Пушкин и Гончарова. Последняя любовь поэта

Глава XXI

Когда-то давно, целую вечность назад, он писал что-то о душевной боли и сердечных ранах… Что именно писал?.. В памяти мелькали одни лишь короткие обрывки фраз или, в лучшем случае, отдельные строчки, не желающие складываться в целое стихотворение. Но ему было все равно. Теперь он знал, что те стихи были неправдой. Боль, которую он тогда описывал и которую считал самой ужасной на свете, не шла ни в какое сравнение с телесной болью, которую он испытывал теперь. Вот она была настоящей. О ней ему надо было писать, а не обо всем этом романтическом вздоре! Смог бы он это? Удалось бы ему передать эту, настоящую и самую страшную, боль в стихотворных строках? Наверное, удалось бы, и, уж конечно, он мог хотя бы попробовать описать это… Вот только вряд ли у него теперь будет такая возможность.

Время от времени обрывки стихов разлетались, туман, из которого они выплывали, рассеивался, и Александр оказывался в своем кабинете, знакомом и одновременно каком-то чужом, в чем-то изменившемся. Он как будто стал больше, стены его словно расширились, книжные шкафы выросли в несколько раз и превратились в огромные, неприступные горы… Другая мебель тоже увеличилась, стала похожа на крутые скалы или многоэтажные дворцы… А может, это не кабинет вырос, может, это он, его хозяин, стал совсем крошечным?.. Нет, глупости, не может этого быть, это все ему кажется! «Просто кажется, потому что мне сейчас очень плохо», — напоминал себе Александр и снова обнаруживал, что лежит на своем любимом диване, а вокруг хорошо знакомые стены кабинета, где он привык работать. Некоторое время кабинет был самым обычным, затем опять начинал расти…

Иногда к нему приходили разные люди. В первый момент они казались ему незнакомыми, потом он понимал, что знает их, причем знает очень близко, но вспомнить, кто они или хотя бы как их зовут, Александру удавалось не сразу. Стоило ему начать вспоминать имена этих людей, и книжный шкаф напротив дивана вновь принимался раздуваться, а мысли начинали путаться еще сильнее. Тогда он закрывал глаза и убеждал себя немного отдохнуть, надеясь, что после этого ему все-таки удастся узнать хотя бы некоторых посетителей. Ему становилось немного легче без постоянно меняющих очертания предметов перед глазами, но память к нему все равно не возвращалась. К тому же даже с опущенными веками он продолжал слышать чьи-то голоса, казавшиеся знакомыми, но неизвестно кому принадлежавшие. А попытки вспомнить, где он их слышал, утомляли его еще сильнее…

Время от времени случались и проблески в памяти. Тогда он узнавал своих ближайших друзей, врачей и слуг, разговаривал с ними, слушал их обнадеживающие слова и делал вид, что верит им. А потом свет снова начинал меркнуть, знакомые лица сливались в сплошное розоватое пятно, голоса звучали невнятно и искажались до неузнаваемости… И только один голос, негромкий, но каким-то образом прорывавшийся в кабинет сквозь закрытую дверь и достигавший его слуха, Александр узнавал всегда. Голос был высоким и мелодичным, звонким и в то же время нежным. Поначалу Пушкин не мог разобрать слов, но ему было ясно, что этот голос кого-то о чем-то просит. Точнее, даже не просит, а умоляет. Еще ему казалось, что обладателю высокого голоса что-то отвечали другие люди, с грубыми и неприятными голосами, но в этом он уже не был до конца уверен. Все прочие звуки были слишком глухими и далекими, и только этот пронзительный голос он слышал по-настоящему хорошо. Голос Натальи… Она долго, бесконечно долго, как казалось Александру, вымаливала что-то у окружавших его людей. Потом голос ее стал звучать громче и жестче, просьбы превратились в требования, с каждой минутой все более настойчивые. Но добиться своего Наталье не удалось. Прошло еще какое-то время, на нее прикрикнули, и тревожная музыка ее голоса стихла. Вместо него стали раздаваться какие-то другие звуки, но они были слишком тихие, и Пушкин не стал прислушиваться к ним и пытаться понять, что они означают. Это его не интересовало. Он лишь ждал, что снова услышит свою любимую жену.

Ждать пришлось невообразимо долго. Рядом с ним звучали другие голоса, то совершенно незнакомые, то вызывающие в памяти какие-то смутные образы чем-то близких ему людей. Иногда разговаривали между собой, иногда обращались к Александру, и пару раз он, как ему казалось, даже что-то отвечал им, но потом не мог вспомнить ни их вопросов, ни своих ответов. Правда, он особо и не пытался это сделать. О чем бы они ни говорили, это теперь не имело никакого значения.

И вдруг, совершенно неожиданно, когда он уже почти потерял всякую надежду, рядом опять зазвучал тихий любимый голос. Теперь он был близко, совсем близко, его не отделяли от Александра никакие преграды, он мог расслышать каждое произнесенное слово. А потом, так же внезапно, ему стало ясно, что он еще и понимает их смысл.

— Я ничего не буду говорить, я не буду его трогать, я только рядом с ним посижу, — уже не просительным, а каким-то отрешенным тоном говорила Наталья.

Другой мужской голос начал что-то отвечать ей. Александр узнал и его — это был Владимир Даль, его друг, литератор и врач, который уже приходил к нему. Пушкин разобрал в его речи только одно слово — «нельзя», после чего снова стало тихо. И тогда поэт вдруг испугался, что тишина затянется на много часов или дней, а родной голос и вовсе вернется не скоро, — испугался так сильно, что решил попробовать помешать этому.

— Натали… — позвал он, собрав для этого все оставшиеся у него силы. — Таша!..

В тот раз его никто не расслышал. Было темно, и, возможно, все дежурившие возле его постели вышли из комнаты, а может, Александру только показалось, что он произнес имя жены громко вслух, на самом же деле его голос звучал слишком тихо? Этого он тоже не понял, но решил, что, отдохнув как следует, позовет ее снова. Рано или поздно рядом окажется хоть кто-нибудь, кто его услышит, поймет, что ему нужно, и позовет Наташу.

Собираться с силами во второй раз Пушкину пришлось очень долго. Ни на мгновение не отпускавшая его боль усилилась, и какое-то время он мог думать только о том, как бы сдержаться и не закричать. Ему казалось, что так прошли целые сутки, потому что в комнате в какой-то момент стало темнеть, потом она полностью скрылась во мраке, а еще через некоторое время тьма начала медленно рассеиваться, и сквозь нее опять проступили очертания мебели. Боль как будто бы чуть уменьшилась, но вместе с ней ушли и последние силы, и Александр опять не смог произнести ни слова. Он лишь негромко простонал, надеясь привлечь чье-нибудь внимание и боясь, что это не поможет и его никто не услышит.

Его услышали. Откуда-то сверху к нему метнулась странная тень, чьи-то пальцы аккуратно, но крепко взяли его за руку. Александр обрадовался и, пытаясь рассмотреть того, кто откликнулся на его стон, сжал эти пальцы. Тень нагнулась к нему, и совсем тихий голос — из тех, смутно знакомых, но так и не узнанных, — начал ласково уговаривать его почти в самое ухо:

— Не сдерживайся, не надо, не мучай себя! Если хочется стонать и кричать — кричи! Кричи, плачь, если больно, так легче будет…

«Стонать, кричать… зачем это? — не сразу понял Пушкин. — Ах да, стонать надо, если больно! Но… тогда ведь и Наташа узнает, что ему больно, тогда она тоже будет из-за него плакать! Нет, нельзя этого делать, нельзя…»

— Нельзя!.. — произнес он вслух, и на этот раз у него получилось сказать это достаточно громко и четко. — Нельзя стонать… жена услышит. Стыдно…

Ему стали говорить что-то утешающее, но он опять не мог расслышать отдельные слова и не понимал их смысла. Ему было досадно, что он истратил накопленные силы на ответ и теперь не может попросить, чтобы к нему позвали Наталью. К счастью, утешавший его человек не уходил. Он продолжал сидеть рядом, бормотать что-то неразборчивое и грустно вздыхать. И хотя уменьшить терзавшую Александра боль было не в его власти, в его присутствии умирающему стало чуть легче. Он полежал еще немного молча и неподвижно, а потом, почувствовав, что опять может говорить, сосредоточенно прошептал:

— Позовите Ташу… жену…

Ему не ответили. А может, ответили, но он опять не услышал? Этого Александр не знал, но отступать и ждать неизвестно какое время, пока рядом с ним окажется кто-то из друзей, он не собирался.

— Позовите ко мне жену, — попросил он снова и с огромной радостью заметил, что его голос звучит довольно громко и внятно.

В комнате внезапно стало чуть светлее, и он различил сразу несколько лиц — давно знакомых, почти родных. Князь Вяземский с женой Верой, Жуковский, Даль, Плетнев, тетушка Загряжская… Теперь все они точно должны были услышать его слова и понять, чего он хочет. Однако ему в голову внезапно пришла мысль о том, что, даже если его просьбу поймут, ее необязательно захотят выполнить. Надо было не просто позвать Наталью, надо было придумать какое-нибудь важное дело, с которым была бы способна справиться только она. Но что такого особенного она могла бы для него сделать? Пушкину ничего не приходило в голову, мысли путались, и он прилагал огромные усилия, чтобы не забыть, о чем думал. «Надо попросить, чтобы она сделала хоть что-нибудь, хоть какую-то малость, — повторял он про себя раз за разом. — Тогда ее согласятся позвать… Должны будут согласиться…»

— Воды! — неожиданно осенило его. — Пусть Наташа даст попить… Позовите ее!

Он был уверен, что в этой просьбе ему точно не откажут, и жалел, что не додумался до такой простой мысли раньше. Ответивший ему Владимир Даль был хотя и мягок, но непреклонен:

— Нельзя. Надо потерпеть. Держись, пожалуйста…

«Сколько? Сколько еще терпеть?!» — хотелось закричать Александру, но он опять не смог вымолвить ни слова и только громко застонал. А потом, вновь спохватившись, что его стоны могут напугать жену, с огромным трудом заставил себя молчать. Ведь Наталья точно была где-то рядом, скорее всего в соседней комнате. Или даже сидела под дверью его кабинета, чтобы находиться как можно ближе к нему.

Но он все-таки должен был найти способ увидеться с ней. А еще ему действительно хотелось пить, с каждой минутой все сильнее. Почему ему отказывают в стакане воды? Хоть бы чуть-чуть дали, чтобы во рту не так сухо было! Но если ему не дают пить, может быть, надо попросить чего-нибудь из еды, сочного?

— Позовите жену, пожалуйста, — снова обратился Александр к присевшему рядом с его диваном Владимиру. — Пусть принесет… морошки. Пусть меня ею покормит…

Почему он подумал именно о морошке? Были у него и другие любимые лакомства, но в тот момент он почувствовал во рту именно этот приторно-сладкий вкус засахаренных медово-желтых ягод. Когда он вообще угощался ими в последний раз? Этого Пушкин не вспомнил бы, даже очень постаравшись. Но это его теперь и не интересовало. Важно было другое — выполнят его просьбу или нет?

— Наташу… — попросил он еще раз. — И морошки…

Рядом послышался громкий шепот, Даль и Загряжская о чем-то заспорили. Слов Пушкин опять не разобрал, но в том, что они именно спорят и один из них пытается в чем-то убедить другого, не сомневался. Ему оставалось только надеяться, что победит в этом споре тот, кто согласен привести к нему Наталью.

Потом недовольный шепот стих, и Пушкину снова пришлось ждать. Он закрыл глаза и не знал, сколько прошло времени — ему казалось, что очень много, но он понимал, что может и ошибаться. Кто-то ходил по комнате, ступая еле слышно, кто-то открывал и закрывал слегка поскрипывавшую дверь, издалека доносились еще какие-то неразборчивые звуки. Александр прислушивался к ним и все ждал, не прозвучит ли в тишине так необходимый ему голос Натальи.

Боль снова усилилась и снова немного стихла, в комнате стало темнее, затем опять светлее — и вдруг дверь скрипнула, и послышались совсем легкие, невесомые шаги, настолько тихие, что Пушкин даже решил, что ему кажется, будто к нему кто-то вошел. Испугавшись, что так и есть на самом деле, он открыл наконец глаза, и у него вырвался шумный вздох облегчения и радости. Перед ним, совсем близко, вплотную к дивану, на котором он лежал, стояла Наташа.

— Ты пришла… — прохрипел Александр.

Наталья вздрогнула, услышав его голос, и молча опустилась на колени перед диваном. Только теперь Пушкин заметил, что в руках у нее было блюдце, на котором лежали небольшая горка засахаренной морошки и маленькая серебряная ложечка. Она смотрела на него и словно хотела что-то сказать, но не могла произнести ни слова. Александр все бы отдал, чтобы подбодрить ее, утешить, помочь ей справиться с охватившим ее испугом, но тоже не находил нужных слов для этого. Боль мешала сосредоточиться, не давала решить, с чего начать разговор.

— Ты просил… — робко начала наконец Наталья, приподняв чуть выше блюдце с морошкой.

Пушкин молча кивнул и попытался улыбнуться. В растерянных глазах жены вспыхнула радость и как будто благодарность за то, что он придумал для нее хоть какое-то дело. Она подцепила ложкой одну ягоду — на вид свежую, крупную, сочную и лишь слегка помявшуюся — и осторожно поднесла ее ко рту Александра. Вкуса ягоды он почти не различил, но она была приятно-прохладной, и от этого ему стало немного легче. Он съел еще несколько ягод и внезапно обнаружил, что расплывавшиеся у него перед глазами вещи постепенно приобрели свои обычные четкие очертания. Боль, правда, никуда не делась, но на какое-то время переносить ее стало немного легче.

Они с Натальей встретились взглядами. Какое же бледное у нее лицо! Под глазами темнели синеватые круги, вокруг губ кожа тоже приобрела голубоватый оттенок. Никогда еще Александр не видел ее такой, даже в те дни, когда она болела. Он хотел спросить, что с ней, но Наталья вдруг зажмурилась и уткнулась лицом в угол подушки. Блюдце с морошкой глухо стукнулось о ковер.

— Ну… что ты? — одними губами прошептал Александр. — Не надо…

Темные растрепавшиеся волосы Натальи были совсем рядом с его лицом. Пушкин попытался поднять руку, чтобы дотронуться до них. Первая попытка ему не удалась, но он собрался с силами и все-таки смог медленно провести ладонью по голове плачущей жены.

— Не плачь… — шептал он так тихо, что почти не слышал собственного голоса. — Все хорошо… И прости меня…

Он не знал, слышала ли Наталья его едва различимый шепот. Если и слышала, то, скорее всего, не смогла разобрать в нем отдельные слова. Но ее голова перестала трястись, и придушенные всхлипы постепенно стихли. А Александр продолжал гладить ее по голове, и терзавшая его боль снова немного успокоилась, стала не настолько сильной. Он не мог в это поверить и боялся, что боль вернется, как только жена уйдет. И поэтому все гладил и гладил ее нежные, как шелк, волосы.

Наконец Наталья оторвалась от подушки мужа и подняла голову. Ее заплаканное, опухшее лицо, ее покрасневшие глаза и прилипшие ко лбу пряди намокших волос были самым красивым зрелищем, которое Александр когда-либо видел.

— Прости… — начала было молодая женщина, но Пушкин прижал ладонь к ее губам:

— Тихо. Не надо… Это ты меня за все прости… — попросил он и, помолчав немного, добавил: — Пожалуйста, приведи ко мне детей. Я хочу с ними… повидаться…

Слово «попрощаться», которое Александр хотел произнести на самом деле, так и осталось невысказанным. Но обмануть Наталью ему, как он сразу же понял, не удалось. Ее красное от слез лицо побледнело.

— Сейчас, — прошептала она, — сейчас я их приведу… принесу всех! Подожди, пожалуйста!

Она исчезла так же бесшумно, как и появилась. Александр заметил краем глаза, что за ней выбежала и Загряжская. Владимир Даль снова оказался рядом, готовый предложить Александру любую помощь. Они переглянулись и поняли друг друга без слов. Даль приподнял его, а Вера Вяземская положила повыше его подушку. Пушкин откинулся на нее почти без сил и с нетерпением посмотрел на дверь, за которой скрылась Наталья. У него осталось совсем мало времени, а он еще должен был успеть попрощаться с детьми и с ней…