Пушкин и Гончарова. Последняя любовь поэта

Глава XX

До последнего момента Константин Данзас не верил, что это произойдет. С той самой минуты, когда утром, переходя Фонтанку, услышал окрик Пушкина, и тот, выпрыгнув из санного экипажа, заявил, что ему срочно нужен секундант, он делал все возможное, чтобы ему не пришлось выполнять эти обязанности. Хотя Александру Данзас, конечно, ничего об этом не сказал. Выслушав просьбу друга прямо сейчас ехать вместе с ним во французское посольство, он не стал ничего спрашивать и лишь согласно кивнул. Ему и так было ясно, что происходит. О не прекращающемся уже больше года преследовании Пушкина голландским посланником Геккерном знал весь петербургский свет, и в том, что рано или поздно Александр не выдержит и повторно вызовет на дуэль его приемного сына, почти никто не сомневался. Данзас только не ожидал, что окажется первым, кому его старый друг расскажет о своем решении.

Почти всю дорогу до посольства друзья молчали. Александр лишь кратко сообщил Константину, что собирается стреляться с мужем своей свояченицы Жоржем Дантесом, приемным сыном и очень близким другом Геккерна, а в глазах многих любителей сплетен — любовником его жены.

Константин не стал ни о чем его спрашивать. Анонимных писем, рассказывающих о связи Натальи Пушкиной и Дантеса, он не читал, «Диплома рогоносцев» не видел, но содержание этих сочинений знали наизусть все. Если бы Константин был женат и если бы о его любимой женщине распускали такие слухи, он бы сделал то же самое, что и Александр, тоже вызвал бы обидчика к барьеру. Вот только между ним и Пушкиным была существенная разница. Он, Данзас, мог рискнуть жизнью, с его смертью Россия не потеряла бы ничего. Со смертью Александра она теряла слишком много.

Но о том, чтобы отговорить друга от поединка, не могло быть и речи — это Константин тоже понимал прекрасно. Поэтому и молчал, пока они ехали на Большую Миллионную улицу, и лишь время от времени поддакивал Александру, всю дорогу болтавшему о разных пустяках. И только когда сани остановились у входа в посольство и Пушкин перешел к делу, Данзас не удержался от удивленного возгласа. Оказалось, что вызов исходил от Дантеса, что теперь он, а не Александр, искал ссоры!

— Он же тебя боится! — вырвалось у Константина. — Еще осенью точно боялся, — добавил он, намекая на поспешную женитьбу Жоржа Шарля на свояченице Пушкина Екатерине.

— Боится — это само собой! — презрительно усмехнулся Александр. — Но после того, что я ему позавчера написал, ему деваться было уже некуда! Если бы он и это стерпел, от него бы все отвернулись, даже этот его приемный папаша!

— Представляю, что ты мог ему написать… — буркнул Константин.

Пушкин же, словно не замечая его угрюмого вида, принялся рассказывать другу то, что ему и так было по большей части известно. Данзас молчал, слушая и изредка кивая, а затем кратко пообещал Александру «сделать все в лучшем виде».

Выполнить это обещание ему не составило особого труда. Кратко обговорив условия дуэли с жившим при посольстве секундантом Дантеса виконтом д’Аршиаком, Константин заспешил домой. Теперь его ждало другое важное дело, которое нужно было осуществить еще быстрее и скрыть ото всех еще более тщательно. Данзас всю дорогу до дома подгонял извозчика, со всех ног побежал в свой кабинет и сразу же, даже не сняв шинель, уселся за стол и придвинул к себе стопку бумаги.

Еще совсем недавно он бы, пожалуй, засомневался, правильно ли собирается поступить. А если бы кто-нибудь сказал ему, что он сделает это, во времена их с Пушкиным учебы в лицее, Константин пришел бы в ярость, и дело тоже закончилось бы поединком. Но с тех пор прошло больше двадцати лет. Все то, что тогда представлялось единственно верным и не подлежащим никаким сомнениям, теперь, как показала жизнь, стало намного сложнее. Слишком уж часто у «правильных» решений были печальные, а порой и по-настоящему страшные последствия.

А потому колебался Константин совсем недолго. Короткое, всего в несколько строчек, письмо было написано очень быстро, и он сам отвез его в полицейское управление. Доверить это дело слуге Данзас не решился. Мало ли что тот мог напутать или забыть! Так рисковать Константин не имел права. Пусть уж лучше его случайно заметит выходящим из полиции кто-нибудь из знакомых и потом догадается, что Данзас там делал! Если благодаря этому Александр останется в живых, на остальное Константину наплевать!

По дороге в полицию ему, впрочем, никто не встретился. Но Данзасу некогда было радоваться так удачно складывавшимся для него обстоятельствам — теперь он должен был спешить к Александру, чтобы рассказать, о чем они договорились с д’Аршиаком. Пушкин был дома один и, как и ожидал Константин, сразу согласился со всеми условиями. Данзасу даже показалось, что его друг вообще не стал особо вчитываться в составленную им бумагу — он лишь быстро пробежал ее глазами и нетерпеливо кивнул. Константину вновь стало тревожно: Александр был настроен крайне решительно. Секунданту пришлось лишний раз напомнить себе, что поединок не должен состояться вовсе, но полностью от страха за друга его это не избавило.

Пушкин же держался не просто бесстрашно, а как будто бы даже весело.

— Езжай теперь к Куракину, забери у него мой заказ, пистолеты! — сказал он, расхаживая по кабинету. — А потом поезжай к Вольфу, я там буду тебя ждать. Оттуда сразу поедем на место — к пяти должны успеть. Договорились?

Константин снова пообещал, что сделает все как полагается, и отправился в оружейный магазин Куракина. Когда он выходил оттуда с пистолетами, низкое петербургское небо уже начало темнеть. Через час оно должно было стать совсем черным, и Данзас отметил это про себя, как еще одно счастливое обстоятельство. «Если все-таки они будут стреляться, то друг друга в сумерках толком и не увидят! — порадовался он. — Хотя до этого не дойдет. Нас арестуют гораздо раньше, еще только по дороге туда. Будет много неприятностей, скорее всего даже заключение в крепость… Но Александра быстро отпустят, его не посмеют серьезно наказать! А меня не смогут наказать сильнее, чем его. И все останутся живы».

Эта мысль почти успокоила Константина, и когда он в назначенное время снова встретился с Пушкиным, оба друга держались спокойно и едва ли не весело. Данзасу даже показалось, что он, в ожидании требований остановиться и ареста, волновался сильнее, из-за этого и молчал почти всю дорогу, опасаясь выдать себя каким-нибудь неосторожным словом. Хотя когда Александру вздумалось пошутить о том, не собирается ли друг сдать его в Петропавловскую крепость, Константин чудом сохранил невозмутимый вид и не дал своему голосу дрогнуть. Но чего ему стоило спокойно ответить, что он просто выбрал самый удобный путь на Черную речку, когда на самом деле он как раз ждал, что их сани сейчас перехватят и потребуют, чтобы они следовали именно в крепость!

Пушкин, однако, не заметил ничего подозрительного, и Данзас в первый момент вздохнул с облегчением. Но сани проехали мимо ведущего на территорию крепости моста, плохо различимый в зимних сумерках Петропавловский шпиль остался позади, и Константина вновь охватило беспокойство — теперь от того, что его ожидания не спешили сбываться. Их повозку не остановили, им вообще не встретился никто из стражей порядка. А собираются ли их арестовывать в принципе?

Всю оставшуюся дорогу Данзас убеждал себя, что ждать осталось недолго и что их вот-вот догонят жандармы. Но мысль о том, что никто не собирается их догонять и они беспрепятственно доедут до места дуэли, возвращалась к нему все чаще и с каждым разом казалась все более логичной. Если бы их хотели остановить, это уже было бы сделано. Полиция не стала бы откладывать столь важное дело на самый последний момент. Значит, либо Пушкина ловили на какой-то другой дороге, что-то перепутав, либо письму Данзаса не придали должного значения… Либо кто-то в управе вообще посчитал, что ему не нужно мешать рисковать жизнью? Это была самая страшная мысль, и Константин гнал ее от себя до последнего. Но чем ближе они подъезжали к окраине города, тем яснее ему становилось, что их действительно никто не перехватит.

О причинах этого Данзас уже не думал. Какая разница, почему их не остановили? Теперь надо было решать, что делать дальше, каким еще образом помешать Александру доехать до назначенного для поединка места. Но что секундант мог для этого предпринять?!

Константин извертелся на своем месте, оглядываясь по сторонам в надежде увидеть кого-нибудь из их с Пушкиным общих знакомых. Но и эта надежда таяла с каждым новым поворотом. Как назло, всех попадавшихся им навстречу прохожих и людей, ехавших в экипажах, Данзас видел впервые. К тому же на улице становилось все темнее, и разглядеть лица встречных становилось все труднее.

На Дворцовой набережной ему на короткий миг как будто бы улыбнулась удача: впереди показался экипаж, очень похожий на тот, в котором обычно ездил сам Пушкин. Приглядевшись, Константин понял, что не ошибся — в нем сидела Наталья Николаевна. Александр смотрел в другую сторону, и Данзас едва удержался от того, чтобы не подать жене друга какой-нибудь знак. Позже он винил себя, что все-таки не решился на это. О каких приличиях он мог думать после того, как сообщил о дуэли в полицию?! Но в тот момент он только попробовал догнать повозку Натальи, подъехать к ней как можно ближе, чтобы она сама заметила их с Александром. И из этого ничего не вышло. Наталья ехала слишком быстро, и расстояние между их экипажами росло, несмотря на все усилия Константина. На один краткий миг она обернулась, но, как видно, не разглядела, кто ехал позади нее. Константин вспомнил потом, что у нее всегда были слабые глаза.

Потом Данзас, уже не особо скрываясь от Пушкина, несколько раз пробовал привлечь внимание хоть кого-нибудь. Ему пришло в голову, что среди людей, которых он не знает, вполне могут попасться знакомые его друга или просто те, кто хоть раз видел его или его портреты. Вдруг хотя бы один из прохожих узнает Пушкина и догадается, куда они с Константином едут?

С этой уже совсем слабой надеждой Данзас прижал к груди черный ящичек с пистолетами — так, чтобы с улицы или из другого экипажа можно было разглядеть, что это. Потом сделал вид, что хочет перехватить футляр поудобнее, и выронил его на дорогу, чуть ли не под полозья другому экипажу. Но и это не заставило никого из находившихся поблизости людей обратить внимание на Пушкина. Константин, скрипя зубами, подобрал футляр, снова залез в сани и двинулся дальше, пообещав себе, что обязательно уронит пистолеты еще раз при виде любой попавшейся им навстречу повозки. Но дорога с этого момента, словно в насмешку над его надеждами, опустела. Впереди не было видно ни экипажей, ни прохожих, идущих пешком, словно все специально разбежались и разъехались с пути Пушкина. И вероятность, что им с Константином еще кто-нибудь встретится, уменьшалась с каждой минутой: они были уже почти за городом, многолюдные центральные улицы Петербурга остались далеко позади.

Но Данзас все равно надеялся до последнего, что найдется хоть кто-нибудь, кто помешает им доехать до места поединка. Он ждал этого всю оставшуюся дорогу, ждал, когда они с Пушкиным и их противники вышли из экипажей на берегу заледеневшей реки, ждал, когда заряжались пистолеты и в последний раз обсуждались условия. Ждал, когда они с д’Аршиаком, провалившись по пояс в глубокий снег, протаптывали в нем тропинки, по которым противники должны были сделать пять шагов навстречу друг другу. Даже в тот момент, когда Пушкин и Дантес уже заняли свои места и впервые с момента приезда на Черную речку посмотрели друг на друга, Константин продолжал верить в чудо. В то, что из города успеют приехать жандармы, в то, что им помешает кто-нибудь еще…

Потом прогремел первый выстрел, Александр упал, и Данзас понял, что надеяться больше не на что.

Полчаса спустя, когда его друг уже лежал в экипаже Дантеса, вздрагивая и с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать, когда его трясло на неровной дороге, Константин пытался убедить себя, что и теперь еще, возможно, не все потеряно, что Александр не умрет, что его можно будет спасти и он проживет долгую жизнь. Но поверить в это ему так и не удалось.