Пушкин и Гончарова. Последняя любовь поэта

Глава XVIII

К вечеру в Петербурге похолодало еще сильнее. На оконных стеклах появились крошечные звездочки из инея, которые постепенно росли, увеличиваясь в размерах и превращаясь в диковинные ледяные цветы. Пушкин время от времени бросал взгляд на окно и каждый раз замечал, что эти цветы становятся еще больше и пышнее. Свет горевшего неподалеку газового фонаря отражался в них, и цветы переливались множеством мелких серебристых искорок. А когда совсем стемнело и близорукая Наталья попросила хозяина дома князя Вяземского зажечь свечи, в ледяных узорах замелькали еще и теплые золотистые огоньки. Это было очень красиво, и у Александра даже промелькнула мысль о том, чтобы описать такие морозные узоры в каком-нибудь стихотворении. «Может, еще и опишу… Потом, когда-нибудь…» — решил он, в очередной раз покосившись на заледеневшее стекло.

В первый момент, когда Наталья передала Александру приглашение князя Вяземского и он узнал, что ее сестра с новоиспеченным мужем тоже будут там, поэт решил отказаться от визита. Однако потом передумал. Нечего отказывать себе в удовольствии посетить друзей из-за всякого мерзавца! Тем более что этому конкретному мерзавцу уже совсем недолго осталось ходить в гости и развлекаться… И Пушкин спокойно объявил Наталье, что они пойдут к Вяземским вместе с Екатериной и ее мужем.

Таша тогда очень обрадовалась. Она и сейчас сидела рядом с сестрой и выглядела такой счастливой и спокойной, как в первые годы их супружеской жизни. Пушкин смотрел на нее и с грустью думал, что кое в чем его жена так и осталась наивной, не разбирающейся в людях девочкой. Она думала, что Александр и Жорж помирились и что теперь в их семье наступит наконец спокойствие. Ее старшая сестра тоже улыбалась, и взгляд ее был мечтательным, как у впервые вышедшей в свет юной девушки. Как и Наталья, она тоже поверила, что ссоры закончились, и верила в это столь же крепко, как и в то, что ее новоиспеченный муж питает к ней хоть какие-то нежные чувства. «Глупая…» — подумал Пушкин, глядя на свояченицу с сочувствием. Раньше она вызывала у него раздражение, но теперь он испытывал к ней только жалость — и от того, что она действительно была очень наивна, и от того, что ее иллюзиям предстояло совсем скоро развеяться, а спокойная жизнь, которой она так радовалась, должна была в ближайшие дни закончиться навсегда.

Довольными, хотя и немного смущенными выглядели и хозяева дома. Петр Вяземский, поддерживая беседу, обращался то к Александру, то к Жоржу, поворачиваясь к каждому из них, и ни разу не завел разговор, касающийся сразу всех его гостей. А супруга Вяземского и вовсе почти все время молчала, лишь изредка предлагая гостям выпить еще по чашке чаю. Александр рассеянно кивал ей и так же рассеянно прихлебывал горячий напиток, обжигаясь и почти не чувствуя вкуса.

Общей беседы за столом так и не получилось. В конце концов Наталья и Екатерина завели интересный только женщинам разговор — начали пересказывать друг другу последние петербургские сплетни, а Вера Вяземская, обрадованная, что ей не надо больше играть главную роль, уселась рядом с ними и молча слушала их рассказы. Александр остался в компании своего свояка и, видя, что ему никак не удастся избежать разговора с ним, медленно поднялся из-за стола, сделав вид, что о чем-то глубоко задумался. С таким отрешенным выражением лица он подошел к заледеневшему окну и стал разглядывать ставшие еще более сложными и красивыми морозные узоры. Маленькие ледяные звездочки разрослись и превратились в огромные цветы, частично уже соприкоснувшиеся друг с другом лепестками. Между ними чуть ли не на глазах росли ледяные листья — длинные, слегка изогнутые, с острыми, как у кинжалов, кончиками. Чистого пространства на стекле почти не осталось. Были лишь отдельные темные кусочки, которые скоро тоже должны были скрыться под слоем искрящегося узорчатого льда.

Кто-то подошел к Александру сзади и остановился рядом с ним. Он напрягся, не зная, что сказать, если с ним вдруг захотел о чем-то поговорить Дантес. Однако человек за его спиной тихо кашлянул, и Пушкин узнал по голосу Вяземского.

— У тебя что-то случилось? Ты опять поссорился со своими?.. — осторожно спросил он Александра, незаметно кивая на сидящую за столом Екатерину и вновь подсевшего к ней Жоржа.

— Почему ты так решил? — ушел от ответа Пушкин.

— Не знаю, конечно… — неуверенно пожал плечами Вяземский. — Но ты весь вечер мрачный, молчишь все время, а они — болтают и улыбаются…

— Ничего, пусть пока улыбаются, — усмехнулся Александр, покосившись на свояченицу, потом перевел взгляд на ее мужа и, чуть помедлив, добавил: — Пусть он пока веселится. Он же еще не знает, что его ждет дома.

Вяземский уставился на него непонимающим взглядом и собрался было спросить, что гость имеет в виду, но Пушкин снова отвернулся к окну и стал еще внимательнее рассматривать узоры, всем своим видом показывая, что ему не хочется продолжать разговор. Петр, решив не настаивать, пожал плечами и вернулся к жене и остальным гостям. Александр остался стоять у окна, теперь пытаясь разглядеть улицу и дом, расположенный напротив. Теперь это было совсем сложно: стекло окончательно затянулось толстым слоем льда, сквозь который лишь с трудом просвечивали лучи уличного фонаря. Но Пушкин продолжал смотреть на эти мутные, слабо светящиеся пятна, словно пытался разглядеть сквозь лед и фонари, и вообще всю улицу.

Так он простоял у окна почти четверть часа. Уже пора было прощаться с Вяземскими и возвращаться домой, но Александр все медлил. Сейчас, пока они с Натальей и ее сестра с мужем были в гостях, все шло мирно и спокойно. Приезд домой означал конец этой приятной жизни. И хотя Пушкин в последние дни стремился именно к этому, теперь ему больше всего на свете хотелось еще некоторое время пожить обычной тихой жизнью, так, словно ничего не случилось и не должно было случиться в самое ближайшее время. Хотелось оттянуть все плохое еще хотя бы на несколько минут. И поскольку голоса жены, ее родственников и хозяев дома за его спиной по-прежнему звучали весело и непринужденно, Александр позволил себе еще чуть-чуть задержаться у ледяного окна. Не стоило прерывать их приятную беседу раньше времени.

Пушкин старался не прислушиваться к тому, о чем они говорили. Его это не интересовало, ему хотелось думать о своем, но Вяземские и их гости сидели не слишком далеко от окна, возле которого он стоял, и до него время от времени долетали отдельные слова и обрывки фраз. Александр попытался еще сильнее отрешиться от действительности, сосредоточиться на мутных пятнах света за окном, и на некоторое время ему это удалось: голоса за спиной слились в слабый неразборчивый шум. Но вскоре на смену этим голосам пришли другие, отчетливо зазвучавшие у него в памяти. Громче всех был резкий, словно бы лающий бас Александра Бенкендорфа:

— Если человеку дано писать, его долг — написать как можно больше талантливых книг. И пока он этого не сделает, пока не напишет все, что ему предназначено написать, распоряжаться собой ему нельзя. Рисковать жизнью в его случае — особенно большое преступление. Перед ним самим и перед почитателями его таланта.

Эти слова он сказал Пушкину страшно давно, в те далекие годы, когда поэт еще не был женат на Наталье и даже не надеялся на это. Тогда Александр не придал им особого значения и быстро забыл тот напряженный разговор. Но совсем недавно, всего пару недель назад, он услышал почти то же самое от императора Николая. Теперь жесткий голос царя тоже звенел у Александра в ушах, заглушая нотацию Бенкендорфа:

— Вы талантливый человек, и по этой причине у вас много завистников, недоброжелателей. Все они только и ждут, чтобы вы допустили ошибку, сделали какой-то промах, после которого вас можно будет уничтожить. Людей, которые поменяли свои убеждения, вообще мало кто любит, а такому человеку, как вы, этого точно никогда не простят. Не доставляйте им такой радости, Александр Сергеевич. Ведите себя осторожно — я вам это приказываю.

При этом тон у Николая Павловича был таким, что считать его слова приказом можно было только с очень большой натяжкой. Александр скорее назвал бы это просьбой, пусть и очень настоятельной. Такой тон в устах императора был для него настолько большой неожиданностью, что Пушкин растерялся, забыл о своей обычной дерзкой манере, в которой всегда вел разговор с сильными мира сего, и послушно пообещал «быть осторожным, не рисковать и не давать никому повода причинить ему зло». Со стороны тот их разговор, должно быть, выглядел просто идеальным. Добропорядочный подданный внимательно слушает своего правителя, признает его слова справедливыми и с готовностью соглашается ему подчиниться. Не сравнить с их первой беседой, случившейся в Москве больше десяти лет назад!

Тогда они спорили почти два часа, и оба получили от этого спора несказанное удовольствие. Александр, во всяком случае, до сих пор вспоминал ту встречу с огромной радостью, а дошедшие до него слухи свидетельствовали о том, что Николай Павлович тоже был счастлив «знакомству с одним из самых умных людей». В те годы для Пушкина это был просто повод гордиться собой: он не испугался, не отрекся от своих осужденных друзей, ни в одном слове не покривил душой, сказал самому царю в личной беседе то, что думает, сказал, что, если бы мог, тоже вышел бы вместе с друзьями на Сенатскую площадь! И за это не только не понес никакого наказания, но даже наоборот — получил кое-какую награду в виде отмены строгой цензуры на его произведения. Много позже Александр стал понимать, что тогда, в Чудовском дворце, они оба — и он, и его царственный собеседник — кое в чем изменились, кое-что поняли. Во всяком случае, за себя Пушкин мог сказать точно: после этой встречи он перестал жалеть, что не попал на Сенатскую.

И вот теперь, если император Николай был прав в своих догадках и подозрениях, Александру грозила опасность именно из-за того, что тогда он отказался от своих чересчур бунтарских убеждений. Хотя так ли теперь это важно? Что бы ни было причиной той отвратительной ситуации, в которой оказались Александр с Натальей, изменить все равно уже ничего нельзя. Даже если бы Пушкин и передумал, даже если бы решил поступить иначе, теперь было уже слишком поздно. Да и не передумал бы он! Один раз его убедили пойти на попятный — и теперь он понимал, что напрасно поддался уговорам. Во второй раз он ту же самую ошибку не повторит!

Александр обернулся. Вяземские и их гости все еще сидели за столом и беседовали — как будто бы по-прежнему непринужденно. Однако в гостиной теперь чувствовалось легкое напряжение, какое бывает, когда гости слишком долго засиживаются в чужом доме и не торопятся уходить. Пока еще это напряжение было очень легким, но оно могло усилиться в любой момент. Но Пушкин не стал дожидаться этого.

— Думаю, нам пора, — сказал он, подходя к столу и останавливаясь за спиной у своей супруги.

— Да, и правда, заболтались мы! — Наталья виновато посмотрела на хозяев дома.

Ее сестра с мужем согласно кивнули, и все трое поднялись из-за стола.

— Приезжайте к нам на следующей неделе, мы будем ждать! — пригласила чету Вяземских Наталья.

— Да, и к нам обязательно приезжайте! — эхом повторила за ней Екатерина.

Петр и Вера Вяземские с улыбкой кивали и заверяли гостей, что не заставят себя ждать с ответным визитом. Наталья повторяла, что очень ждет их, но голос ее звучал рассеянно, и в глазах мелькало беспокойство. Нет, она ничего не знала о том, что сделал утром Александр, она просто чувствовала что-то тем самым своим загадочным женским чутьем, тайну которого ее муж никогда не мог постигнуть. Это чутье подсказывало ей, что в семье опять что-то не так, и она со страхом посматривала на Пушкина. Словно просила его: «Скажи, что у нас все хорошо! Что ничего не случилось!» Увы, именно этого он ей сказать теперь не мог.

Екатерина тоже выглядела растерянной, но в последнее время это было ее обычное выражение лица. Как всегда, она с тоской пыталась встретиться взглядами с собственным мужем, а тот не обращал на нее никакого внимания. Совсем недавно, когда Жорж объявил в свете, что приезжал к Пушкиным, потому что ухаживал именно за ней, а не за ее сестрой Натальей, а затем сделал ей предложение, средняя дочь Гончаровых, казалось, летала на крыльях от счастья. Наталья и Александра пытались убедить ее ответить отказом, но Екатерина настояла на своем. Верить в то, что французский корнет ее не любит и прикрывается женитьбой на ней, чтобы Александр забрал назад свой вызов, она не желала. «А хоть бы даже и так — ну и пусть! — заявила она сестрам во время их последней попытки ее образумить. — Сейчас господин Дантес меня не любит, но я сумею пробудить в нем любовь! Он не пожалеет, что выбрал меня, а вы все еще будете мне завидовать!»

Теперь она с видом побитой собаки смотрела на своего красавца мужа, пока тот прощался с хозяевами. Жорж церемонно поцеловал руку Вере Вяземской и чуть дольше, чем было принято приличиями, задержал взгляд на Петре Андреевиче, после чего направился к ведущей вниз широкой лестнице. На свою жену он даже не посмотрел, и она торопливо засеменила следом за ним, так и норовя забежать вперед и еще раз заглянуть ему в лицо.

Супруги Пушкины тоже попрощались с Вяземскими и стали спускаться следом за Екатериной и Жоржем. Наталья вырвалась немного вперед — ей было душно, и она стремилась поскорее оказаться на свежем воздухе. Александр же, не торопясь, шел последним.

— Кажется, у них в семье все наладилось! — донесся до него приглушенный голос Веры Вяземской. — Так мирно сегодня у нас посидели… Слава богу!

— Да, похоже, они все-таки помирились… — не слишком уверенно отозвался ее супруг.

Александр сделал вид, что ничего не услышал, но немного ускорил шаг и, догнав Наталью, взял ее под руку. Пусть друзья и правда думают, что в их большом семействе все хорошо! Не стоит портить им такой приятный вечер!

Он и сам с радостью прожил бы остаток дня, предаваясь иллюзии, что у них в семье навсегда наступил мир. Но у него не было такой возможности. Он не мог забыть о письме, которое отправил утром Жоржу и которое теперь дожидалось его в их с Екатериной квартире.