Пушкин и Гончарова. Последняя любовь поэта

Глава XIV

Музыка звучала все громче, призывая кавалеров еще решительнее приглашать на танец в нетерпении ожидающих этого дам. Первая красавица Санкт-Петербурга, Москвы, а теперь еще и Царского Села Наталья Пушкина, уже кружащаяся в центре зала в паре с очередным умелым танцором, успевала заметить краем глаза, как отделяются от стен все новые молодые женщины в пышных светлых платьях и мужчины во фраках, как вливаются они в общий «водоворот» вальсирующих, как все меньше остается в углах неприглашенных… Музыка увлекала всех, помогала самым разным людям сделаться на некоторое время одним целым — стать большим нарядным «морем», волнующимся в строгом ритме и не дающим никому остаться в одиночестве.

До замужества балы были самой большой радостью в жизни Натальи, и она думала, что быть счастливее, чем во время танца, невозможно в принципе. Двигаться под музыку, не боясь, что тебя одернут и осудят, быть самой собой, а не играть роль благовоспитанной барышни — и так весь вечер и полночи, несколько часов подряд! Что могло быть лучше этого? В те годы — ничего. Но теперь Наталья знала, что можно быть в сотню, в тысячу раз счастливее. Можно танцевать на балу, вообще не думая о том, что, когда бал закончится, нужно будет возвращаться домой и снова каждую минуту бояться навлечь на себя гнев матери. Можно отдаваться музыке и ритму, зная, что и после бала все будет хорошо. Что счастье не закончится с последним аккордом, что, выйдя на улицу и вернувшись домой, она будет так же свободна, как во время танца, и ей не надо будет ничего изображать рядом с мужем и детьми. И так будет до конца ее жизни. Всегда.

Эта уверенность, что жизнь после бала будет ничем не хуже самого бала, позволяла Наталье веселиться весь вечер. Она приносила ей столько радости и придавала столько сил, что Пушкиной не трудно было выходить в центр зала в первой паре едва ли не каждого танца, а отдых ей как будто бы и не требовался вовсе. Хотя если бы она и захотела пропустить несколько танцев, посидев в креслах, желающие пригласить первую красавицу вряд ли позволили бы ей такую роскошь. Стоило Наталье присесть на диван, обмахиваясь веером после очередного вальса, как рядом уже оказывались двое или трое пока еще не осчастливленных ею гостей, улыбающихся ей и бросающих друг на друга недовольные взгляды. И нужно было срочно выбрать из них кого-то одного, а остальным мило улыбнуться и пообещать один из следующих танцев, причем сделать это так искренне, чтобы у них и мысли не возникло обидеться на нее и на более удачливого соперника.

Так было и несколько минут назад, когда начиналась эта мазурка. Наталья поглядывала на стоявших и сидевших вдоль стен гостей и пыталась вспомнить, с кем еще она обещала танцевать этим вечером. Но мазурка была слишком быстрой, фигуры танца сменяли одна другую так стремительно, что молодая дама не успевала разглядеть оставшихся без пары кавалеров. Лица их сливались для нее в одно сплошное бело-розовое пятно. И лишь когда музыка смолкла, а молодой господин, с которым Пушкина танцевала, церемонно поклонился ей, она сумела рассмотреть нескольких любовавшихся ею гостей. Лица, знакомые и не очень, улыбающиеся и задумчивые, — как же их было много! Наталья тоже заулыбалась, но внезапно ее взгляд натолкнулся еще на одно лицо — не похожее на другие, смуглое и единственное в зале сохранявшее угрюмое и раздраженное выражение. Ее радость померкла. Тяжело вздохнув, она присела в реверансе перед своим партнером и медленным шагом направилась к недовольно поджавшему губы супругу.

— Никого не пригласил? — поинтересовалась она небрежным светским тоном, уже предчувствуя размолвку, но надеясь ее избежать.

— Некого, всех красавиц разобрали, — усмехнулся Александр Пушкин, и его лицо стало еще более сердитым.

Наталья подошла к нему поближе, но он тут же отступил на шаг и уперся спиной в стену. Молодая женщина закатила глаза. Опять ее любимый так некстати вспомнил об их разнице в росте и пытается сделать ее не такой заметной! Пушкина хотела предложить супругу, чтобы он пригласил на следующий танец ее, но теперь, когда все его мысли были заняты переживаниями из-за роста, делать этого не стоило.

— Тогда пойдем присядем, — кивнула она на пустой диван у противоположной стены. — Я бы отдохнула немного…

— Пойдем, — все еще недовольно проворчал Александр.

Красавица пожала плечами и направилась к дивану, по пути улыбаясь и кивая попадающимся ей навстречу кавалерам — уже получившим от нее каплю внимания и еще только надеющимся на танец с ней. Идет ли за ней супруг, она не смотрела. Если он предпочтет стоять в углу и дуться, портя своим капризным видом всеобщий праздник, пусть дуется. Она перед ним ни в чем не виновата и уговаривать его успокоиться не будет!

Однако Александр двинулся следом за женой и, когда она осторожно, боясь помять пышное атласное платье, опустилась на диван, устроился рядом с ней, насмешливо спросив:

— Устала?

— Немного, — примирительно отозвалась Наталья, рассчитывая, что Пушкин, как обычно, пожалеет ее и конфликт будет исчерпан. Но, как видно, у Александра было в тот вечер слишком скверное настроение.

— И зачем столько плясать? — сердито проворчал он. — Каждый раз одно и то же, танцуешь всю ночь, а потом — умираешь! А сколько всего за это время можно было бы сделать…

Наталья снова страдальчески закатила глаза. Опять ее дорогой и любимый, но такой занудливый муж взялся за свою любимую тему!

— Это, может быть, ты мог бы за это время много всего написать, а я? — зашипела она в ответ, одновременно одаривая милой улыбкой очередного знакомого, прошедшего мимо них.

— Можно подумать, у тебя нет других занятий, кроме танцев! — яростно прошептал Пушкин. — Каждую неделю выходишь в свет! Когда тебе это, в конце концов, надоест?!

— Когда мне будет столько же лет, сколько и тебе! — парировала Наталья. — Может быть, тогда я натанцуюсь и захочу сидеть дома в тишине. А пока — не хочу! Ты ведь, когда был молодым, тоже не круглыми сутками дома сидел!

— Я?! Неужели ты думаешь, что я в твои годы каждый день прыгал на балах?! — возмутился Александр. В следующий миг он вспомнил, как именно проводил время в восемнадцать лет, и, сконфуженно хмыкнув, замолчал. В памяти завертелись картины шумных кутежей — полутемные квартиры с залитыми пеной от шампанского столами, карты вперемешку с монетами, веселый женский визг, звон разбитых бокалов… И так было не только в восемнадцать, так было и в двадцать пять, и в двадцать девять — вплоть до того дня, как он встретил Наталью.

Молодая супруга глядела на смущенного Пушкина с хитрой усмешкой. А он вспоминал свои давние похождения одно за другим и не мог сдержать вызванную этими воспоминаниями мечтательную улыбку. Почему-то особенно ярко он вдруг увидел бильярдную на Кавказе, в которую любил заходить во время своей первой ссылки и из которой его однажды вышвырнули в окно за попытку подраться с пытавшимся жульничать соперником.

— Ну, так что? — невинно хлопая своими прекрасными глазами, поинтересовалась Наталья. — Ты в мои годы был примерным молодым человеком, никогда не тратившим время на развлечения?

— Почти… — уклончиво ответил Александр. Все его раздражение на легкомысленную жену испарилось. И чего он, в самом деле, опять на нее взъелся? Ей всего восемнадцать, она молода и полна сил, она необыкновенно красива и обаятельна — чего же еще ей хотеть, как не блистать на людях, не наслаждаться всеобщим вниманием? Неужели он уже так стар, что не понимает этого, не понимает молодых?! Ну уж нет, не бывать этому! — Я в юности вел себя ужасно, — признался Пушкин. — А ты — ангел, моя душа. Вон там, — он незаметно кивнул на соседний диван, возле которого толпились несколько мужчин, — уже ждут твои воздыхатели. Они боятся тебя приглашать, потому что я рядом, но я сейчас отойду, и, прошу тебя, потанцуй с кем-нибудь из них! И вообще, танцуй, сколько тебе захочется!

— Да я сама уже устала, — ласково шепнула Наталья. — Только один вальс напоследок — и все, пойдем домой.

— Как хочешь! — не стал спорить Пушкин и отошел в сторону, искоса поглядывая, как к его жене приближаются желающие закружить ее в танце.

Она поднялась навстречу одному из них, присела в реверансе, и он протянул ей руку. Зазвучала музыка, и Александр стал смотреть, как его супруга со своим молодым кавалером первыми вылетели в центр зала. В нем снова начало расти раздражение, но он отогнал все неприятные мысли и заставил себя посмотреть на Наталью другими глазами — так, как смотрел на нее до свадьбы, на балу у Йогеля, где они встретились. Тогда он просто любовался ею, не ревновал к поклонникам и не думал о том, что напрасно теряет время по ее вине. И хотя Пушкин прекрасно помнил, какие чувства испытывал в тот день, вернуться к ним оказалось невероятно сложно. Но все же к тому времени, когда вальс закончился и сияющая, разгоряченная Наталья подошла к нему, оставив позади своего партнера, Александр больше не ощущал ни досады, ни недовольства.

— Потанцуй еще, если хочешь, — предложил он жене, к ее крайнему удивлению.

Она оглянулась, бросила быстрый взгляд на молодых людей, оставшихся без ее внимания, но затем, повернувшись к мужу, отрицательно покачала головой. Ее обида прошла окончательно, и теперь ей самой хотелось сделать Александру что-нибудь приятное.

— Я слишком устала. Ты прав, нам пора домой, — сказала Наталья, и лицо Пушкина расцвело улыбкой.

Через несколько минут супруги уже были на улице. Идти до дома, в котором они теперь жили, нужно было не меньше получаса, но длинный путь не пугал их. После раскаленного летнего дня и душного вечера в бальном зале уличная ночная прохлада была настолько приятной, что они не отказались бы гулять до утра, наслаждаясь ею. Даже усталость от нескольких часов почти непрерывных танцев, от которой Наталья едва не падала, немного отступила, и молодая женщина шла по окруженной деревьями аллее, с удовольствием вдыхая свежий воздух. Радовался и Александр, дождавшийся наконец момента, когда они с женой были одни и никто не отвлекал их друг от друга. А потому молодые муж и жена, не сговариваясь, сбавили шаг и шли к дому все медленнее, стараясь максимально растянуть эти счастливые минуты.

— Ты сегодня очень сильно скучал? — спросила Наталья, все еще чувствуя себя немного виноватой за собственное веселье.

— Я вообще не скучал, я любовался тобой! — ответил ее муж, в тот момент — совершенно искренне. Он уже и сам не верил, что мог быть недоволен такой замечательной женщиной.

— В самом деле? — лукаво прищурилась Пушкина. — Только мной любовался или всеми остальными дамами тоже?

— Конечно, только тобой! — заверил ее Александр. — Разве можно заниматься чем-то еще, когда ты рядом? Правда, — внезапно вздохнул он, — некоторые странные люди, которые этого не понимают, пытались мне помешать!

— Кто же это? — Наталья снова сменила легкомысленный тон на настороженный. Александр явно опять заговорил о чем-то, что ему не нравилось, хотя и пытался рассказывать об этом шутливо. Что же еще могло расстроить его во время бала, кроме ее успеха у мужчин?

— Да так… — Пушкин замялся с ответом, надеясь, что жена не будет переспрашивать его и неприятный разговор замнется сам собой, но Наталья молчала, выжидающе глядя на него, и он, вздохнув, начал неохотно рассказывать: — Говорят, что многим не нравятся мои последние стихи о Польше.

— Которые вышли в сборнике «На взятие Варшавы»? — уточнила Наталья.

— Ну да. Они самые… — снова вздохнул Александр.

— Чем же они не нравятся? — изумилась жена. — Разве они хуже других твоих сочинений?

— А ты действительно этого не понимаешь?

— Не понимаю, — развела руками Наталья. — Я глупая, просвети меня!

— Ты — не глупая. — Александр остановился, порывисто обнял супругу и только после этого продолжил путь. — Ты просто ничего не понимаешь в политике.

— И горжусь этим! — улыбнулась Наталья. — Мне, женщине, вообще-то неприлично ею интересоваться. Но ради тебя я попробую разобраться даже в этом ужасном предмете — если ты мне все объяснишь!

— Да там все просто на самом деле… Раньше я если писал о политических вопросах, то был на стороне недовольных властью и бунтующих. Ну, ты же помнишь те стихи, за которые меня ссылали в Кишинев, а потом в Михайловское? Или те, которые я посвятил нашим, сосланным в Сибирь в двадцать шестом?

— Читала, конечно, — отозвалась Наталья и лукаво скосила на супруга глаза. — Во глубине сибирских руд…

— Да… — кивнул с легкой улыбкой Пушкин. — Иногда мне кажется, что с тех пор, как я его написал, прошло сто лет, а не шесть с небольшим. Сейчас я бы написал о них… по-другому.

— Как про восставших в Польше?

— Нет, не так, разумеется. Они, в отличие от поляков, — мои друзья. Но я уже не стал бы прославлять то, что они сделали. Это в юности нам кажется, что мир ужасен, несправедлив и в нем все надо немедленно менять, а чтобы изменить его, надо полностью все в нем разрушить. А потом становишься старым, умным и понимаешь, что после разрушения мир может стать только хуже. И обязательно станет. Поэтому разрушать ничего нельзя, и менять все к лучшему можно только медленно и очень аккуратно, а те, кто хочет разрушения, — глупцы, не ведающие, что творят. Понимаешь меня, Натали́?

В его голосе прозвучала нотка сомнения, и Наталья в ответ чуть обиженно нахмурила брови:

— Я прекрасно тебя понимаю. И сколько себя помню, я всегда думала так, как ты сейчас. Те, кто хочет только разрушать и ничего не создает, меня пугают. А уж если разрушить хотят сразу всю страну…

Пушкин поднял руки, словно сдаваясь:

— Значит, ты умнее меня, раз знаешь то, до чего я совсем недавно додумался! Но тогда скажи — ты ведь понимаешь, почему я написал «Бородинскую годовщину» и остальное?

— Ну, конечно, понимаю, как же иначе, Саша?!

— Ну вот… А они — не понимают. Вяземский с Тургеневым… да и другие тоже… Не хотят понять. И ведь не объяснишь им ничего, пока сами не поумнеют!

Он беспомощно развел руками, но Наталья, взяв ладони мужа в свои, наклонилась, чтобы поцеловать его, и прошептала:

— А им и не надо ничего объяснять. Не надо ни перед кем оправдываться. Главное, ты сам знаешь, что прав. А еще я это знаю. Разве тебе не достаточно?

— Более чем… — так же шепотом ответил Александр.

Они снова взялись за руки и зашагали по аллее дальше, теперь в молчании. Наталья думала о лежащей дома тоненькой книжечке «На взятие Варшавы» с теми самыми стихами Александра, о которых они только что говорили. Кроме них там было еще какое-то стихотворение Жуковского, но его Пушкина так и не собралась прочитать. Зато произведения Александра она помнила почти наизусть — что, впрочем, не мешало ей теперь мечтать, как она будет еще раз их перечитывать.

Сам же автор этих стихов в те минуты не думал вообще ни о чем. Он просто наслаждался ночной прохладой и тем, что рядом с ним шла не только самая красивая, но еще и самая понимающая и чуткая в мире женщина. А еще удивлялся, что недавно был ею недоволен. И как такое вообще могло произойти?