Пушкин и Гончарова. Последняя любовь поэта

Глава V

Покидая Москву, Александр Пушкин изо всех сил пытался представить себя трагическим героем, уезжающим на войну в поисках смерти из-за невозможности быть рядом с любимой женщиной. Однако ему никак не удавалось настроиться на мрачно-романтический лад. Как ни тосковал он по Наталье, как ни досадовал на то, что долгое время не сможет ее видеть, главным в его мыслях было не расставание с ней, а предстоящее путешествие. И ожидал он от этой поездки вовсе не смерти, а гораздо более интересных событий.

О Наталье он помнил. Ее безупречно красивое лицо, с нежным, как у ребенка, румянцем на щеках и с серьезным, как у давно повзрослевшей женщины, взглядом, стояло у него перед глазами всю дорогу до выезда из города. Но в то же время Александр прекрасно отдавал себе отчет в том, что новые впечатления от поездки не дадут ему слишком сильно скучать по возлюбленной. Уже через час после выезда на тракт он понял, что не ошибся. Чем дальше позади него оставалась Москва и живущее в ней семейство Гончаровых, тем чаще Пушкин ловил себя на мысли, что думает не о Натали́, а о предстоящей встрече с братом Львом и знакомствах с новыми людьми, среди которых, скорее всего, будут очень интересные личности. Может быть, и даже наверняка, будут там и опасности — эта мысль будоражила Александра сильнее всего и придавала его поездке особенную, ни с чем не сравнимую острую прелесть. Он даже хотел столкнуться по пути с чем-нибудь страшным — чтобы преодолеть все испытания и выйти из них более сильным и мужественным. Может быть, узнав об этом, мать Натали́ сменит гнев на милость и начнет относиться к нему более благосклонно? Только на это он теперь и мог надеяться.

С этой надеждой Пушкин выехал из Москвы, с нею он смотрел в окно экипажа на привычный загородный пейзаж, с нею же вышел вечером на одной из станций и улегся спать в крошечной душной комнате. Утром, завтракая за грубо сколоченным из неровных досок столом, собираясь в дорогу и поторапливая кучера, он тоже думал об этой единственной надежде, но уже меньше, чем накануне. Первое место в его мыслях прочно заняло предстоящее путешествие. «Может быть, нам с Натали́ не суждено быть вместе, может быть, ее мать никогда не признает меня, может, счастья у меня и не будет, — с грустью думал он, садясь в экипаж и выглядывая в окно, чтобы полюбоваться пейзажем. — Но, по крайней мере, у меня всегда будет все это… вся эта красота…»

Иногда, правда, эта тихая радость сменялась другими воспоминаниями о Наталье и ее семье — о самой последней его встрече с ними, и тогда его начинали распирать злость и досада. В ушах при этом звучал голос Натальи Ивановны Гончаровой — на первый взгляд, такой добрый и заботливый, если, конечно, не вникать в смысл сказанных ею слов. «Моя дочь еще слишком молода, меня больше всего заботит ее будущее, я не могу быть уверенной, что вы сумеете сделать ее счастливой…» — лились рекой в гостиной ее дома громкие и красивые фразы! Надо отдать ей должное: так вежливо Александру еще никто не сообщал, что его считают плохим человеком. Придраться ему было не к чему, возразить Гончаровой-старшей он не мог, доказать, что только с ним ее дочь и может стать счастливой, не мог тем более.

Ну, да ничего, теперь мать Наташи может радоваться, он уедет далеко от ее дочери и, может быть, никогда не вернется назад! Пусть ищет своим дочерям только самых скучных и послушных, то есть самых благонадежных женихов!

Первые несколько дней пути были похожи один на другой. Александр скучал и со все возрастающим нетерпением ждал, когда у него появятся попутчики, а дорога приведет их в более интересные места. Наконец он смог присоединиться к большой группе движущихся на Кавказ путешественников и торговцев. Пришлось сбавить скорость, но это его не слишком расстроило. Пусть он ехал теперь медленнее, зато было с кем поговорить и отвлечься от грустных воспоминаний об оставшейся в Москве Натали. Каждый из его попутчиков ехал в горы по своим причинам, многие готовы были рассказать о них, и скучать Пушкину больше не приходилось. Через пару дней он начал записывать на стоянках приходящие ему в голову идеи для новых стихов, а еще через день уже писал карандашом и во время путешествия, нередко ловя на себе любопытные взгляды попутчиков.

Природа вокруг менялась с каждым днем. Зелень становилась все ярче, небо — все яснее, солнце все больше припекало, напоминая путешественникам о том, что впереди их ждет жаркое лето. Воздух наполняли густые, экзотические ароматы, уже почти южные, и, вдыхая их, Александр то и дело вспоминал свою первую кавказскую ссылку. Еще недавно ему казалось, что с тех пор прошла целая вечность, и он успел подзабыть, что с ним тогда происходило, но теперь события тех лет всплывали в его памяти со всеми подробностями. Встреча с семейством Раевских и полные интересных бесед вечера у них в гостях, стихи, посвященные красавице Марии и ее сестрам, — неужели его тогда действительно вдохновляли другие женщины? Ржавая труба в Бахчисарае, из которой едва сочилась тоненькая струйка воды и которая превратилась в его воображении в великолепный Бахчисарайский фонтан — как ему удалось тогда написать поэму о любви, ведь настоящую любовь он узнал только теперь! Тайные свидания с Елизаветой Воронцовой, посвященные ей стихи, наброски ее портретов — как вообще могло быть, что он обращал внимание на других женщин?.. Порой Пушкину казалось, что тогда, семь лет назад, на Кавказе был не он, а какой-то другой, совсем не похожий на него человек.

А спустя еще пару недель Александру стало не до воспоминаний о прошлом. Скучная пыльная дорога как-то незаметно превратилась в красивейшую горную тропу, с одной стороны которой возвышались уходящие в небо скалы, а с другой пугала своей глубиной бездонная пропасть. Иногда она становилась такой узкой, что ехать по ней путешественники могли только поодиночке, вытянувшись в длинную вереницу. Разговоры и шутки смолкли, многие спутники Александра выглядели по-настоящему испуганными, другие просто сосредоточились на дороге. Сам же он, хоть и не первый раз ехал этим путем, не мог оторвать взгляда от открывавшихся после каждого поворота живописных видов. То над дорогой нависали огромные, заставляющие людей боязливо втягивать голову в плечи камни, то прямо на голой скале трепетало тонкими ветками непонятно на чем держащееся дерево, то где-то вдалеке вспыхивало яркое пятно горных цветов… Сколько раз Александр рисковал сорваться в пропасть, засмотревшись по сторонам, можно было только догадываться. Позже он часто думал о том, что во многом должен благодарить за благополучный исход своего путешествия коней, на которых ему пришлось ехать. Умные и привыкшие к горной дороге животные были осторожны, сами выбирали лучший путь, не доверяя своему легкомысленному седоку, и в конце концов довезли его до менее опасной и почти ровной дороги на Тифлис.

К тому времени попутчики и их разговоры начали надоедать Александру, а медленный темп, с которым они ехали, вызывал у него с каждым днем растущее раздражение. После захватывающего дух пути по горам дорога казалась скучной, и даже зелень вокруг стала как будто более тусклой. Не желая скучать ни минуты, Пушкин поехал вперед, оторвавшись от других путешественников и охраны. В этом месте дорога считалась тихой, о нападениях черкесов ему рассказывали только как о давних событиях, но путешествие в одиночку все же было довольно рискованным, и это опять придало его жизни приятную остроту. Въезжая в Тифлис, Александр даже немного жалел, что по дороге с ним так и не приключилось ничего опасного и интересного.

Во время путешествия он не чувствовал особой усталости, но, оказавшись ранним вечером в гостинице, мгновенно заснул и проспал до обеда следующего дня, да еще, после того как проснулся, долго валялся в кровати, ленясь встать и одеться. За дверью царила тишина, словно в гостинице больше никого не было, в окно светило жаркое южное солнце, и Александр, ворочаясь под одеялом, думал о том, что ему быстро наскучит в Тифлисе, поэтому лучше всего как можно скорее отправиться дальше. Однако отдохнуть хотя бы несколько дней в удобном гостиничном номере все-таки не мешает.

В конце концов Александр встал и собрался для начала немного пройтись по городу. Выйдя из гостиницы на залитую ослепительными солнечными лучами площадь, он невольно прищурился, но уже через полминуты привык к свету и с любопытством оглядывался по сторонам. Как всегда бывало на Кавказе в самое жаркое время дня, город казался вымершим. Кругом не было ни души, и лишь на противоположном краю площади Пушкин заметил идущую куда-то невысокую, скорее всего детскую, фигурку. Надо было свернуть на одну из узких и тенистых улочек, спрятаться там от палящего солнца и поискать трактир, где он смог бы не то позавтракать, не то пообедать.

Александр зашагал по площади, но внезапно заметил, что гулявший вдалеке мальчик идет прямо в его сторону. На левой руке у него висела тонкая пачка газет. Пушкин повернулся к мальчику и тоже заспешил к нему навстречу. Черноволосый и курчавый мальчишка приветственно взмахнул одной из газет, выкрикнул несколько слов по-грузински, а потом, увидев, что его не понимают, перешел на русский язык:

— Свежие новости! «Тифлисские ведомости»! Господин не желает?

Александр вручил ему мелкую монетку и двинулся дальше, обмахиваясь помятой газетой как веером. Наконец солнцепек сменился приятной прохладной тенью, а раскаленный булыжник под ногами — плотно утоптанной, но все-таки мягкой землей. Над дорогой нависали пышные ветки растущих за заборами фруктовых деревьев, и то тут, то там возле заборов валялись сморщившиеся на солнце, подгнившие и совсем свежие, только что упавшие с веток сливы и абрикосы. Молодая девушка, вышедшая из одного из дворов с маленькой корзинкой в руке, стала собирать недавно свалившиеся плоды, выбирая лишь самые лучшие и отбрасывая в сторону даже немного перезревшие или помявшиеся при падении. Но, заметив, что Пушкин на нее смотрит, тут же отвернулась и скрылась за калиткой, оставив на дороге пару крупных блестящих лиловых слив.

В другой раз Александр обязательно сочинил бы какую-нибудь романтическую историю в стихах об этой девушке, но теперь ему было не до этого. Другие женщины его больше не интересовали. Да и есть хотелось все сильнее, так что он ускорил шаг и стал еще внимательнее смотреть по сторонам, отыскивая духан или харчевню. Вскоре его поиски увенчались успехом.

Сидя за столом в ожидании, когда ему принесут еды и легкого молодого вина, Александр развернул купленную на площади газету. Он собирался только пробежаться по колонке последних новостей и не думал, что сможет прочитать там что-нибудь любопытное, однако первая попавшаяся ему на глаза заметка заставила его вздрогнуть от неожиданности. Ему показалось, что он ошибся, но, приглядевшись внимательнее, понял, что прочитал все верно. На газетном листе действительно было напечатано его имя — Александр Пушкин.

— Черт знает что… — изумленно пробормотал поэт и еще раз перечитал заметку, уверенный, что обознался или что речь в ней идет о ком-то другом с похожим именем. Но ошибки не было. Заметка гласила, что в Тифлисе остановился замечательный русский поэт, прибывший из Москвы, и что газета будет следить за его пребыванием в городе и держать читателей в курсе этого.

«Чего только о себе не узнаешь, я, оказывается, — знаменитый и замечательный! — посмеивался Пушкин про себя, попивая вино и отмахиваясь газетой от пытавшейся сесть на лежащую перед ним гроздь спелого черного винограда муху. — Теперь точно придется задержаться здесь на несколько дней. Надо же узнать, что еще обо мне напишут!»

Ему подали горячие лепешки, сыр и кудрявый изумрудно-лиловый пучок зелени, и проголодавшийся Александр отложил «Тифлисские ведомости» в сторону. Еда оказалась такой свежей и вкусной, что он решил и дальше приходить в этот духан, покупая предварительно газету и изучая ее за бокалом вина. Такое времяпрепровождение обещало быть очень приятным.

Через несколько дней Пушкин убедился, что не ошибся: жизнь в Тифлисе и правда приносила ему сплошные удовольствия. Жаркое время он проводил в гостиничном номере, а утром и вечером гулял по городу, наслаждаясь красивыми видами и сочиняя новые стихи. Завтракал и ужинал он в разных духанах и трактирах, но каждый раз неизменной «приправой» к заказанной им еде были местные газеты, в которых регулярно сообщались подробности его пребывания в Грузии. Александр читал заметки о себе со смехом и шутками, уверял трактирщиков, что журналисты безбожно преувеличивают важность его персоны, но в глубине души не мог не признаться себе, что такая слава ему нравилась. Правда, когда в одной из заметок он был совершенно серьезно назван гением, Пушкин долго не мог отделаться от чувства неловкости. Он даже обрадовался, когда в последующие дни рассказы о нем в «Тифлисских ведомостях» прекратились, и надеялся, что хроникеры нашли наконец другую интересную тему. Однако спустя еще несколько дней газета внезапно сообщила о его приближающемся тридцатилетием юбилее — в таких же выражениях, какими принято было описывать крупные праздники.

— Тоже мне, великое событие! — фыркнул будущий юбиляр. — Ладно бы еще, мне сто лет исполнялось, тогда действительно был бы повод всем об этом рассказать…

Как-то особо отмечать день рождения поэт не собирался, но теперь ему стало любопытно, что газета напишет об этом «великом событии», когда оно наступит. Вечером 26 мая он, как обычно, купил «Тифлисские ведомости» у уличного мальчишки-продавца и отправился в тот первый, особенно полюбившийся ему духан ужинать. Переступив порог, Александр начал высматривать свободное место и с неудовольствием обнаружил, что все столы уже заняты. Раздосадовано хмыкнув — с чего вдруг в этом почти всегда полупустом заведении такой аншлаг? — он собрался пойти в другой трактир, но внезапно понял, что нагло занявшие все столы многочисленные посетители уставились на него с любопытством.

— Он это. Точно он, — негромко сказал кто-то из сидящих возле двери.

И мгновенно весь мир вокруг Александра Пушкина изменился. Тишина взорвалась приветственными криками, смехом и грохотом отодвигаемых стульев, прямо над ухом у юбиляра выстрелила бутылка шампанского, а сам он вдруг почувствовал, что взлетает в воздух. Несколько пар рук подхватили его и подбросили — к счастью, не очень высоко, и до низкого потолка духана знаменитый поэт не достал.

— Эй, осторожнее! — крикнул он своим поклонникам, но те не слушали. Подбрасывать юбиляра они больше не стали, но и ставить его на ноги не спешили. Кто-то крикнул: «Кресло ему!» — и Александра усадили на стул с мягким сиденьем, который затем снова подняли повыше и вынесли из духана на улицу, едва не ударив виновника праздника головой о дверной проем.

— Тащите сюда столы! Все равно там все не поместимся! — громко командовали посетители духана. На хозяина и его помощников, явно не ожидавших ничего подобного, они почти не обращали внимания. Столы с расставленными на них тарелками и бутылками стали выносить на площадь перед духаном, за ними последовали стулья, а потом — корзины с лавашом, блюда с фруктами и еще множество самых разных бутылок. Но садиться за столы гости не спешили. Четверо из них, подняв стул, на котором сидел, вцепившись руками в сиденье, юбиляр, принялись носить его по площади туда и обратно, а все остальные, столпившись вокруг, наблюдали за этим, все громче выкрикивая поздравления. Кто-то цитировал его стихи, кто-то — «Евгения Онегина», а еще один голос, перекрикивая всех, зачитывал самые неприличные из эпиграмм Пушкина.

Александр сидел на стуле с веселой улыбкой, но никто из его восторженных почитателей не знал, каких усилий ему стоит сохранять столь безмятежное выражение лица. На самом деле он все крепче вцеплялся в свои стул, уверенный, что не в меру ретивые почитатели вот-вот уронят его на землю, и с трудом скрывал напряжение. Впрочем, если бы его в тот момент спросили, нравится ли ему этот нежданный праздник, он бы искренне ответил, что это один из самых счастливых дней в его жизни.

— Пушкин! — вопили вокруг него десятки восхищенных голосов. — Пушкин!!! Наш гений! С днем рождения! Ура!!!