Пушкин и Гончарова. Последняя любовь поэта

Глава XXII

Несмотря на раннее время, в доме царил густой полумрак. Лето опять выдалось пасмурное, серое, и солнечные лучи не могли проникнуть сквозь плотные низкие облака. Днем они хоть как-то освещали город, но ближе к вечеру сдавали позиции… Наталья Николаевна Ланская медленно шла по коридору второго этажа, кутаясь в теплый пуховый платок и раздумывая: чему посвятить оставшееся до ночи время. Вязанию или вышивке? Чтению или играм с детьми? А может, поучить младших шахматам? Нет, для них эта игра, пожалуй, еще слишком сложна, и вряд ли им будет интересно. Да она и сама уже, наверное, не сможет хорошо сыграть, слишком уж давно в последний раз двигала по клетчатой доске фигуры!

Проходя мимо комнаты своих младших дочерей, Наталья остановилась, приоткрыла дверь и заглянула туда. Детская была пуста — все три девочки играли в гостиной с отцом, гувернантками и кузенами. Она вошла в их небольшую, но уютную комнатку и с улыбкой посмотрела на разбросанные по кроватям и по ковру игрушки. Нарядные куклы, в пышных платьях со множеством оборок и завитыми волосами, были не такими дорогими, как у нее самой в детстве, и выглядели далеко не так опрятно. Зато девочки могли играть этими куклами, не опасаясь испортить им наряды или прически и вызвать гнев матери. Их никто никогда не упрекал в том, что им дарят дорогие игрушки, их никто не будет отчитывать за неосторожные фразы, когда они подрастут, им никто не помешает выйти замуж по любви… При мысли об этом их мать слегка улыбнулась, и ее глаза засветились тихой спокойной радостью.

Именно такой ее увидела прибежавшая в детскую десятилетняя Александра. Девочка остановилась на пороге комнаты и уставилась на Наталью удивленными глазами — она с самых ранних лет привыкла, что мать почти всегда печальна и задумчива. А теперь та смотрела на разбросанных кукол с теплой улыбкой, и лицо ее стало еще красивее, чем обычно. Это было так странно, что Азя мгновенно забыла, зачем вообще прибежала в детскую.

— Матушка… — осторожно подала голос девочка.

Наталья Николаевна чуть заметно вздрогнула, возвращаясь к реальности, и оглянулась.

— Что, милая? — подошла она к дочери. — Ты что-то хотела?

— Матушка, вы такая… красивая! — восхищенно хлопая глазами, прошептала Азя.

Наталья снова улыбнулась, но уже не так, как улыбалась минуту назад, — в глазах у нее опять появилась хорошо знакомая всем, кто ее знал, грусть. Дочь так редко видела радостное лицо матери, что каждый раз улыбка Натальи Николаевны казалась ей чудом. Но это чудо всегда было таким мимолетным и так быстро заканчивалось! Вот и в этот раз — не успела девочка полюбоваться счастливой матерью, как та снова стала мрачной и задумчивой, взгляд ее опять потух, а улыбка исчезла.

Разочарование дочери не укрылось от Натальи. Она заставила себя еще раз улыбнуться и поманила девочку в комнату.

— Ты у меня тоже очень красивая… — присев на край кресла, прошептала она, осторожно гладя Азю по завитым кудряшкам на голове.

— Правда? — Глаза девочки снова загорелись радостью и удивлением.

— Правда, — подтвердила ее мать. — И Лиза с Соней тоже красивые, — добавила она на всякий случай, решив, что юная Александра Ланская от таких похвал может слишком возгордиться. — Все вы у меня красавицы…

Впрочем, Азенька в это время и не думала об излишней гордости по поводу своей красоты. Ей просто нравилось стоять рядом с улыбающейся матерью, прижиматься к ее приятному на ощупь старому бархатному платью и слушать ее тихий ласковый голос. Но мама вдруг опять замолчала и, о чем-то задумавшись, грустно вздохнула…

— Вот только счастья красота все-таки не приносит, — прошептала она еще тише, обращаясь уже не к дочери, а куда-то в пространство. — Даже наоборот… Хотя и без нее нам, женщинам, плохо…

Это были уже совсем непонятные для маленькой Александры слова. Если красота приносит несчастье, значит, быть красивой плохо? Но тогда почему же все всегда радуются, что она и ее младшие сестры «недурны собой» и «должны вырасти красавицами»? И как вообще такое может быть, ведь всем известно, что быть хорошенькой — это счастье?! Мама как-то даже говорила об этом папе!

Девочка уставилась на Наталью Николаевну широко распахнутыми удивленными глазами. Расспрашивать мать, что означала ее последняя фраза, она не решалась, но и скрыть свое непонимание не могла.

При виде дочкиного замешательства Наталья еще раз погладила Азю по голове и смущенно произнесла:

— Не обращай внимания, это я так… Ты потом все поймешь, когда вырастешь… И тебе от твоей красоты плохо не будет!

— Правда не будет? — неуверенно переспросила девочка.

— Нет, не волнуйся, — заверила ее мать и, мягко отстранив девочку, поднялась с кресла. — У тебя все будет хорошо. А сейчас давай пойдем к Соне с Лизой и к мальчикам, они ведь тебя ждут, наверное?

— Ждут, — кивнула Саша. — Мы хотели играть с веерами. Я их хотела взять…

— Они тебя уже заждались, пойдем к ним, — поторопила дочь Наталья Николаевна и подошла к каминной полке, на которой лежали три старых, давно вышедших из моды китайских веера, отданных «на растерзание» младшим детям. Ее младшие дочери и племянница мужа любили играть с ними в «рауты», подражая матери и бывавшим у них в гостях дамам, и теперь Азя, зажав веера в руках, бегом бросилась к сестрам в диванную. Мать медленно пошла следом, опять погружаясь в свои обычные невеселые мысли. К тому времени, как она добралась до комнаты, где играло младшее поколение семьи Ланских, тем уже начали надоедать веера. Лиза и Соня были еще слишком малы, чтобы подолгу отдаваться какой-нибудь игре, и ходили по комнате со скучающим выражением лица. Их двоюродная сестра, тоже носившая имя Софья, была немного старше, и ей было не очень интересно играть с малышами. А кузены Паша и Петя и вовсе отделились от девочек с их веерами и о чем-то шептались в углу за диваном. Гувернантка Констанция, присматривавшая за всеми детьми, пока Натальи Николаевны не было рядом, сосредоточенно хмурилась: ей срочно надо было придумать, чем занять детей, пока они не начали шалить от скуки. Две другие няньки, Татьяна и Прасковья, сидели в креслах с вязаньем и делали вид, что трудности Констанции их не касаются. Видимо, подруги детства Натальи опять из-за чего-то не поладили с учительницей-немкой и обиделись на нее. С тех пор, как умевшая примирить всех домашних сестра Натальи Александра вышла замуж и уехала из дома Ланских, это случалось довольно часто.

Неожиданно взгляд семилетней Лизы упал на забытую возле кресла куклу, и она, потянув маленькую Соню за руку, заспешила к ней:

— Давай лучше играть, как наши куколки в парке гуляют!

Соня-младшая весело засмеялась и первой схватила куклу. К ним с Лизой тут же подбежала Соня-старшая со своей любимой куклой в руках. Лиза в первый момент обиженно насупилась, но Констанция, вовремя заметив это, поспешила сунуть девочке в руки другую куколку, предвосхитив возможный плач. В следующую минуту младшие дочери и племянница Натальи погрузились в новую игру, а их братья, подойдя поближе, стали наблюдать за этим действом, снисходительно посмеиваясь над девочками. Александра растерянно уставилась на них, все еще сжимая в руках потрепанный веер. Мать, видя, что старшая дочь тоже готова обидеться на непостоянство сестер, привстала с кресла и поманила ее к себе:

— Покажи мне, как ты веер держишь!

— Вот так! — Девочка прошлась перед мамой, обмахиваясь веером, и Наталья с серьезным видом кивнула:

— Да, все правильно, только попробуй еще легче двигать рукой и не сжимай его так сильно. Это ведь не птица, он никуда от тебя не улетит!

— Не птица! — вновь радостно засмеялась девочка. Мысль о том, что веер может вырваться у нее из рук и улететь, показалась ей очень забавной. А мать еще раз показала ей, как правильно держать этот важный предмет туалета, и, убедившись, что дочь верно копирует ее движения, вновь погладила ее по голове:

— Умница моя, у тебя превосходно все получается!

— А как вы этому научились, маменька? — спросила Азя с любопытством.

— Так же, как и ты, — объяснила Наталья Николаевна. — Когда я была маленькой, меня учила Нина, наша гувернантка. И твоя бабушка, конечно же.

Девочка удивленно захлопала глазами. Ей трудно было представить мать таким же ребенком, как она сама. А уж мысль о том, что когда-то давно мама так же, как теперь она, играла с веером, и вовсе не приходила Александре в голову.

— И вы тоже ездили на прогулки с веером? — спросила девочка со все возрастающим интересом. — И на балы ездили?

— Да, — с каким-то особенным выражением лица ответила Наталья Николаевна. Ее глаза стали еще более грустными, чем обычно, но в то же самое время она словно бы вспоминала о далеких днях своей юности как о чем-то приятном.

Но десятилетнему ребенку сложно было догадаться о такой необычной гамме чувств. К тому же маленькую Азю занимало в тот момент совсем другое.

— Вы бывали на балах? И танцевали?! — изумлению девочки не было предела.

— Танцевала, — эхом отозвалась Наталья Николаевна. — Много танцевала, когда была молодой.

— А почему же… почему вы сейчас не танцуете и никуда не ездите?

Ланская ответила не сразу. Она бросила быстрый взгляд на гувернантку и других детей, но те были поглощены игрой в куклы и болтовней и не прислушивались к ее разговору с Азей в углу гостиной. Александра ждала ответа, и Наталья видела, что отмолчаться или перевести разговор на какой-нибудь другой предмет у нее уже не получится. Конечно, она могла бы просто прекратить тяжелый разговор и велеть дочери не задавать неудобных вопросов, но это было бы последнее, что госпожа Ланская сделала бы при общении со своим ребенком. Так всегда поступала ее собственная мать, а Наталья Николаевна, еще до того как у нее родился первый ребенок, дала себе слово не брать с нее пример и воспитывать детей иначе.

— Так почему же вы больше не танцуете? — не отступала Азя. — Вам не нравится?

Наталья Николаевна поняла, что дольше тянуть с ответом не получится, и честно произнесла:

— Нет, милая, мне всегда очень нравилось танцевать. Но мне пришлось отказаться от балов, когда умер мой первый муж, папа Маши с Наташей и мальчиков.

Александра с самым серьезным видом кивнула головой. О том, что у ее старших братьев и сестер был другой отец, она знала уже давно. Родители иногда рассказывали ей и младшим девочкам о нем — но не слишком часто, потому что мать во время таких разговоров всегда становилась очень печальной и потом подолгу сидела где-нибудь в углу молча. Но Азя запомнила, что первый мамин муж писал книги, знала, что эти книги есть у них дома и что она сможет их прочитать, когда станет взрослой. А еще ее в свое время очень удивило, что даже самая старшая из сестер, Мария, не смогла рассказать о своем отце почти ничего интересного — по ее словам, когда он умер, она была слишком маленькой и поэтому плохо его помнила. Узнав об этом, Азя некоторое время боялась, что и ее отец может умереть. Да и мама тоже, хотя думать об этом было и вовсе невыносимо, и девочка изо всех сил прогоняла такие мысли. Правда, время шло, никто из родных Александры не умирал, и постепенно эти страхи ушли. Но вместе с ними ушло и желание узнать побольше о первом мамином муже.

А теперь мама сама вспомнила о нем, и Азя почувствовала, что, раз это произошло, тяжелый разговор надо поддержать. Где-то в глубине души у нее появилось предчувствие, что после этого мать, может быть, станет не такой грустной и будет чаще улыбаться.

— И вы с тех пор… совсем-совсем никогда больше не танцевали? — спросила она слегка недоверчиво.

— Иногда танцевала, но очень редко, — ответила Наталья Николаевна. — Только если меня приглашали очень знатные люди, которым нельзя было отказать. Царица, например.

— И вам не хотелось ездить на бал? — все еще с сомнением уточнила девочка.

Мать вздохнула, но, посмотрев в удивленно распахнутые глаза дочери, виновато развела руками:

— Иногда — хотелось. Но делать этого было нельзя, понимаешь, Азенька?

Однако как раз этого юная Александра не понимала.

— Но почему же? Почему? — спросила она упрямо, продолжая смотреть Наталье Николаевне в глаза.

— Потому что, если бы я стала ездить на балы и веселиться, обо мне все стали бы думать очень плохо, — попыталась объяснить ей мать, однако взгляд Ази стал еще более непонимающим. Поверить в то, что кто-нибудь мог подумать хоть что-то плохое про ее мать, девочка не могла в принципе. Наталья Николаевна, видя, каким растерянным стало ее лицо, прикусила язык. Напрасно она завела этот разговор с дочерью, рано ей еще слышать о таких вещах.

— Я тебе потом объясню, почему так бывает, — пообещала она. — А пока иди, поиграй с девочками, они без тебя заскучали уже.

Азя оглянулась на младших сестер. Они возились на диване с куклами и совсем не выглядели соскучившимися по ней. Разочарованно вздохнув, старшая сестра подошла к дивану и присела на краешек, взяв в руки одну из кукол. Играть ей в тот момент хотелось меньше всего. Она украдкой поглядела на мать, все еще надеясь, что та решит продолжить их первый взрослый разговор, но Наталья Николаевна, убедившись, что дочери заняты игрой и находятся под присмотром гувернантки, вышла из комнаты. Азе осталось только присоединиться к Лизе и двум Соням. «Ну, ничего, — решила она про себя. — Мы потом еще окажемся с мамой одни, и я спрошу у нее, как она танцевала на балах и почему все-таки другие люди считали, что это очень плохо. Обязательно спрошу! А потом вырасту, меня тоже станут приглашать в гости, на балы, но я буду там не только танцевать, я еще буду рассказывать всем, что мама — хорошая, что она никогда не делала ничего дурного!»

Сонечка-младшая и Лиза заспорили о чем-то своем, детском, Соня-старшая и мальчики, оставив их, выглядывали в окно. Александра не стала присоединяться ни к сестрам, ни к кузенам. Она думала о том, под каким предлогом завтра остаться наедине с матерью и как задать ей интересующие ее вопросы.

Наталья Николаевна тем временем зашла в людскую, отдала там обычные распоряжения к ужину и поднялась в кабинет мужа. Петр Ланской в это время обычно отвечал на письма, но, если жена или дети заглядывали к нему, всегда готов был прерваться и поговорить с ними. Так было и сейчас — он радостно отозвался на стук Натальи и, когда она вошла, сунул перо в чернильницу.

— Как ты, дорогая? — спросил он, улыбаясь и не сводя с жены любящего взгляда.

— Спасибо, все хорошо, — ответила она в своей обычной манере. — Я только хотела узнать, не получил ли ты каких-нибудь вестей из Вятки?

— Пока еще нет, — вздохнул Ланской, — но и времени прошло не так много. Письма оттуда обычно идут долго.

— Да, конечно, я понимаю, — кивнула Наталья, но лицо ее стало еще более грустным.

Генерал Ланской поднялся со стула, подошел к супруге и осторожно, словно перед ним была хрупкая статуя, обнял ее за плечи.

— Наташа, я же обещал тебе, что сделаю для этого молодого человека все, что в моих силах. Если ответа не будет еще неделю, я напишу новое письмо. Они не смогут постоянно меня игнорировать!

— Я тебе верю и ни минуты не сомневаюсь, что ты делаешь все, от тебя зависящее! — тут же заверила его Наталья Николаевна. — Мне просто очень хочется помочь Салтыкову. В память об Александре, ты же знаешь!

— Знаю… — чуть крепче прижал ее к себе Петр Петрович. — И понимаю тебя очень хорошо, лучше, чем ты, наверное, думаешь.

Они уже не раз заговаривали об этом с тех пор, как вернулись из Вятки. Стоило Наталье Николаевне узнать, что там уже семь лет отбывает ссылку молодой писатель Михаил Салтыков-Щедрин, и она сразу же принялась искать возможности для его помилования. Ее рвение передалось и генералу Ланскому, который попытался использовать все свое влияние, чтобы вернуть «вольнодумца» в столицу. Не то чтобы Петр Петрович сочувствовал всем этим любителям покритиковать власть, но Наталье Салтыков-Щедрин напоминал ее первого мужа, в молодости тоже два раза отбывавшего ссылки, а Ланской был готов на что угодно, лишь бы сделать приятное своей любимой жене.

— Спасибо! — прошептала Наталья. — Я тебе очень благодарна, ты даже не представляешь как!

— Не за что, дорогая, не за что, — вздохнул Петр Ланской и заставил себя улыбнуться.

Благодарность была единственным чувством, которое он мог вызвать у супруги. Любить она все равно продолжала Александра Пушкина — Ланской не сомневался в этом, хотя она ни разу ни словом даже не намекнула на свои чувства к погибшему первому мужу. Но Петру не надо было намеков, чтобы это понять, — он слишком сильно любил ее сам.