьями старшую дочь. — Давно ли Маша такой же была?

В ее голосе звучало сожаление о том, что дети становятся старше и самостоятельнее. Еще немного, и она не сможет носить на руках никого из них, и играть им будет интереснее друг с другом, а не с ней. А потом уже и приласкать их будет сложно, так просто не дадутся…

— У нас еще девочки будут, и еще мальчики, — угадав мысли жены, подбодрил ее Александр. — Тоже сначала будут маленькими совсем, а потом вырастут…

Самого его то, что дети не остаются малышами на всю жизнь, только радовало. Чем старше становились Маша и Саша, тем интереснее было им что-нибудь рассказывать и отвечать на их вопросы, и Пушкин с нетерпением ждал, когда он сможет разговаривать о чем-нибудь со всеми четырьмя детьми сразу. А потом их — как же он на это надеялся! — и правда, наверное, станет больше, и младшие тоже будут подрастать и присоединяться к старшим.

— Интересно, а будут ли они читать мои книги?.. — спросил он задумчиво.

— А как же иначе? Будут, конечно! — заверила его супруга. — Маша скоро станет достаточно большой для твоих сказок. А потом и остальные…

Александр представил, как дети слушают «Мертвую царевну» или «Золотого петушка». Им читает Натали́ или кто-нибудь из няней, а может, подросшая Маша уже сама читает младшим братьям и сестре, изредка запинаясь на незнакомых словах… Думать об этом было странно и даже как-то тревожно. С похожим чувством он всегда относил в издательство новые рукописи и ждал «приговора» от цензоров.

— Остается только надеяться, что им понравится, — усмехнулся Пушкин, — и они не скажут, что я написал какую-то глупость.

— С чего бы вдруг им так говорить? — удивилась Наталья.

— А мало ли… — вздохнул Александр. — Я вон тоже над дядиными стихами когда-то посмеялся… А он хорошо писал, ты бы знала как!

— Я знаю, ты мне давал его стихи, — напомнила ему жена. — Давно, в первый год после нашей свадьбы, кажется…

— Да, верно! Я и забыл уже… — На лице Александра расплылась теплая улыбка. — Теперь вспомнил — тебе ведь его стихи тоже понравились?

— Конечно. И те стихи, что твой братец Лев пишет, тоже.

— Значит, и моя писанина понравится им? — Пушкин кивнул на старших детей, опять о чем-то заспоривших и тянувших красочную книжку каждый в свою сторону.

— Думаю, понравится, — улыбнулась Наталья. — Но даже если нет — они тебе скажут об этом, как ты сказал своему дяде, что тебе не все нравится в его стихах. И вы сможете побеседовать о твоих вещах и вообще о поэзии.

Она осторожно, боясь потревожить уснувшую у нее на руках дочь, встала с кресла и подошла к самой маленькой из стоявших в детской кроваток. Александр пошел следом за ней, не спуская глаз со спящего ребенка. Он изо всех сил старался представить себе, как будет обсуждать с этой девочкой или с ее старшими сестрой и братьями собственные стихи, трагедии и повести, но даже его богатое, ни разу не отказывавшее ему воображение теперь было бессильно.

— Что ж, пусть они меня критикуют, — шепнул Пушкин жене, когда она выпрямилась, положив маленькую Наташу в кровать и накрыв ее расшитым шелковыми узорами одеяльцем. — От них я все вытерплю. Лишь бы читали!

— Да, это самое главное, лишь бы прочитали, — согласилась Наталья. — Но тебя они точно будут читать, — заверила она супруга, а потом вдруг добавила еле слышно, словно обращаясь не к Александру, а разговаривая сама с собой: — Тебя — будут… В отличие от меня…

Однако Пушкин прекрасно расслышал ее шепот и уставился на жену в полном изумлении — в первый момент ему даже показалось, что он неправильно ее понял.

— В отличие от… тебя? — переспросил он в полный голос, и Наталья тут же испуганно приложила палец к губам, кивая на младшую дочь. Пушкин, спохватившись, зажал себе рот ладонью, но эти предосторожности были лишними. Наташа не проснулась, а трое старших детей продолжили листать книжки.

— Маша, мальчики, — наклонилась к ним мать. — Сейчас к вам придет няня Татьяна, и скоро вы пойдете обедать. Ведите себя хорошо!

Гриша и Саша рассеянно кивнули, занятые картинками, но их старшая сестра посмотрела на мать совершенно взрослым взглядом и серьезно проговорила:

— Мы будем слушаться, маменька.

— Умница! — Александр погладил ее по голове, потом приласкал сыновей и вместе с женой вышел из детской.

— И летит же время, вроде недавно утро было — и скоро уже обед, — вздохнула Наталья. Голос ее звучал небрежно и легкомысленно, словно она вела одну из своих обычных светских бесед с гостями.

Но собственного мужа она этим тоном обмануть не могла.

— Рассказывай, что ты имела в виду? — потребовал он, как только они оказались в коридоре. — Что такое ты пишешь, что могли бы прочитать наши дети? Сознавайся — ты тоже что-то сочиняешь?

— Да нет, — непринужденно улыбнулась Наталья, глядя при этом не в глаза Александру, а куда-то чуть в сторону, словно бы мимо него. — Это я пошутила. Не бери в голову!

— Натали, — укоризненно покачал головой Пушкин, — я же вижу, что ты лукавишь! Что у тебя за секреты от меня, что за тайны? Неужели моя жена тайком от меня предается порочной страсти стихосложения?!

Он нахмурил брови, пытаясь придать своему лицу суровое выражение. Выглядело это так комично, что Наталья, мгновенно позабыв свое смущение, широко заулыбалась.

— Признавайся, несчастная! — еще сильнее нахмурился Александр, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

Его жена еще раз глубоко вздохнула, и лицо ее опять приняло смущенное и немного виноватое выражение.

— Признаюсь. Был такой грех, — растерянно развела она руками.

«Делай со мной что хочешь!» — как будто бы говорил весь ее вид. И Пушкин, разумеется, не удержался от того, чтобы сделать именно то, что ему больше всего хотелось — он прижал супругу к себе и поцеловал ее так крепко, словно это был их самый первый поцелуй.

— Идем к тебе, — сказал он через пару минут. — Покажешь мне, что ты сочинила?

— Ммм… нет. — Наталья выпрямилась, поправила растрепавшуюся прическу и неуверенно покачала головой: — Пока не покажу, Саша. Прости, но… нет, не сейчас.

— Ты что же, стесняешься меня? — удивился Александр.

Наталья не ответила, но даже в полумраке коридора стало видно, как ее лицо залилось румянцем. Пушкин попытался вспомнить, боялся ли он когда-нибудь показывать свои стихи друзьям или родным. Кажется, такого в его жизни не было вообще… Будучи совсем маленьким ребенком, он, когда ему удавалось срифмовать две фразы, тут же сообщал их нянькам, матери, дяде и вообще всем взрослым, которые оказывались в тот момент рядом с ним. Позже, в лицее, тоже сразу читал написанное кому-нибудь из друзей, а потом они и сами начали спрашивать у него, не сочинил ли он что-нибудь новое, и просить, чтобы он это прочитал. Так все и продолжалось до сих пор, с той лишь разницей, что в числе просивших у Александра новые произведения были теперь еще и издатели. Дать кому-нибудь почитать свою рукопись или продекламировать вслух стихотворение было для него самым обычным делом.

Но другие ученики лицея — это Пушкин хорошо помнил — нередко стеснялись делиться своими стихами. Из Кюхельбекера, например, их поначалу приходилось чуть ли не силой вытягивать! Значит, скорее уж, это его случай был необычным, а чаще всего авторы стихов не сразу решаются дать их кому-нибудь прочитать…

— Если ты не хочешь мне ничего давать — не надо! — поспешил он заверить окончательно растерявшуюся жену. — Пока не надо, но я надеюсь, когда-нибудь ты мне их все-таки покажешь?

— Да, наверное… — неуверенно пробормотала Наталья. — То есть… я не знаю… — Она посмотрела на Александра таким беспомощным взглядом, что ему захотелось навсегда прекратить этот разговор и забыть о ее стихах. Но он хорошо понимал, что уже никогда не забудет услышанного и не успокоится, пока не узнает, как и о чем пишет его любимая.

— Пойдем все-таки к тебе, — предложил Пушкин. — Я тебе обещаю ничего не спрашивать о стихах. Но если ты захочешь мне их прочитать…

— Знаю я тебя, ты об этом будешь каждый день спрашивать! — вздохнула Наталья. — Но я… я дам их тебе, только не сейчас, хорошо? Не торопи меня, дай мне время!

— Как ты скажешь, так и будет! — еще раз пообещал ей Александр. — Решайся, собирайся с духом — я подожду!

Мысленно он дал себе слово быть терпеливым и спрашивать жену о ее творчестве как можно реже. Ну, по крайней мере, очень и очень постараться быть терпеливым.