Пушкин и Гончарова. Последняя любовь поэта

Глава VI

Лошадь фыркала, всхрапывала и дергала ушами, всеми силами пытаясь показать своему всаднику, что она совсем не хочет лезть в холодную глубокую реку с быстрым течением. Еще немного, и она могла окончательно перестать его слушаться, а то и попыталась бы сбросить неудобного седока на землю. Однако оседлавший ее мужчина так же сильно стремился на противоположный берег реки, и в конце концов борьба двух упрямцев завершилась в его пользу. Лошадь, обиженно опустив голову, спустилась к самой воде, помедлила еще несколько секунд и, вздрагивая, двинулась вперед. На приближающийся берег она старалась не смотреть. Звериное чутье подсказывало ей, что там могут ждать самые страшные опасности.

Зато направлявший ее вперед Александр Пушкин именно по этой причине стремился на другую сторону реки. Там была чужая земля, не принадлежащая России, и он уже давно, с первых же дней, как выехал из Тифлиса, представлял себе, как в первый раз в своей жизни окажется в другой стране. Да что там, он вообще с детства мечтал о том, чтобы побывать где-нибудь еще, кроме России! Все равно где — может, в Европе, а может, в Африке, на родине прадеда, в Эфиопии… Чужие страны представлялись ему чем-то крайне необычным, резко отличающимся от родного края, и желание пересечь его границу росло с каждым годом. А после того как ему не позволили съездить во Францию и в другие европейские страны, а потом и в Китай, это желание разгорелось в полную силу. И вот теперь оно должно вот-вот сбыться. Чужая земля приближалась к Александру с каждым шагом его испуганной лошади, переходившей вброд быструю ледяную реку. Он достиг своей цели! Ему стало казаться, что и на Кавказ он изначально поехал именно ради того, чтобы пересечь границу — нарушить запрет и исполнить свою давнюю мечту, а обида на Гончаровых и желание повидаться с братом были только предлогом.

Видя, что берег совсем близко, лошадь ускорила шаг. Поднятые ею брызги попали Александру в лицо, но он почти не обратил на это внимания. Его взгляд был прикован к месту, куда он вот-вот выедет. Берег Турции, чужая страна, куда Пушкин так стремился, пока выглядел более чем обыкновенно. Пожалуй, следовало признать, что он вообще ничем не отличался от берега, оставленного Александром позади. Такие же мокрые камни в пушистой белой пене у кромки воды, такой же мокрый песок и вытоптанная трава чуть в стороне от реки, такая же буйная южная зелень почти до самого горизонта. Даже большинство ближайших построек, силуэты которых четко выделялись на ясном бирюзовом небе, издали были похожи на обыкновенные деревенские хижины, которые Пушкин много раз видел в России.

— А ты что же, ожидал, что перейдешь границу и попадешь в сказочное царство? — насмешливо прошептал Александр, выбираясь на берег и отъезжая подальше от реки. И все же обычность окружающего его пейзажа заставила поэта разочарованно поморщиться. Может, он и не ждал от чужой страны ничего сказочного, но того, что было теперь у него перед глазами, он ожидал еще меньше.

— Скорее! — поторопил его проводник, и Пушкин направил лошадь следом за ним. Из-за деревьев показалась зубчатая крепостная стена, окутанная туманной дымкой и казавшаяся полуразрушенной. Похожие крепости Александр уже видел в Грузии, но все же она выглядела достаточно необычно, и это немного примирило его с жестокой действительностью. Он поспешил догнать проводника, с опаской косясь на крепость и убеждая себя в том, что она находится слишком далеко и стрелять с нее в одиноких всадников бесполезно. Тем не менее оставаться дольше на открытом пространстве не стоило.

Проводник снова оглянулся на своего легкомысленного подопечного, увидел, что тот смотрит на крепость, и нетерпеливо махнул рукой:

— Карс, Карс!

Пушкин кивнул и поехал еще быстрее, давая ему понять, что больше не отстанет и будет выполнять все его указания. О том, что крепость называется Карс и что ее очень давно и безуспешно осаждают русские войска, он уже знал. У него даже промелькнула мысль, что она такая же неприступная, как особняк Гончаровых, и ее защищают так же яростно, как хозяйка Наталья Ивановна — свою младшую дочь. Но потом Гончаровы вновь отодвинулись для Александра куда-то на задний план. Думать надо было о том, чтобы побыстрее найти какую-нибудь из русских воинских частей.

Долго искать своих Пушкину не пришлось. Они с проводником успели проскакать совсем немного вдоль реки, когда навстречу им из-за поворота выехал всадник в хорошо знакомой Александру форме. Облегченно вздохнув, Пушкин направил коня ему навстречу, но уже через пару минут разговора его радость сменилась разочарованием.

— Карс уже взят, армия продвинулась дальше, — рассказывал путешественнику офицер, а тот пытался сделать вид, что рад очередной победе. Получалось у него это не слишком успешно. Александр даже не знал, что расстроило его сильнее: мысль о том, что придется ехать дальше, чтобы догнать полк, в котором служил младший брат, или о том, что он по-прежнему находится на российской земле и его давняя мечта так и осталась неосуществленной.

«Зато теперь понятно, почему я не заметил здесь ничего особенного! — ворчал он про себя. — Это ведь уже не чужая земля, а наша, российская! Потому она и не отличалась ничем от того берега…» Понимая всю абсурдность этой мысли, Александр все равно никак не мог от нее отделаться. Турецкая территория, которая так неожиданно ускользнула у него из-под самого носа, по-прежнему представлялась ему особенной и не похожей на русскую. Увидеть ее хотелось с новой силой — может, потому, что она была такой близкой и при этом такой недоступной?

— Все, не судьба! Забудь об этом! — велел себе раздосадованный Пушкин вслух.

Проводник, не понявший, о чем идет речь, вопросительно посмотрел на него, но Александр помотал головой, давая понять, что обращается не к нему. Дальше он возмущался несправедливостью судьбы молча. К нему вдруг пришла уверенность, что другого случая попасть в чужую страну ему больше уже никогда не представится. Обогнать русскую армию во второй раз было бы слишком большой удачей, но дело даже не в этом. Пушкин просто предчувствовал, что ему при всем желании не удастся это сделать: что-нибудь еще обязательно помешает его планам. А в следующий раз его, скорее всего, и вовсе не выпустят из Петербурга или Москвы, припомнив теперешнее бегство на Кавказ. Мечта Александра увидеть другие страны так и останется навсегда мечтой.

Позже, уже въехав на территорию Карса, Пушкин немного успокоил себя тем, что иметь несбыточную мечту — это тоже романтично и приятно. А на следующий день ему подумалось, что неудачная попытка попасть на турецкую землю может быть платой за какую-нибудь удачу, причем более важную, чем желание попутешествовать и увидеть что-то новое. «Может быть, это плата за то, что мне удастся получить согласие Гончаровых на брак!» — с опаской, боясь отпугнуть этот шанс, размышлял Александр, осматривая бывшую турецкую крепость. И чем больше он думал об этом, тем реальнее казалась ему такая возможность. Он все-таки не зря пустился в эту авантюру — неудача в ней помогла ему «купить» у судьбы то, в чем он нуждался гораздо сильнее. И даже то, что Карс, несколько лет бывший неприступной крепостью, сдался незадолго до его приезда, неожиданно показалось Александру знаком свыше. Он приехал к крепости, и она была взята — а когда он вернется домой, другая «крепость» по имени Натали́ тоже вывесит белый флаг.

С этой обнадеживающей мыслью Пушкин и уснул в свой первый вечер в Карсе. Утром же он поднялся с постели, полный новых надежд. Ему вновь вспомнился Грибоедов, о трагической смерти которого он узнал несколько дней назад. Его тоже звали Александром Сергеевичем, и он тоже писал книги, но при этом еще успел так много сделать на своем дипломатическом посту в Турции! Теперь и у Пушкина есть шанс совершить здесь что-нибудь важное. Он, конечно, не дипломат и не военный, он вообще не имеет права здесь находиться — но это не такая уж серьезная помеха для великих дел! По крайней мере, описать все, что он увидит на Кавказе, создать летопись идущих здесь сражений он точно сможет.

Однако днем Пушкина ждало новое разочарование. В только что захваченной русским войском крепости и городе рядом с ней оказалось невероятно скучно. Совсем рядом шла война, но на опустевших городских улицах было тихо и на первый взгляд даже спокойно. Александр свободно гулял по улицам, и никто не обращал на него внимания, хотя он не был похож ни на местного жителя, ни на военного. Правда, во взглядах и жестах людей, которых он встречал и с которыми разговаривал, все-таки проскальзывало какое-то напряжение и тщательно скрываемое беспокойство. Наблюдательный человек, несомненно, понял бы, что всех их что-то гнетет, но скорее подумал бы, что не война, а нечто менее серьезное.

Однако следующим утром Александр наконец дождался интересных и будоражащих кровь событий, за которыми ехал на Кавказ. Ему удалось добраться до русского лагеря и с головой окунуться в походную жизнь. Удручало лишь то, что брата Льва в этом лагере уже не было. Его полк продвинулся еще дальше в глубь Турции, но все дошедшие до Александра вести о Пушкине-младшем, к счастью, были радостными. Левушка был жив, здоров и как будто бы ни в чем особо не нуждался. Пушкин-старший не оставлял надежды догнать отряд брата и все-таки повидаться с ним, но пока вынужден был ждать подходящего случая с другим полком.

Случай представился еще через несколько дней. Нижегородский драгунский полк, «приютивший» Пушкина, тоже выступил в поход, и ему, хоть и без особой охоты, разрешили ехать вместе с солдатами. Сердце его снова забилось в предвкушении опасности, но первый час пути ничего особенного не происходило. Александр ехал почти позади всех, придерживая свой высокий цилиндр, кутаясь в бурку и размышляя о том, что если он все-таки решит писать о войне, то ему придется писать неправду. Не может же он рассказывать своим читателям, что война — это такая вот медленная и чуть ли не ленивая езда верхом, когда не видишь ничего, кроме маячащих перед тобой солдатских спин и лошадиных хвостов! Он, конечно, сумеет сочинить о войне что-нибудь совсем другое, страшное и героическое, то, чего будут ждать от него никогда не бывавшие в боях люди. Но стоило ли ради этого сбегать на Кавказ? Сочинить интересную историю он мог бы и в Москве, не выходя из дома!

Чей-то неожиданный крик, эхом прокатившийся над всеми конными отрядами, мгновенно вырвал Александра из задумчивости. Все вокруг изменилось в один миг. Неспешно ехавшая конница рванулась вперед галопом, конь, на котором сидел Пушкин, тоже помчался во весь опор, устремившись за своими собратьями, так что Александр чудом сумел удержаться в седле. Впрочем, он быстро пришел в себя и даже пришпорил коня, побоявшись, как бы тот не отстал от других всадников.

Впереди снова раздались какие-то крики, но разобрать, кто кричал и что именно, Пушкин не мог — он был слишком далеко. О том, что происходит, ему оставалось только догадываться. Все, что он мог теперь — это скакать вместе с военными, не отставая, но и не вырываясь вперед, чтобы на него случайно не налетел кто-нибудь из своих. Он вообще старался повторять каждый маневр, который совершали скачущие рядом с ним солдаты. Было это не очень сложно, и в какой-то момент Пушкин даже ощутил нечто вроде азарта. «А так я смогу? — думал он, заставляя коня перепрыгнуть через попавшийся на пути валун. — А вот так?! — брал он следующий „барьер“, глубокую яму. — А этого казака догоню?!»

Впереди, между тем, что-то грохотало, и этот грохот заглушал крики и лошадиное ржание. Казак, который скакал чуть впереди Пушкина и которого он пытался догнать, вдруг пошатнулся в седле и стал заваливаться набок, хотя его лошадь продолжала мчаться вперед, словно с ее седоком ничего не произошло. А седок уже падал на землю, медленно, но неотвратимо. Его правая рука еще сжимала пику, которую он только что воинственно поднял, но пальцы готовы были в любой момент разжаться и выпустить оружие.

Александр дернул поводья, направляя своего коня вплотную к нему. Он успел выхватить пику за миг до того, как убитый казак выпустил ее, и вскинул ее повыше, хотя и плохо представлял себе, что будет делать с этим оружием дальше. Но это его пока не слишком пугало. «Мне не надо будет ничего выдумывать! Не надо будет сочинять! Я напишу о войне правду!!!» — билась в голове испуганная, но при этом и радостная мысль.

…Много позже, вечером, на привале, когда вокруг снова было тихо и спокойно, а рядом сидел младший брат Лев, Александр узнал, что атака, в которой он участвовал, помогла отвоевать еще несколько верст турецкой земли. Брат, все такой же легкомысленный и ничуть не повзрослевший с тех пор, как они виделись в последний раз, рассказывал о ней, перечислял убитых, расспрашивал Александра о доме и об оставшихся в Москве знакомых, но тот почти не слушал и отвечал на его вопросы односложно. Некоторое время Лев пытался разговорить брата, но в конце концов обиженно надулся.

— Ты мне, кажется, не рад? — спросил он, не очень успешно стараясь придать своему вопросу шутливый тон, попытался пригладить свои растрепавшиеся белесые кудряшки и принялся ворошить штыком угли догорающего костра.

Старший Пушкин молча покачал головой. Он еще никогда не был так рад видеть «маленького Левушку». Если какие-то из детских обид на брата, которого и родители, и няньки всегда любили больше старшего, еще оставались у него в душе, то теперь, после того как они вместе, хоть и не видя друг друга, участвовали в бою, от них не осталось и следа. Просто Александр не мог найти слова, чтобы сказать Льву обо всем этом.

— Знаешь, Лев, — заговорил он наконец, — я, кажется, решил, как закончить Онегина.

— О! Рассказывай! — тут же оживился младший Пушкин. — Ты уже что-нибудь сочинил? Если есть какие-то мысли — говори, я запомню, а потом запишу!

— Нет, мысли у меня есть, но пока еще не зарифмованные, — ответил Александр. — Я раньше думал, что Онегин станет участником сенатского восстания, и его сошлют в Сибирь. Но, наверное, лучше будет другая концовка… Лучше пусть он погибнет на этой войне.