Пушкин и Гончарова. Последняя любовь поэта

Глава XI

Осень по-прежнему сияла самыми пестрыми, кричащими красками. Зеленого цвета с каждым днем становилось все меньше, зато алого, вишневого и солнечно-желтого — все больше. При других обстоятельствах Александр, без сомнения, заметил бы, что в этот раз осенние оттенки были особенно чистыми и яркими и такого буйства красок он еще никогда не видел. Но теперь молодой человек вообще не видел ни пейзажа за окном, ни того, что происходило рядом. Для него мир вокруг был окрашен только в самые мрачные, черные и грязно-серые цвета. И точно таким же — даже еще мрачнее! — был мир прошлого, в который он погружался, когда садился писать.

В том мире люди умирали от чумы, каждый день теряли своих близких — детей, братьев и сестер, родителей, любимых женщин. Видели смерть постоянно и ждали ее, даже те, кому пока везло и у кого вся семья была еще жива, знали, что радоваться этому счастью им осталось недолго. А те, кто во время прихода страшной болезни оказался в разлуке с родными, мучились каждую минуту от неизвестности: живы ли их любимые, увидят ли они их когда-нибудь? Правда, среди всех этих несчастных находились и те, кто отгонял страшные мысли и пытался веселиться, несмотря ни на что.

А в реальной жизни Александра все было еще хуже. Он не видел, как люди болели и умирали, но знал, что это происходит совсем рядом, и его живое воображение могло представить это так же ясно, как если бы смерти случались у него на глазах. Он был один в отрезанном от всего мира имении, и все близкие ему люди были страшно далеко от него. Он не получал никаких известий ни от родителей, ни от сестры, ни от друзей. Он не имел вестей от Наташи. Каждого из дорогих ему людей, возможно, уже не было на свете, каждый из них мог доживать свои последние часы или минуты. Люди же, окружавшие его в Болдине, не только не могли утешить поэта, а, наоборот, делали его еще несчастнее. Александр наконец разыскал Ольгу Калашникову, и она отвела его на деревенское кладбище, где был похоронен их сын Павлик, проживший на свете меньше года. Пушкин долго стоял перед крошечным могильным холмиком, на котором уже завяли посаженные Ольгой и ее матерью Василисой цветы, пытался представить, каким этот несчастный малыш был при жизни, подыскивал слова, которыми еще раз попросил бы у бывшей подруги прощения… А Ольга внезапно спросила у него, не собирался ли он, после того как женится, увеличить выплаты, которые он делал ее отцу с тех пор, как у них родился ребенок.

Отвлечься от страха и тоски Александр мог теперь только на поэму, которую писал — и в которой происходили почти такие же события. Хотя писать о старинном городе, охваченном чумой, было в чем-то проще, чем думать о собственной стране, в которой бушевала холера. Там, на исписанной неровным быстрым почерком бумаге, умирали чужие ему, незнакомые люди, в настоящем мире умирали свои.

Время от времени Пушкину удавалось успокоиться и убедить себя, что с Натальей и всеми остальными его близкими не должно случиться ничего плохого. Мать Наташи — мудрая и осторожная женщина, конечно же, она не могла не увезти всю свою семью как можно дальше от Москвы после самых первых слухов об эпидемии. Наверняка все Гончаровы тут же в спешном порядке уехали в Полотняный завод или в еще какое-нибудь из своих имений и уже давно живут там в полной безопасности. Именно поэтому, уверял себя Александр, от них так долго нет ответа на его письма. Они, скорее всего, их даже не получили из-за длительных карантинов на каждой станции. А если и получили, то совсем недавно, и только-только успели ответить на них, так что теперь их ответы будут так же долго добираться до Болдина. Тем более что писем не было не только от них, но и от сестры Ольги Павлищевой, и от друзей, живущих в Петербурге и Москве, значит, почту перевозили очень медленно везде, по всей стране. Надо было просто набраться терпения и ждать. Рано или поздно он получит весточку от каждого из близких людей. Пусть даже ждать придется еще несколько недель или месяцев! Зато потом он, может быть, получит все письма сразу.

Но этой готовности верить в лучшее и ждать обычно хватало на полдня, а потом Александр снова начинал представлять себе разные картины происходящего с Наташей — одну страшнее другой. Тогда он пытался с головой погрузиться в пьесу о чуме, некоторое время описывал другие ужасные картины и изводил себя страхом еще сильнее.

Был у Александра еще один способ на время забыть о страхе. Он писал письма Гончаровой-старшей, сестре и другим родным, в которых раз за разом сообщал одно и то же: у него все хорошо, ни сам он, ни жители имения не болеют, и он очень надеется, что и адресатов его писем беда обошла стороной. Это помогало отвлечься лучше, чем описание средневековой чумы, — ведь он писал о хорошем и верил в то, о чем пишет. Плохо было лишь то, что письмо, рано или поздно, нужно было заканчивать, и после этого надежды на лучшее быстро сменялись все той же непрекращающейся щемящей тревогой.

Отвозил письма на станцию Пушкин сам. Спешки в этом теперь никакой не было, но ему хотелось чувствовать себя хоть как-то причастным к тому, чтобы между ним и его близкими сохранялась эта призрачная связь. К тому же и слуги, и верный Никита, и даже дерзкий Михаил Калашников побаивались выезжать из имения и искали любые предлоги, чтобы этого не делать. Убедить их, что на станции нет больных холерой и что карантины не позволяют приехать туда никому заразному, Александру, при всем его красноречии, не удавалось — ему не хватало на это терпения, он начинал злиться, и все разговоры на эту тему заканчивались его криком: «Пошел вон!»

— И зачем нам вообще крепостные, толку от них никакого, все равно все самому делать приходится… — ворчал Пушкин, в очередной раз скача по пустынной дороге на станцию с пачкой писем в сумке. Было холодно, низкое осеннее небо готово было вот-вот разразиться дождем, и он зябко поеживался при каждом порыве ветра. И все же это было лучше, чем безвылазно сидеть в четырех стенах своего кабинета.

Хотя и особого наслаждения от поездки Александр тоже не испытывал. Он уже давно не смотрел по сторонам, когда выезжал на дорогу, его не интересовали ни яркие деревья, ни облака, сквозь которые все реже пробивались лучи солнца. Перед глазами у него была только сама дорога — серая, пыльная, с заполненными мутной грязной водой колеями.

Одинокий станционный смотритель встретил Пушкина своим обычным хмурым взглядом из-под седых бровей, забрал у него пакет с почтой и ворчливым, как всегда, тоном предложил отдохнуть и выпить чаю. Александр, тоже как всегда, вежливо отказался: он не спешил домой, но ему не хотелось задерживаться на станции, скучая в обществе ее мрачного и неразговорчивого хозяина.

«Он мог бы быть и поприветливее, — думал о нем Пушкин, снова забираясь в седло и отправляясь обратно в имение. — И так ведь всю жизнь тут один мается, а сейчас у него вообще почти никто не бывает, самый частый гость — это я! Сколько раз у него уже был — и ведь он даже парой слов со мной не перебросился! Хотя, может, оно и к лучшему. О чем бы мы с ним стали говорить? Эпидемию обсуждать — это я и дома могу, со своими людьми. А больше нам и не о чем болтать, меня его жизнь не интересует, его — моя…»

И опять перед ним извивалась размытая дождями дорога — самое тоскливое из всех виденных им зрелищ. На лицо Пушкину начали падать мелкие холодные капли. Он поднял голову, посмотрел на нависшие еще ниже густые тучи и внезапно увидел, что деревья на обочине уже не были цветными. Почти вся листва с них облетела, только в некоторых местах на голых черных ветках еще держались, непонятно каким образом, редкие желтоватые листочки. Остальные листья лежали на земле, скрывая ее пестрым красно-желтым ковром, на котором кое-где уже появились пятна грязи. Его любимое время года заканчивалось. Еще несколько дней, в лучшем случае — неделя, и краски на земле тоже поблекнут, смешаются друг с другом и смажутся. Власть до первого снегопада захватят серый и черный цвета. Александр уже не сможет писать так легко, ему некуда будет убежать от страха за Наталью, останется только сидеть в своем кабинете перед исчерканным листом и представлять, как лучшая в мире женщина где-то далеко от него умирает от холеры.

Мысль о бесконечно долгих неделях, наполненных только этим страхом и серостью на улице, пугала так сильно, что все прочие переживания показались Пушкину совершеннейшей мелочью. Он вдруг понял, что готов на что угодно, лишь бы избежать всего этого. Готов нарушить все запреты, послать к черту всех охраняющих дороги людей и ехать к Наталье через все преграды, где бы она ни находилась. Ему едва удалось удержаться от того, чтобы в тот же миг не развернуть коня и не поскакать во весь опор в сторону Москвы. Остановило Александра только одно соображение: Гончаровы могли быть и в Москве, и в Петербурге, и в любом из своих загородных имений, и он понятия не имел, где их искать. Надо было все-таки набраться терпения и подождать еще несколько дней — к тому времени письмо от Натальи Ивановны, если оно в принципе существовало, должно было пройти все карантины и добраться до Болдина. А потом уже можно было бросать все и ехать по написанному на конверте адресу.

Что бы он предпринял, если бы ждать письма пришлось дольше нескольких дней, Александр не знал. Наверное, все-таки ускакал бы из Болдина, сам не зная куда, и попытался бы добраться сначала до Москвы, а оттуда, если бы не нашел Гончаровых дома, отправился бы искать их дальше. Но ответ матери Натальи дошел до Болдина раньше, чем у ее жениха кончилось терпение. Долгожданное письмо в первый момент в буквальном смысле вернуло Александра к жизни — все терзающие его страхи исчезли, словно их и не было, и он снова почувствовал себя полным сил, уверенным в завтрашнем дне и готовым на любые подвиги. Но длилось это счастье недолго. Пушкин еще только разрывал конверт, а в голову ему уже лезли мысли о том, что письмо было отправлено больше месяца назад и что за это время с написавшей его Гончаровой-старшей и ее семейством могло произойти все, что угодно. Потом взгляд его упал на обратный адрес, и Александр вздрогнул: это был адрес московского особняка Наташи. Еще через мгновение разорванный конверт полетел на пол, а Пушкин погрузился в чтение письма, надеясь узнать из него, что перед его отправкой Гончаровы собирались выехать из Москвы. Но и этого утешения он ждал напрасно. Наталья Ивановна писала ему, что вся их семья — а значит, и Наташа! — никуда не уезжала и что они рассчитывают провести в городе всю зиму.

В тот день мать любимой женщины Александра удостоилась далеко не самых лестных эпитетов от своего будущего зятя. Он злился на нее так сильно, словно она специально, ради того, чтобы причинить боль ему, не увезла своих детей подальше от Москвы, рискуя их жизнями. Потом злость прошла, и Пушкину опять начали представляться разные ужасы. В голову настойчиво лезли мысли, что, пока письмо везли к нему в Болдино, кто-нибудь из Гончаровых — почему-то Александру казалось, что это должен быть кто-то из братьев Наташи, — заболел холерой и заразил всю семью. Сначала другого брата и двух старших сестер, потом мать с отцом, потом всех остальных домочадцев, и самую последнюю — его невесту. И в конце концов Наталья-младшая осталась одна в пустом доме, среди умерших родственников, тоже умирающая, совсем слабая… Отогнать эту картину поэт был не в состоянии. Отвлечься на свое сочинение о чуме — тоже.

Проведя очередную бессонную ночь в кабинете и выбросив в камин внушительную стопку исписанных и исчерканных листов бумаги, Александр еще до рассвета выбежал из дома и тайком от всех прокрался в конюшню. Хватит, больше мучиться неизвестностью он не будет!

На дорогу Пушкин выехал галопом и некоторое время скакал на полной скорости, пришпоривая несчастного коня каждые пару минут. Местность вокруг стала еще более серой и унылой, но этого поэт снова не замечал. Для него не существовало ни деревьев вокруг, ни пока еще достаточно ярких листьев под ними, ни редких просветов между облаками над головой. Александр видел лишь несущуюся впереди дорогу, да и то интересовала она его лишь потому, что вела в Москву.

Приближаясь к станции, он немного придержал коня и стал осматриваться по сторонам. Дальше ехать по прямой было уже опасно. На станции или чуть дальше его бы остановили и развернули назад или предложили бы просидеть две недели в карантине. Необходимо было найти какой-то объездной путь, чтобы не попасться на глаза охраняющим дорогу солдатам. До сих пор Александр ехал по довольно открытой местности, но впереди дорогу окружали густые заросли деревьев, и он направил коня туда.

От дороги в разные стороны расходилось несколько узких тропинок, теряющихся среди деревьев. Было видно, что все они очень извилистые и могут вести куда угодно. Посчитав, что он все равно не знает, какая из тропок лучше всего подойдет для обходного пути вокруг станции, Александр свернул на первую попавшуюся. Конь, не понимающий, с чего вдруг хозяин не захотел ехать по широкой и удобной дороге и заставил его петлять между деревьями, недовольно фыркнул.

— Молчать! — прикрикнул на него всадник. — Еще ты меня будешь учить, что мне делать!

Ехать через лес оказалось намного неудобнее, чем ожидал Пушкин. Тропинка поначалу была достаточно широкой, но ветки деревьев нависали над ней так низко, что ему все время приходилось пригибаться. Несколько раз не удалось избежать «пощечин» от колючих елок, и он раздраженно выругался. Еще чаще на него капала вода с мокрых после недавнего дождя веток, но на это Александр почти не обращал внимания. Надо было поторапливаться — он не ожидал, что будет продвигаться по лесу так медленно, и теперь боялся, как бы не пришлось провести в пути не только весь день, но и всю ночь.

Около часа он ехал, злясь на ветки, холод, холеру, строптивого коня и заодно на весь мир. Потом тропинка стала загибаться совсем не в ту сторону, куда Александру было нужно, и ему пришлось слезть с коня и вести его за собой напрямик через заросли. Неожиданно в лесу сделалось светлее, и, взглянув вверх, Пушкин обнаружил, что тучи немного рассеялись и между ними просвечивает солнце. Его бледные, уже совсем не греющие лучи осветили чудом уцелевший на одной из веток красный осиновый листок, мелко дрожащий на ветру. Он был совсем крошечным и беззащитным, но в то же время так ярко выделялся среди голых черных веток, что вызывал у любующегося им человека что-то вроде уважения. «Это же мой портрет! — усмехнулся Александр про себя. — Я сам — такой же. Одинокий, среди всяких страхов и опасностей, того и гляди — пропаду… Ну да это мы еще посмотрим!»

Он двинулся дальше, прибавив шагу и резко дергая за узду упирающегося коня. Все терзавшие его мрачные мысли улетучились, он снова стал бодрым и готовым бороться с любыми препятствиями, мешающими ему идти к своей цели. Точно такое же чувство владело Александром, когда он ехал на Кавказ или когда выходил к барьеру. Это было предчувствие опасности, которое вызывало не страх, а желание преодолеть ее, победить и вернуться из рискованного похода живым. Сильнее и ярче этого чувства было только вдохновение и еще любовь. Пушкин успел подзабыть его, скучая в Болдине, зато теперь упивался им с особым наслаждением. Он шел навстречу страшной болезни, он рисковал ради любимой женщины, он готов был бороться за то, чтобы увидеться с ней, с целыми отрядами перекрывших дороги военных — и это было замечательно! «Надо будет приписать к пьесе о чуме пару строк об опасности, о том, что преодолевать ее — радость. В самом начале, может быть, вставить?» — задумался Александр, продираясь через очередные заслоняющие тропинку колючие ветки.

Удовольствие от риска и воспоминания о незаконченной трагедии придали ему сил и решимости, и он с легкостью пробрался через заросли на более открытое место, протащив за собой уже смирившегося со своей невеселой участью коня. Дальше они зашагали еще быстрее. Радуясь, что ему не надо больше раздвигать надоевшие ветки и он может выпрямиться во весь свой невеликий рост, Пушкин опять стал обращать внимание на пейзаж вокруг и заметил, что справа лес становится все светлее. Присмотревшись, он понял, что находится совсем близко от дороги, и заспешил к ней. Станция, по его расчетам, должна была остаться позади, и теперь можно было какое-то время скакать вперед, не рискуя встретить карантинный кордон.

Вскоре конь Александра, страшно довольный тем, что его наконец вывели из зарослей, галопом помчался к следующей станции. Дорога по-прежнему была пустынной, и Пушкин был почти уверен, что сможет обогнуть остальные заставы так же успешно, как и первую. С этой уверенностью он проехал еще полчаса, а потом далеко впереди на дороге показалось несколько движущихся черных точек, которые могли быть только конными всадниками. Он придержал коня и стал оглядываться по сторонам, ища, где бы скрыться от них, но лес по обеим сторонам дороги закончился, сменившись широким, уходящим почти к самому горизонту лугом, на котором лишь кое-где росли редкие деревца. Спрятаться от стражников было решительно негде. Правда, оставалась надежда, что это были вовсе не стражники, а просто путники, едущие куда-то по своим делам, поэтому Александр продолжил скакать вперед.

Незнакомцы тоже ехали ему навстречу довольно быстро, и расстояние между ними и Пушкиным сокращалось с каждой секундой. Их было пятеро, и все они, глядя на него, по очереди прикладывали ладони ко лбу. Скачущий к ним всадник явно интересовал эту группу, а это значило, что, скорее всего, они едут по дороге не просто так. Вскоре самые худшие опасения Александра подтвердились: на незнакомцах была форма, и, разглядев его получше, они остановились, заняв всю дорогу и не давая одинокому путнику проехать.

Разговор с ними был недолгим. Пушкину вежливо, но очень твердо предложили либо вернуться домой, либо провести месяц в карантине, и ему пришлось ехать обратно. Имение, ставшее для него теперь местом очередной ссылки, приближалось с каждой минутой, и Александр, чтобы немного подсластить горечь поражения, убеждал себя: «Ничего, сейчас не получилось — но завтра я еще раз попробую! Выеду поздно вечером, когда уже стемнеет, — никакой патруль, даже самый добросовестный, не будет в такое время проверять дороги! Или лучше рано утром, до рассвета выехать, чтобы даже самые рьяные стражники точно уснули? Да, конечно же, лучше утром!»

Почти поверив, что следующий побег в Москву ему точно удастся, молодой человек немного успокоился и даже смог отвлечься от планов покинуть Болдино. Мысли его перекинулись на почти завершенную трагедию о чуме, и он решил, что попытается дописать ее вечером. А если удастся сделать это быстро, пора подумать и о следующем произведении… Эта мысль завладела всем вниманием Пушкина, и, если бы не стремившийся домой конь, хорошо знающий дорогу, он вполне мог бы свернуть не туда и заблудиться. Александр пытался придумать сюжет для очередной трагедии, но внезапно понял, что писать о горе и ужасах ему совершенно не хочется. Новое печальное произведение означало бы новые страхи в реальной жизни, а их у Пушкина и без того было предостаточно. «Ну а если попробовать написать что-нибудь легкое, со счастливым концом? — раздумывал он, и с каждой минутой эта идея нравилась ему все больше. — Какую-нибудь простенькую историю о влюбленных, которые сперва не могли быть вместе, но потом воссоединились. Или о человеке, который был в смертельной опасности, но остался в живых. Что-нибудь в таком духе — доброе, умильное…»

Пушкин не был уверен, что ему удастся сочинить что-то настолько необычное для него, но, въезжая во двор своего имения, твердо решил попробовать. А если не сумеет передать счастье своих героев в стихах, то можно будет описать его в прозе. Эту мысль он тоже счел очень любопытной и заслуживающей внимания. Будет даже забавно, если он на время отойдет от поэтического жанра! Почему бы и нет?