Пушкин и Гончарова. Последняя любовь поэта

Глава XVII

В бальном зале пока еще было тихо. Вернее, там стоял привычный Наталье приглушенный гул множества голосов, но это было не в счет. Пушкина ждала, когда зал наполнится музыкой, в которой утонут все остальные звуки. Ждала терпеливо, зная, что впереди длинный вечер, много часов, когда она сможет наслаждаться танцем, погрузившись в него полностью и на время забыв обо всем на свете. Так бывало каждый раз, когда Наталья начинала вновь выходить в свет после рождения ребенка. За несколько месяцев сидения дома она успевала так соскучиться по музыке, движению и яркому свету, что готова была бегом мчаться на бал после первого же полученного приглашения. Александр, конечно, был недоволен, хмурился, упрекал ее в легкомысленном отношении и к детям, и к своему здоровью. Но оставаться дома в четырех стенах его супруга уже не могла. Она и так стала гораздо реже куда-то выезжать после того, как они потеряли одного ребенка. Первое время Наталья тогда вообще не выходила из дома и даже свою спальню покидала очень редко. Хотя сидеть в добровольном заточении и слушать, как за дверью лепечут и смеются старшие сын и дочь, с каждым днем становилось все невыносимее, и в конце концов Александр сам настоял, чтобы жена съездила к кому-нибудь в гости. Она съездила один раз, потом, через некоторое время, еще раз, и вскоре ее опять стали приглашать на рауты почти каждую неделю. Горе от потери неродившегося малыша не забылось, но стало потихоньку отходить на второй план, его затмевала радость общения с тремя живыми и здоровыми детьми. Еще через год детей стало четверо. На некоторое время Пушкина снова рассталась с музыкой и партнерами по танцам, но зато и радость от возвращения ко всему этому была еще сильнее. Хотя самым радостным для Натальи было то, что Александр больше не обижался на нее и не упрекал за любовь к танцам. Как-то незаметно все изменилось, и он стал лишь чуть снисходительно улыбаться, когда она собиралась на бал, а после ее возвращения с интересом расспрашивать о том, что там было и с кем она танцевала. Да и сам он теперь сопровождал ее на рауты чаще, делая это с большей охотой, чем прежде. Правда, с недавнего времени и Наталья не обижалась на мужа, если он не хотел никуда идти и предпочитал провести вечер, «скрючившись над своими рукописями».

Так было и в этот раз. Александр ждал ее дома, дети уже давно спали, и Пушкина с нежностью думала, как будет ехать к ним по ночным улицам после раута — ехать и ждать встречи с мужем, его объятий и поцелуев. Но это будет позже, а сейчас ее ждет музыка. Вот уже и музыканты взяли первые аккорды… Сейчас все начнется!

Наталья выпрямилась и оглядела ярко освещенный множеством свечей зал. Всюду были дамы в пышных шелковых платьях всех цветов и оттенков, всюду мужчины в черных фраках. Сразу три кавалера уже направлялись в ее сторону, собираясь пригласить первую красавицу столицы на первый танец. Раньше других к Пушкиной успевал князь Петр Вяземский — двое других могли обогнать его, только если бы побежали к ней бегом. Наталья с удовольствием приняла бы приглашение друга семьи, но в этот раз с сожалением была вынуждена ему отказать.

— Я обещала первый танец его величеству, — сказала она мягко, когда Вяземский остановился перед ней и приготовился поклониться. Петр Андреевич откланялся и отступил назад. Двое других желающих повести Наталью Пушкину в танце сами увидели, что к ней приближается император Николай, и остановились на полпути к ней. Наталья же вышла вперед и присела перед своим царственным кавалером в глубоком реверансе:

— Ваше величество…

Первые звонкие аккорды перешли в плавную мелодию вальса, и все приготовившиеся к танцу пары замерли в ожидании, пока самая главная пара сделает первый круг по залу. А пара эта уже двигалась под музыку, плавно, но быстро, точно выверяя каждый шаг, каждое движение. Первый человек в государстве и первая красавица. Два превосходных танцора. Идеальное чувство такта, безупречная грация. На то, как они кружатся в вальсе, можно было смотреть бесконечно.

И на них смотрели. Даже после того, как на середину зала вышли другие пары, вальсирующие не менее красиво и грациозно, большинство оставшихся возле стен гостей продолжали любоваться именно Николаем I и Натальей Николаевной Пушкиной. А они танцевали, старательно делая сложные фигуры, и со стороны казалось, что оба увлечены только вальсом, что они полностью отдались музыке, сосредоточились на ритме и не замечают больше ничего вокруг. Если же кто-нибудь из зрителей все-таки замечал, что Николай Павлович и Наталья время от времени обмениваются быстрыми фразами, они решали, что император и знаменитая красавица просто говорят друг другу какие-нибудь любезности. Да и о чем еще мог беседовать царь с одной из дам, пусть даже очень известной в обществе? Тем более что оба разговаривали с обычными светскими улыбками на лицах.

И только сама Наталья Пушкина и ее царственный кавалер знали, что их разговор был очень далек от приятного обмена комплиментами. Содержание этой беседы с каждой минутой становилось все более тягостным для них обоих.

— Я не понимаю вас, ваше величество, — с трудом удерживая на лице любезную улыбку, пыталась объясниться Наталья. — В чем вы меня обвиняете? Что я делаю не так?

— Да, вы действительно неправильно меня поняли, Наталья Николаевна. — Императору тоже непросто было подбирать слова, но внешне он оставался невозмутимым. — Ни один человек в здравом уме не может ни в чем вас обвинить! И я, разумеется, уверен, что вы ни в чем не виноваты. Но не все люди умны, и не все добры, вы же не будете с этим спорить? Многие верят самым абсурдным слухам и сплетням, многие хотят в них верить, потому что привыкли думать дурно обо всех вокруг.

— Но что же, что плохого можно подумать обо мне? Разве я давала для этого хоть малейший повод?!

— Ни минуты не сомневаюсь, что специально вы никакого повода для злословия не давали, Наталья Николаевна. Но еще раз повторяю вам: для некоторых людей сама ваша красота и сам ваш образ жизни могут стать таким поводом. И таких людей, увы, немало. А вы иногда ведете себя так, что они еще сильнее утверждаются в своем дурном мнении о вас. Вы это делаете невольно, разумеется, но для тех, кто распространяет слухи, это не имеет значения, понимаете?

— Ваше величество, простите, я правда не могу понять, что плохого в моем образе жизни! В чем меня обвиняют, какие слухи обо мне ходят? Скажите, прошу вас!

— Пока мне известно, что о вас говорят как о слишком легкомысленной особе, которая ведет себя… недостаточно осторожно, скажем так.

— Но это неправда! В чем мое легкомыслие?

— Вы очень красивы, госпожа Пушкина. Вами восхищаются очень многие, вы постоянно блистаете в свете и привлекаете к себе слишком много внимания…

— Но что в этом плохого? Разве я виновата, что… выгляжу красивой?

— Нет, разумеется. Я уже сказал, что вы ни в чем не виноваты. Это ваша беда, а не вина, быть может… Но ваша красота может повредить и вам, и вашей семье.

— Да чем же она может нам повредить?!

Наталья уже не могла скрыть свой испуг. В глазах у нее стояли слезы, и последнюю фразу она выкрикнула слишком громко. К счастью, в этот момент музыканты взяли особенно звучный аккорд, и ее возглас услышал лишь танцующий с ней в паре император. Да и вокруг них уже кружилось много других пар, которые загораживали Пушкину и царя от любопытных взглядов. А сам Николай Павлович сумел сохранить на лице все то же любезно-светское выражение.

— О вас говорят, что вы слишком легкомысленно ведете себя с некоторыми своими поклонниками, — сказал он прямо. — Сплетничают, что кое-кто из них уже не просто ваш поклонник, что ему вы позволили больше, чем может позволить порядочная замужняя женщина.

— Да о ком же так говорят?! — вновь вспыхнула Наталья. — Скажите мне, ради бога, ваше величество, о ком?!

— Успокойтесь. Я же сказал, что этим слухам не верю. Но говорят так о корнете Дантесе, который слишком часто с вами танцует.

— О господине Жорже? — Пушкина удивленно вскинула свои безупречно изогнутые брови. — Он был очень любезен со мной, это правда, но… мы только танцуем и иногда беседуем…

— Люди говорят иначе, — сухо возразил ей Николай. — Он проводит с вами слишком много времени.

— Это его желание. Наверное, я… нравлюсь ему, — смущенно отвела глаза Наталья. — Но если о нас думают такое, я, конечно, попрошу его больше не приглашать меня и не приезжать к нам.

«Какая же гадость!» — хотелось ей закричать, но она ограничилась тем, что мысленно назвала не самыми вежливыми словами всех сплетников. Из-за них придется меньше общаться с Дантесом, а он так хорошо танцует, и с ним так интересно! Жаль, но больше она никаких поводов для злословия не даст. Какое счастье, что император предупредил ее об этом!

Николай Павлович, однако, продолжал смотреть на Наталью строгим и выжидающим взглядом. Вальс уже заканчивался, но разговор их явно не был окончен. Император ждал от Пушкиной чего-то еще.

— Я прошу вас ничего не говорить корнету, — заявил он неожиданно. — Он вас не послушается, и вам будет только хуже.

— Но почему вы так считаете, ваше величество?!

— Потому что на самом деле вы ему не нравитесь, госпожа Пушкина. Как ни трудно вам в это поверить.

— Но как же… — Наталья почувствовала себя уязвленной — ей всегда казалось, что она вовсе не кичится своей красотой, но известие о том, что она нравится не всем, все-таки оказалось для нее неприятным. — Если я его не интересую, зачем же он за мной ухаживает?

Николай Павлович ответил не сразу. Он смотрел на свою великолепную партнершу, старался не сбиться с ритма и никак не мог подобрать нужные слова, чтобы она поняла его. Давно уже ему не приходилось пребывать в таком затруднительном положении! Кажется, с тех самых пор, когда наследник Александр увидел написанное на заборе неприличное слово и потребовал объяснить, что оно означает. Тогда императора выручил наставник его сына Жуковский, теперь же учителя рядом не было. Надо было выкручиваться самому.

— Его не интересуете ни вы, ни другие женщины, — попытался объяснить он Наталье. — Но ему нужно, чтобы все думали, будто он вами интересуется. Поэтому я советую вам быть с ним осторожной. Не отказывайте ему от дома резко, не порывайте с ним, но постарайтесь меньше бывать в его обществе.

Пушкина все равно не до конца понимала, чего от нее хотят. Она хотела было уточнить у императора, что за интригу, по его мнению, задумал корнет Жорж, но не успела сделать этого. Музыка стихла, вальс окончился. Поклонившись своему кавалеру, молодая дама направилась к дивану. Больше возможности объясниться с Николаем Павловичем у нее в этот вечер не будет. Танцевать два раза с одной и той же партнершей, выделяя ее из числа всех остальных дам, царю нельзя. Разбираться в неловком положении, в котором она так неожиданно для себя оказалась, Наталье теперь придется самой.

В этот вечер она уехала домой рано. Бал еще продолжался, уставшие, но не желающие, чтобы праздник закончился, дамы и кавалеры продолжали танцевать, и все время, пока Пушкина спускалась по лестнице и шла к выходу на улицу, за ее спиной звучала веселая музыка. Да и после, когда она вышла в холодную осеннюю ночь, села в карету и поехала к дому, эта музыка продолжала звучать у нее в ушах. Вместе с такими обидными и так сильно пугающими словами: «О вас говорят как о легкомысленной особе. Вы привлекаете к себе слишком много внимания». Раз за разом повторяя эти слова про себя, Наталья вышла из кареты у своего дома на Мойке, поднялась на второй этаж и медленно, нерешительно зашагала к кабинету мужа. Было уже очень поздно, но Александр часто засиживался над рукописью до утра, и она надеялась, что он еще не спит. В первый момент, увидев под его дверью полоску слабого света, Наталья решила, что так и есть, но, заглянув в кабинет, разочарованно вздохнула. Александр спал, раскинувшись на своем любимом красном бархатном диване, а на столе едва мерцал догорающий огарок свечи.

Пушкина на цыпочках подошла к столу, на котором в беспорядке лежали листы бумаги, исписанные его неразборчивым почерком и изрисованные крошечными картинками, задула свечу и, остановившись возле дивана, наклонилась над спящим мужем. Ей хотелось поцеловать его, но она не стала этого делать — побоялась разбудить. Александр лежал на диване прямо в одежде, а это значило, что он писал весь вечер и почти всю ночь и устал так сильно, что не смог даже дойти до спальни. Наверное, он начал засыпать, еще сидя за столом, поэтому в конце концов лег, забыв даже задуть свечку. Полюбовавшись им, Наталья все так же тихо, на цыпочках, вышла в коридор и притворила за собой дверь. Ничего, с мужем она поговорит обо всем завтра. А пока ей самой не помешает поспать.

Под дверью детской комнаты было темно — малыши, конечно, видели уже десятый сон. Их Наталья беспокоить не стала: младшая дочь в последнее время спала очень чутко и могла проснуться от любого шороха и разбудить остальных. А вот в комнате, которую занимала Екатерина Гончарова, горел свет, и из-за приоткрытой двери доносился неразборчивый шепот. В те вечера, когда Наталья ездила на бал, а ее старшие сестры оставались дома, они могли засидеться далеко за полночь. Видимо, и теперь у Екатерины была Александра, и они о чем-то болтали. Наталья шагнула было к двери, собираясь войти и узнать, как дела у сестер, но внезапно из комнаты донесся звон разбитого стекла и испуганное аханье Екатерины:

— Ну вот, еще один флакон! Что ж они бьются-то так легко!

— Хрупкие очень, что ж поделаешь, — ответил ей приглушенный голос Александры. — Красивые зато…

— Красивые и бесполезные. Ни духи в них не нальешь, ни соль не положишь, — отозвалась Катя и со злобной усмешкой добавила: — Прямо как наша Ташенька!

— Ну что ты! — укоризненно зашипела на нее старшая сестра, однако Екатерина в ответ только фыркнула.

Наталья медленно, на цыпочках, отступила назад. Ей повезло — пол под ее ногами ни разу не скрипнул, и она добралась до собственной спальни, не замеченная сестрами. Там она первым делом сняла тесные бальные туфли и почти без сил опустилась на стул перед трюмо. Непослушные пальцы с трудом сумели расстегнуть платье и распустить завязки корсета.

Прямо перед Натальей выстроился длинный ряд хрустальных флаконов с духами и нюхательными солями. У самого зеркала поблескивали серебристыми искорками три маленьких пустых флакона из свинцового стекла. Даже сейчас, в полумраке, слабо освещенные газовым фонарем из-за окна, они выглядели очень красиво. Вот только обращаться с ними надо было очень осторожно — свинцовые флаконы могли разбиться, даже если случайно опрокинешь их или просто слишком резко поставишь на стол. Наверное, именно такую вещицу, созданную лишь для украшения будуаров, только что разбила Екатерина. И именно с ней она сравнила свою младшую сестру Наталью.

И Наталья не знала, что на это ответить. В одной из соседних комнат спали четверо ее детей, два сына и две дочери, и, быть может, скоро выяснится, что у них будет еще один брат или сестра. Еще в одной комнате не менее крепко спал ее муж, самый известный в России поэт, который скоро станет еще и самым известным историографом и который не раз говорил, что она очень помогает ему творить, вдохновляет его. Но в глазах всех остальных людей, даже для родных сестер, она остается бесполезной пустышкой, у которой есть только одно достоинство — красота. И даже это, как она только что узнала на балу, теперь считается не достоинством, а пороком, способным испортить жизнь ее близким.

Пушкина резко взмахнула рукой, ударив по хрустальным пробкам свинцовых флакончиков, и они с тихим звяканьем рассыпались на трюмо горстью мелких, похожих на льдинки, серебристых осколков.