Пушкин и Гончарова. Последняя любовь поэта

Глава III

В бальном зале уже собралось не меньше двух десятков гостей, но пока еще в нем было прохладно и совсем не душно. Таша, как обычно, вошла последней, пропустив вперед мать, брата и сестер, поздоровалась с хозяином дома танцмейстером Йогелем и огляделась, выискивая знакомые лица и улыбаясь привычной, выученной еще в детстве светской улыбкой. Правда, через мгновение улыбка стала искренней — юная Гончарова увидела сразу трех приятельниц, которые вместе с ней учились танцам у Петра Йогеля, а потом и еще нескольких его теперешних учениц, с которыми она познакомилась на прошлом балу. Катя и Александра уже спешили к ним с радостными возгласами, и Таша присоединилась к сестрам. Взаимные реверансы и обмен самыми любопытными слухами заняли почти четверть часа. К щебечущим барышням то и дело подходили вновь прибывшие гостьи, и каждая из них стремилась обняться и поделиться интересными новостями с подругами. Сестры Гончаровы, впрочем, больше молчали и слушали других, лишь изредка вставляя в разговор пару-тройку слов. Их знакомые, уже привыкшие к немногословию девушек, в последнее время все реже обращались к ним в разговоре, удостаивая всех троих лишь поверхностными вежливыми взглядами. Таше казалось, что большинство из них не верят, что она и ее сестры могут сказать что-нибудь умное или интересное, и порой ей очень хотелось разубедить в этом своих приятельниц. Но достаточно было ей заметить строгое лицо наблюдавшей за ней матери, стоявшей чуть в стороне, и девушка мгновенно опускала глаза, не решаясь вставить в разговор ни слова. У нее не было уверенности, что какая-нибудь сказанная ею фраза не рассердит старшую Наталью Гончарову.

Впрочем, Таша не слишком расстраивалась из-за невозможности поддержать беседу на званом вечере. «На балу надо танцевать, они для этого придуманы!» — говорила она себе каждый раз, с нетерпением ожидая, когда соберутся все приглашенные и зазвучит музыка. С первым аккордом, с первым реверансом, сделанным пригласившему ее кавалеру, она могла перестать оглядываться на родителей и старших сестер и не думать о том, все ли делает правильно.

Теперь она тоже с тщательно скрываемым нетерпением ждала, когда начнется первый танец. Но время шло, а в зал все входили новые знакомые, с которыми нужно было здороваться и раскланиваться. В этот день у господина Йогеля собралось особенно много гостей, и Таше даже показалось, что он и сам немного растерялся, приветствуя каждого появляющегося в зале. «Должно быть, он думал, что многие не поедут на бал в такую холодную погоду, и поэтому позвал больше знакомых, — пришло в голову юной Гончаровой. — А приглашенные явились все. И неудивительно! Сидеть в такой противный снежный вечер дома совсем тоскливо, лучше уж померзнуть немного, зато потом весь вечер веселиться!» И она вновь набралась терпения, уверенная, что уже совсем скоро в особняк Йогеля приедет последний гость, и долгожданное веселье начнется.

Но пока гости, словно нарочно, продолжали прибывать, и хозяин особняка все быстрее передвигался по залу от одной группки приглашенных к другой. Таша с любопытством следила за бывшим учителем. Ей хотелось, как это обычно бывало на его балах, расспросить его о теперешних учениках и услышать, что раньше у него были гораздо более способные подопечные, а она, Наталья Гончарова, была лучшей из всех. Петр Йогель, правда, говорил это всем барышням, которые занимались у него танцами, и Таша об этом знала, но ей все равно очень нравилось слушать его похвалы. Они всегда звучали так искренне, что она не сомневалась: он действительно считал всех своих учениц самыми способными и старательными. С не меньшим желанием ждали комплиментов от учителя и старшие сестры Гончаровы, тоже время от времени пытавшиеся поймать его взгляд. Но в этот вечер бывших учениц Йогеля ждало разочарование — танцмейстеру было совсем не до них. Он спешил уделить хоть немного внимания каждому из вновь прибывших, а Гончаровым пришлось занимать разговором других когда-то учившихся вместе с ними танцевать девушек. Беседа, как обычно, вертелась вокруг погоды, предстоящих танцев и новых туалетов проходивших мимо по залу дам. Это было не слишком интересно Таше, Александрине и Кате, но зато в таких разговорах они точно не смогли бы случайно ляпнуть что-нибудь неподобающее. А значит, можно было, несмотря на то что Наталья Ивановна Гончарова держалась поблизости и ловила каждое произнесенное дочерьми слово, не только молчать, мило улыбаясь собеседницам, но и вставить в разговор фразу-другую. Чем все три сестры с энтузиазмом и занялись.

— В Лондоне прошлым летом стали украшать шляпы яркими лентами, — рассказывала Екатерина Долгорукова, еще недавно вместе с Ташей разучивавшая сложные движения мазурки. — Из атласа, разных цветов — красными, синими, бордовыми… Очень бы хотелось, чтобы весной эта мода пришла и к нам!

— Яркими атласными? — Александра Гончарова с сомнением поджала губы. — Как-то это слишком вызывающе должно выглядеть, разве нет? Если платье светлое, а лента красная или синяя…

— Нет, ты меня не поняла. Все еще пестрее! — улыбнулась в ответ Долгорукова. — Светлое платье, и на шляпке красная, синяя и еще какая-нибудь лента. По-моему, это красиво!

— Не думаю, — покачала головой Екатерина Гончарова. — Такая пестрота — это должно быть чересчур вульгарно.

Они с Сашей повернулись к младшей сестре, и Таша, чувствуя на себе внимательный взгляд матери, развела руками:

— Да, это излишне ярко. Я бы такую шляпку не надела.

— Ну и зря, летнюю шляпу яркость не испортит! — стояла на своем Долгорукова.

Младшая Гончарова в ответ только вздохнула и сделала вид, что оглядывает зал в поисках еще кого-нибудь из знакомых. На самом деле девушке нужно было увидеть мать, не вызывая у нее подозрений. Эта хитрость ей удалась; скользнув взглядом по стоявшей в двух шагах от нее Наталье Ивановне, Таша с облегчением заметила, что та улыбается, и выражение лица у нее самое что ни на есть благодушное. Она была довольна своими дочерьми, те в разговоре о шляпках не сказали ничего «неправильного», с ее точки зрения. Можно было вести беседу дальше, не опасаясь, что потом, дома, мать будет отчитывать их за неподобающие благовоспитанным барышням речи.

К их компании присоединилось еще несколько бывших учениц Йогеля, и девушки продолжали обсуждать модные вещи. Таша, к которой никто больше не обращался напрямую, слушала разговор молча, время от времени кивая в знак согласия со своими старшими сестрами. А перед глазами у нее были английские шляпки — с длинными разноцветными лентами, алыми, оранжевыми, небесно-голубыми… такими яркими и красивыми! Она прошлась бы летом в такой шляпке по набережной или по аллеям родительских имений. С огромным удовольствием прошлась бы! Но это решительно невозможно. Даже если весной английская мода доберется до Москвы, носить «пестрое и вульгарное» ей никто не позволит.

— Пушкин, Александр Сергеевич! — услышала вдруг младшая Гончарова громкий голос дворецкого и вздрогнула от неожиданности. Как странно — до этого дворецкий чуть ли не каждую минуту сообщал имена приехавших гостей, но она пропускала их мимо ушей, даже если он называл знакомые ей фамилии! А это имя внезапно заглушило и болтовню сестер с подругами, и весь царящий вокруг шум! Может, дело в том, что Таша только что, перед отъездом на бал, вспоминала его стихи и думала о его поэмах?

Девушка осторожно, чтобы не выказывать слишком сильного интереса к новому гостю Йогеля, оглянулась на широко распахнутые двери танцевального зала. Где же он, человек, чьи книги она так часто читала в детстве? Неподалеку от двери стояли несколько незнакомых ей мужчин, каждый из которых мог быть Александром Пушкиным. Однако Ташин взгляд невольно остановился на одном из них, очень сильно выделявшемся на фоне всех остальных. Маленького роста, едва ли не по плечо стоящим рядом офицерам, смуглый, с иссиня-черными кудрявыми волосами и бакенбардами, он был так не похож на других гостей, что казался чужим в зале. Фрак сидел на нем как-то неловко, словно был ему не по росту или вообще с чужого плеча, а двигался этот маленький человечек слишком резко и энергично для спокойного светского вечера. Таше он показался смешным, и она, снова оглядев весь зал равнодушным взглядом, украдкой посмотрела на него еще раз. Нет, этот верткий курчавый брюнет действительно был очень забавным! «Но вряд ли это Пушкин, — подумала Таша, опять поворачиваясь к сестрам. — Такие не пишут стихов о любви, настоящие поэты должны выглядеть совсем иначе! Хотя… откуда я знаю, как они выглядят, я ведь ни разу ни одного поэта не встречала! А вдруг это все-таки он?»

Она бы взглянула на странного гостя еще раз, но краем глаза заметила, что мать снова наблюдает за ней, поэтому о том, чтобы повнимательнее рассмотреть предполагаемого Пушкина, пришлось на время забыть. Таша смогла лишь бросить быстрый взгляд на двух других только что вошедших мужчин, оказавшихся неподалеку от нее. Выглядели они весьма и весьма респектабельно, но юной Гончаровой почему-то вдруг стало ясно, что ни один из них не является поэтом. Хотя если бы ее спросили, почему она так думает, барышня не нашлась бы что сказать. Просто она так чувствовала: эти люди не смогли бы написать и нескольких строк в рифму, а смешной черноволосый господин — мог бы.

К счастью, никто из членов ее семьи и знакомых не догадывался, о чем думает Таша, иначе ей досталось бы еще сильнее, чем за одобрение новой моды. Внезапно в зале зазвучала музыка, и разговоры вокруг смолкли. Все гости прибыли, а если кто и опаздывал, то их решено было не ждать и немедленно начинать бал.

Музыканты заиграли еще громче, гости отхлынули с середины зала к стенам, и Таша затаила дыхание. Громкие радостные аккорды мазурки всегда, с первых же уроков танцев, приводили ее в самое счастливое и торжественное настроение. Музыка означала, что ей больше не надо скрывать свои чувства и мысли, не надо притворяться, не надо каждый миг думать о том, как она выглядит со стороны и не делает ли чего-нибудь предосудительного. Она могла улыбаться и смотреть на своих кавалеров горящими глазами, уверенная, что никто ее за это не осудит. Могла полностью отрешиться от всего, отдавшись мелодии и движениям, зная, что ее будут только хвалить за старания. Никакое другое занятие не делало ее настолько свободной!

Так было и теперь. В центр зала вышла и весело закружилась первая пара — хозяин дома Петр Йогель и одна из его теперешних лучших учениц, юная барышня лет четырнадцати с чуть рыжеватыми завитыми в букли волосами. Таша не знала ее имени, но не сомневалась, что это первый в жизни девушки настоящий бал, так восторженно сверкали ее глаза, когда учитель пригласил ее на танец, и таким сосредоточенным становилось ее лицо во время сложных фигур мазурки. Не так давно Гончарова сама танцевала в этом зале в первый раз и очень хорошо помнила свои чувства в тот день. Поэтому теперь, когда ее бывший учитель со своей юной партнершей пролетели мимо нее, Таша от всей души пожелала девушке не ошибиться в фигурах и станцевать ее первый танец наилучшим образом. А когда танцующие помчались дальше, она вдруг поймала себя на том, что немного завидует незнакомой барышне. Завидует той бурной радости, которую сама испытывала на своем первом балу…

Между тем по залу уже неслись и другие пары. Таша немного выдвинулась вперед, чтобы кавалеры, еще не выбравшие себе партнерш, обратили на нее внимание. Она не сомневалась в том, что ее сейчас пригласят, — еще ни разу не случалось, чтобы она не участвовала в открывающем бал танце. Но уж очень хотелось, чтобы это произошло поскорее — а то ведь и мазурка скоро закончится, и потанцевать она сможет всего минуту-другую!

Долго ждать приглашения младшей Гончаровой, как всегда, не пришлось. Уже на следующем аккорде перед ней словно из-под земли возник высокий молодой человек. Студент Федор Фоминский, уже не раз приглашавший ее на прошлых балах, был большим любителем скучных нравоучительных и сентиментальных разговоров, но танцевал превосходно, и девушка с радостью шагнула ему навстречу. Студент быстро поклонился Гончаровой, она присела перед ним в реверансе, и через секунду они уже были среди других танцующих.

Музыка звучала все громче и веселее. Вокруг мелькали огоньки свечей и лица не приглашенных на танец гостей. Мелькали все быстрее, пока не слились в сплошной блестящий туман, в котором ничего нельзя было разглядеть. Но Таша и не пыталась смотреть по сторонам. Для нее уже не существовало ни зала, ни особняка Йогеля, ни всего остального мира. Были только музыка и танец, был полет над начищенным до блеска и чуть слышно поскрипывающим под ногами паркетом, был юный студент, мастерски ведущий ее в танце навстречу кульминации и последнему аккорду. А больше ей ничего и не нужно…

Но вот музыка стихла, и танцующие замерли там, где их застиг финал мазурки. Эхо скрипок и труб еще звучало в просторном зале, но реальный мир уже снова окружал замечтавшуюся во время танца Гончарову. Но она не слишком огорчилась возвращению из музыкальной сказки, ведь это только первый танец, и впереди будет так много других!

Фоминский подвел Ташу к ее собравшимся в углу родным. Они встретили их улыбками, но по выражению лиц Саши и Кати младшая сестра сразу поняла — обе простояли весь первый танец у стены. Старшие дочери Гончаровых тоже хорошо танцевали, но приглашали их гораздо реже, чем Ташу. И хотя обе девушки смотрели на сестру с искренней радостью за нее, она не могла не чувствовать, что им все-таки немного обидно. Младшая Гончарова попыталась ободряюще улыбнуться им, дать понять, что она уверена: их обеих пригласят в следующий раз! Сестры ответили ей тоскливыми взглядами — сами они не очень-то верили, что будут пользоваться успехом на таком многолюдном балу. Таша в ответ лишь виновато пожала плечами. Не могла же она, в конце концов, отказывать кавалерам, желающим танцевать с ней, чтобы не огорчать Катю с Александриной!

Но внезапно юной Гончаровой стало не до сестер. Она почувствовала на себе чей-то пристальный, очень внимательный взгляд — почувствовала так остро, что даже вздрогнула. В первый момент ей показалось, что на нее опять смотрит мать, и девушка испуганно попыталась сообразить, не сделала ли она чего-нибудь неподобающего? Но нет, как раз в эту минуту Наталья Ивановна вместе с сыном Иваном подошла к дочерям совсем с другой стороны и добродушно улыбнулась Таше. Девушка скромно опустила глаза, а потом украдкой, очень осторожно, оглянулась.

Возле противоположной стены стоял тот самый невысокий черноволосый мужчина, на которого она обратила внимание перед началом танцев и которого приняла за поэта Александра Пушкина. Таша плохо видела на таком расстоянии и не могла как следует рассмотреть выражение его лица, но он, без сомнения, смотрел прямо на нее. И смотрел таким странным взглядом, что Гончаровой стало не по себе. Она уже не в первый раз выходила в свет и привыкла, что ею любуются, но так откровенно ее еще никто никогда в жизни не разглядывал! Таша покосилась на мать и сестер — не заметили ли они такого почти неприличного внимания к ее персоне? Нет, не заметили: Наталья Ивановна что-то наставительно говорила старшей дочери Александре, Катя, как всегда в таких случаях, стояла рядом и кивала в знак согласия с матерью, а Иван со скучающим видом изучал лепнину на потолке. Младшая из сестер поспешила последовать их примеру и тоже поддакнула каким-то словам Натальи Ивановны, не вникая в их смысл. Думала она в эту минуту совершенно о другом — как бы еще раз незаметно оглянуться и проверить, продолжает ли кудрявый господин смотреть на нее, и у кого бы, незаметно от матери, спросить его имя. Однако начало следующего танца на время отвлекло Ташу от этих раздумий: к ней подошел с приглашением сам танцмейстер Йогель.

И снова громкая музыка и сливающиеся в горящие круги огоньки свечей, снова свобода, которую младшая Гончарова обретала, только танцуя. Снова она чувствовала себя то птицей, свободно парящей высоко в небе, то всадником, скачущим галопом по бескрайней степи, то просто порывом ветра над бушующим морем — и была при этом абсолютно счастлива.

Но каждый танец рано или поздно заканчивается. Музыка стихла, вихри света вокруг опять распались на отдельные маленькие огоньки, все остановились, и надо было, присев в реверансе, легким кивком поблагодарить партнера за танец и позволить ему отвести себя к все так же скучающим в углу сестрам. Утешало Ташу лишь то, что это не надолго, пройдет всего несколько минут, и она снова станет частью звучащей вокруг музыки.

Оказавшись рядом с Катей и Александрой, она принялась искать глазами куда-то отошедших мать и брата — и снова поежилась, ощутив на себе уже знакомый внимательный взгляд курчавого гостя.

— Саша! — подошла она почти вплотную к старшей сестре. — Ты слышала — сегодня приглашен Александр Пушкин! Мы его стихи учили, помнишь?

— Помню, конечно! — отозвалась Александрина Гончарова. — Мы с Катей тоже очень удивились, когда узнали, что он здесь!

— Да, и господин Йогель обещал нам его представить, — добавила Екатерина.

«Оказывается, если тебя не приглашают на каждый танец, это тоже имеет свои преимущества!» — отметила про себя Таша и как бы случайно оглянулась в ту сторону, где до этого стоял изучавший ее брюнет. Как она и ожидала, он все еще оставался на том же самом месте, но теперь уже не смотрел на нее, а разговаривал с только что подошедшим к нему хозяином дома. Они обменялись несколькими фразами, а потом танцмейстер Петр Йогель повел его в угол к молодым Гончаровым.

— Наверное, это и есть Пушкин, вон они сюда идут! — шепнула Таше Александра.

Младшая сестра молча кивнула. В том, что рядом с ее учителем шел тот самый поэт, чьи произведения ей запрещали читать, она уже не сомневалась.