Путь Абая. Книга III

2

Пора осенняя. С джайлау из-за Чингиза возвращаются на Ералы аулы, занимают привычные для них стоянки, просторные осенние пастбища.

В траурный дом Оспана между тем продолжали приезжать люди из прикочевавших на осенние пастбища аулов - близко расположенных к аулу Кунанбая и дальних. Всем хотелось выразить скорбь по кончине Оспана, помолиться в траурной юрте за упокой его души. И с прибытия первых кочевий на осенние пастбища дней десять в траурном ауле не было покоя от многочисленных посетителей.

Сейчас аул Оспана расположился в урочище Ойкудук, на своем обычном стойбище, и вокруг него находились аулы Та-кежана, Абая, Акберды, Майбасара. Табуны холостых кобылиц паслись отдельно от остальных косяков, и вместе с ними разошлись по равнинным пастбищам очаги Азимбая, Ахметжана -сына Майбасара, Мусатая - сына Акберды, а также и других байских сыновей, - отдельным очагом от родительских. Гоня табуны многочисленных лошадей, большей частью молодняка, эти байские отпрыски откочевали на обильные водой пастбища Малого Каскабулака. Их стоянки располагались недалеко от Ойкудука, в лощинных складках хребтов Сарадыр, Шолпан.

И однажды в тех местах произошло неожиданное событие. Случилось это в поселках земледельцев, что находились за горами Шолпан, Сарадыр.

Еще за день до этого ничто не предвещало надвигающейся бузы. В бедняцком ауле, наоборот, царило радостное настроение. В осуществление жатакской надежды созревал хлеб на посеянных участках. Благодаря обильным дождям, излившимся летом, на богарных полях поднялся небывалый урожай. Особенно густым и тучным уродился хлеб у подножий гор Шолпан, Каскабулак и вокруг старинного колодца Тайлакпай.

Здесь было распахано около шестидесяти небольших делянок, принадлежавших двадцати очагам. В этом году засеяли поля Базаралы, Абылгазы и другие жигитеки, подавшиеся в жатаки. Было немало крохотных лоскутов этих новоявленных жатаков - из тех бедных кочевников, которых разорил судебный штраф за угнанные табуны Такежана.

Поля созрели, налились яркой желтизной, пора жатвы уже была близка. Но опытный жатак Даркембай сдерживал нетерпение голодных земледельцев: «Подождите еще дней десять, пусть колос пожелтеет, как золото».

Но изголодавшимся беднякам не терпелось попробовать зерно нового урожая. В большинстве семей имелись только истощенные коровы без молока и яловые овечки, переставшие доиться. Не в силах больше ждать полной зрелости хлебов, отощавшие семьи срывали спелые колосья, собирали их в полы одежды и дома, растирая их в ладонях, получали хлебные зерна. Затем прожаривали их всухую, без масла, и толкли в ступах. Полученным толокном кормили старух и стариков. Детям давали прожаренную пшеницу.

В эти дни в каждом очаге горел огонь, в раскаленных казанах с треском жарилась пшеница. С грохотом в ступах толкли прокаленное зерно. Женщины, подростки шли на поля, брали с собой и маленьких детей - все рвали колосья и носили домой пропитания ради.

На своем поле трудились маленькие внучата старой Ийс, Асан и Усен. Им бабушка разрешила собирать зрелые колосья с края их небольшого надела. В этом году Асану исполнилось семь лет, Усену - пять. Лица, босые ноги, ручонки детей были коричневыми от загара. На Асане были широкие штаны-дамбалы и рубашонка, Усен же был в одной рубашонке.

Перед тем, как зайти в поле, Асан озабоченно наставлял братишку:

- Будем брать только спелые колосья. Но ты их не трогай! Я знаю, я сам буду их собирать, а ты подставляй рубашку.

- А я что, не буду собирать? Аже и мне велела зерно собирать.

- Нет, ты не понимаешь в зрелых колосьях! Ты будешь рвать зеленые, а потом их нельзя будет кушать! - волновался Асан.

- А ты покажи мне, и я буду рвать спелые! - не сдавался Усен.

- Говорю же тебе - нет! А то в следующий раз не возьму тебя с собой! Ты же еще маленький! Вот, как я говорю, так и делай, слушайся меня, Усентай, айналайын! Держи свою рубашку, а я буду класть туда зерна! Хорошо?

- Ладно, хорошо!

Братья, наконец, договорились и вместе осторожно вошли в высокую пшеницу. Асан, который только вчера еще собирал вместе с бабушкой колосья, сегодня уверенно справлялся с работой. Он сорвал спелый колос и передал его братику. Дети без умолку разговаривали.

- Не будем топтать пшеницу! Бабушка сказала, если испортим стебли, будет плохо. Ни одного стебелька нельзя ломать! Ты иди вслед за мной по моим следам, Усентай! Если хоть один стебелек сломаем, бабушка больше не разрешит нам ходить на поле!

- Е, бабушка дома еще пожарит пшеницы! Как вчера. - Усен хотел потихоньку сорвать один колосок, но Асан, заметив это, грозно посмотрел на него: «не трогай!», - и Усен быстро отдернул руку, затем снова заговорил, как ни в чем не бывало. - Бабушке мы растолчем зерно, как вчера, а она заправит его молоком! Как вкусно! Разве не вкусно было, Асанжан?

- Вкусно, - сдержанно буркнул Асан, вспоминая вчерашний талкан, полученный от бабушки на ужин. - Через десять дней начнем жатву, так сказал сам Даркембай-ага, - с важным видом сообщил Асан то, что услышал от старика при его разговоре с бабушкой Ийс.

- Тогда к нам опять приедет Дармен-ага! - воскликнул малыш Усен.

- Обязательно приедет! Сказал бабушке, что приедет и сам пожнет и сам свяжет в снопы весь урожай!

Дети говорили о Дармене с такой теплотой, словно это был их родной отец. После той беды в ауле Такежана, когда погиб отец этих детишек, Дармен, приезжавший от Абая хоронить Ису, привык к этой семье и души не чаял в его мальчишках. У самого Дармена не было еще ни семьи, ни детей, но к двум сироткам он привязался, как к родным детям.

«Они ведь такие несчастные! А я вот, здоровый джигит, руки-ноги на месте, - почему мне не стать опорой для них?» - решил он еще в прошлом году, после похорон Исы.

И вот недавно, во время стычки из-за черных поборов, он уже за этих детишек и кровь пролил - стеганули по лицу нагайкой, остался шрам на щеке. Зато корова возвращена в очаг и кормит детей!

Тогда же Дармен увез из аула Такежана старуху Ийс с детьми и поселил в ауле жатаков, рядом с Даркембаем. Выделив из того, что он заработал, Дармен в прошлую зиму передал в ее семью для согыма, зимних припасов мяса, годовалого теленка и трех овец. Съездив на заработки в Белагаш, где прошло его сиротское детство, привез из долинного края пшеницы. Нанявшись, как в юные годы, к русским крестьянам косить их урожай, он и заработал это зерно. Значительную часть заработанного передал Даркембаю и старой Ийс. На всю зиму обеспечил сирот необходимым пропитанием. К тому же, оставив кое-что на семена, он весной засеял для них участок пшеницей и, частично, - просом.

Собирая колосья на пшеничном поле, мальчишки вдруг заговорили об этом:

- Хорошее коже готовила бабушка из проса! - вспомнил Асан.

- У нас будет коже из проса! - радостно воскликнул Усен. -На молоке! Вкусно!

Дети разговаривали о еде, как обычно говорят люди, часто переносившие тяготы голода.

На соседних делянках собирали спелые колосья такие же, как они, круглоголовые стриженые мальчишки и девочки с короткими косичками. Среди них были и дети новоявленных земледельцев - Канбака, Токсана, Жумыра, - жигитеков, которых в прошлом году разорили судебными штрафами Азимбай, Мани-ке и другие баи.

На поля вышли и дети из очагов аула Базаралы. Был и Рахим, сынок Даркембая, быстро набивший хлебом свою торбочку. «Натолку зерна для отца. Накормлю его талканом», - говорил он другим мальчишкам, которые тоже несли домой колосья в подолах рубашек, в торбах или завернутыми в снятые чапа-ны. Их лица светились довольными улыбками. Они не знали другого счастья, как быть сытыми и благополучными - именно сегодня. И сейчас они были вполне счастливы.

Радуясь тому, что хлеба на родительских полях уродились, дети шли мимо крохотных наделов, со счастливыми лицами оглядываясь на них, звонкими голосами переговариваясь между собою.

- Скоро начнется жатва! Пшеницы будет много!

- Какое же вкусное коже из пшеницы!

- А у нас будет коже из проса! - лепетал Усен. - Тоже вкусное!

Просо было засеяно только на участке старухи Ийс, дети знали это.

- Пшеница лучше проса! - ревниво провозгласил кто-то из них. - На что оно годится, просо! Коже из пшеницы вкуснее.

Это крикнул маленький Айтыш, сынок Токсана, теснясь возле Асена.

- Из пшеницы получается мука, а из муки пекут бятер²⁸, -улыбаясь, с важным видом сообщила маленькая девчушка Урумжан.

Она не сказала, что еще из пшеничной муки жарят баурсаки и пекут на масле шелпеки²⁹, потому что в ее родительском очаге масло давно не употреблялось ввиду его отсутствия. Смышленая девочка не хотела перед другими раскрываться в этом, хотя в их юртах вряд ли обстояло лучше.

- Е, а моя бабушка из проса варит кашу на молоке! Знаете, какая вкусная каша! - не сдавался Усен, отстаивая свое просо, которое было только у них.

Развеселившиеся дети запели, первым начал Рахим, вслед за ним подхватили другие.

Дети пели шутливую песню взрослых, которая казалась им забавной. Распевая ее во весь голос, они то и дело заливались смехом.

Эй ты, черноногий сынок, не спи! Нашу пшеницу клюют воробьи!..

Рыжеволосая девчонка Жамал, несущая полный подол колосьев, так и норовила задеть кого-нибудь своими насмешками. Тараторила: «Вот он, черноногий! И этот черноногий! А ты совсем черноногий!» - и наезжала плечом на маленького Усена.

Малыш Усен, рассердившись, крикнул:

- Ты сама черноногая!

Дети засмеялись, а Жамал выбежала вперед, обернулась и, пятясь по дороге задом наперед, подняв выше подол рубахи, стала показывать всем свои тоненькие ровные ноги. Они оказались намного светлее, чем у остальных.

- Ну и у кого ноги черней? - приставала она к Усену.

Пристыженный, Усен, глядя на свои дочерна загорелые ноги, шел молча, надувшись от обиды. Лишь коротко проворчал в сторону Жамал:

- Омай, какая озорная девчонка!

Так, с веселыми шутками, с песнями возвращались с полей дети жатаков. Приблизившись к своему аулу, состоявшему из множества убогих юрт, детвора была поражена необычайной картиной.

Перед аулом, возле колодца Тайлакпая, стоял длинный караван крытых повозок. Первым заметив их, семилетний Рахим-тай воскликнул:

- Е! Это не казахи! Ойбай, это же русские, я знаю! Вон, ходят их беловолосые «матушке»! Я знаю от дедушки! Это они!

Остальные дети тоже увидели, остановились, настороженно взирая на чужой караван. Повозки стояли, задрав оглобли. Кони выпряжены. На повозках устроены кибитки. Всюду ходят длинноволосые, длиннобородые мужики. Женщины с непокрытыми головами, лишь на плечи некоторых накинуты были куцые платочки. Не похожие на казахских женщин, одетые по-другому. Возле них бегают дети, такие же светловолосые мальчишки и девчонки.

Маленькие жатаки оробели и, боязливо оглядываясь, робко переступая босыми ногами, неуверенно побрели мимо каравана к своему аулу. Самые младшие, испугавшись, стали всхлипывать и, не смея повернуться к пришельцам спиной, ступали задом наперед. Рахимтай, самый смелый из ребятишек, начал их стыдить:

- Чего боитесь? Это же люди, орыс называются! Смотрите - совсем такие, как мы... Дармен-ага ездил к ним, зерно от них привозил. У них есть хлеб, могут нас угостить. А если будете их бояться, они обидятся и рассердятся!

Успокаивая малышей, Рахимтай пошел впереди них.

Длинный караван был составлен из крестьянских телег. Просторная стоянка у колодца Тайлакпая была известна зелеными лугами, множеством источников и колодцев с самой чистой водой, которой с избытком хватало для всего огромного аула некочевых жатаков.

Из шестидесяти очагов поселка вблизи того места урочища, где остановился крестьянский обоз, расположилось около половины домов, - в трех слободках, очагов по двенадцать-пятнадцать в каждой. И самый большой колодец с питьевой водой находился в середине между этими слободками. У этого колодца как раз и разбил лагерь русский обоз. Коней выпрягли и пустили попастись. В разных местах задымили костры, на которых готовилась пища. По летнему теплу, многие из мужиков, баб и детей ходили по лагерю босыми, давая ногам подышать, и простоволосыми.

Маленькие же степняки, увидев взрослых босых джигитов и женщин с непокрытыми головами, были бесконечно удивлены.

Стоянка у колодца Тайлакпая находилась рядом со столбовой дорогой, поэтому остановка русского обоза переселенцев на этом месте не была каким-то особенным событием. Но дети впервые видели русских людей, и их так было много, - это произвело на казашат огромное впечатление.

Юрта старухи Ийс находилась как раз по ту сторону обозной линии, и маленькие Асан и Усен, вместе с Рахимом и смешливой девчонкой Жамал, вчетвером направились через обозный лагерь. Вдруг из-под одной повозки выглянул лохматый, бородатый мужик, прятавшийся там, в тени, и, увидев детей, несущих пшеничные колосья, весьма заинтересовался этим и стал подзывать их:

- Эй, ребятки, постойте, подите сюда! Никак, пшеничка у вас? Знать, она растет здесь? Ну-ка, ребятки, покажите пшеничку-то! - кликнул он по-русски.

Маленькие степняки его не поняли. Тогда мужик, поднявшись, направился к ним, оцепеневшим со страху. С взлохмаченной, нечесаной гривой и бородою, огромного роста, с большой головою, русский человек показался детям страшным и свирепым.

Асан вскрикнул: «Бежим!» - но Усен и девчонка Жамал, остолбенев со страху, не в силах были сдвинуться с места. «Он хочет поймать нас!» - захныкала девчонка, и малыш Усен захныкал, глядя на приближавшегося косматого великана. Понимая, что им не убежать от него, малыши стояли на месте и плакали. Но тут он увидел, что дети испугались его, - и лицо его раздвинулось в широкой, доброй улыбке.

- Не бойтесь, касатики! Я ведь что? Пшеничку только хочу посмотреть. - И мужик показал рукой на торбочку Рахимтая, набитую колосьями. И только тут, немного придя в себя, смелый Рахим выпрямился и, тоже улыбнувшись робко, сказал по-казахски:

- Это наша пшеница.

Тогда русский мужик, подав знак рукой, мол, «постойте тут», быстро сбегал к телеге и вернулся обратно к детям, неся полную шапку сухарей. Это были сухари из белого хлеба. Увидев это, казашата несколько успокоились и стали с большим доверием смотреть на косматого мужика и прислушиваться к нему. Видя, что его все равно не понимают, русский мужик осторожно взял с полы рубашонки Усена горсть колосьев, потом насыпал туда сухарей. Он раздал поровну сухари и остальным трем - Асану, Рахиму, Жамал. Это совсем успокоило и обрадовало детей, они стали весело улыбаться.

- Вам сухарики, а я хочу посмотреть, какая растет пшеница в этих краях, - бормотал себе под нос мужик и большими, сильными руками стал растирать пшеничный колос.

От большой арбы с кибиткой подошли две пожилые женщины, без головных платков, и стали заговаривать с детьми на ломанном казахском:

- Сють, сють бар? (Молоко есть?)

В их руках появилось по половине большого калача. Быстро сообразив, что предлагается обмен калачей на молоко, Рахим-тай и Асан закивали головами и в один голос ответили:

- Сут бар! Сут бар!

- У бабушки есть молоко!

- Айда, сут бар, вон наш аул...

После переговоров дети повели русских женге к аулу. Глядя на них, догадавшись, что происходит, со всех концов обоза стали подбегать и другие русские женге. Вскоре, возглавив целую группу русских женщин, дети повели их за собой к своему аулу. Вслед за ними зашагал лохматый мужик, к нему присоединилось еще несколько пожилых крестьян из обоза. Все с усами, и бородами, закрывающими рты, они продолжали казаться детишкам страшноватыми, диковинными.

Последовавшие вслед за детьми и женщинами мужики были вожаками в обозе переселенцев. Старшим из них был косматый, громадный Афанасьич, который первый заговорил с детьми. С ним вместе пошли с богатырской грудью, широкоплечий Федор и сухощавый, хмуроватый на вид, с глубоко посаженными глазами, седобородый старик Сергей.

Приведя целую толпу чужедальних путников в аул, дети разбежались по домам, взахлеб рассказывая взрослым:

- Просят молока... Взамен обещают дать хлеба.

- Сукар дадим, говорят. Бабушка, дай им молока!

В ауле жилищ много. Кое-где хозяйки выносили молоко, потом смешивались в толпе с русскими простоволосыми женщинами. Среди русских особенно выделялась баба средних лет, крупнотелая, со множеством мелких морщин на лице, статная, с властным видом, большими руками и огромной грудью. По сравнению с другими она выглядела более загорелой, смуглой. Все обращались к ней почтительно, называли ее «матушка Дарья». Именно эта Дарья повела с казашками более непринужденный, чем остальные, разговор и первою стала обменивать хлеб, сухари на айран и свежее молоко.

- Меники-сеники, твое-мое! - уверенно заговорила она, считая, что объяснила по-казахски все очень понятно и хорошо.

Старуха Ийс и жена Базаралы - Одек, и жена Даркембая Жа-ныл, глядя на Дарью, добродушно улыбались, - и действительно ее отлично понимали.

Старуха Ийс сказала по-казахски:

- Берите молоко даром. Вы ведь гости!

Некоторые бабы стали вытаскивать деньги и совать в руки хозяйкам аула. Однако Жаныл, воркующе засмеявшись, стала отмахиваться и отрицательно покачала головой.

- Не нужно денег. ойбай, зачем деньги! Разве мы торговцы, чтобы за молоко деньги брать! - говорила Жаныл и снова махала руками, показывая, что гости все могут забирать даром.

Поясняя делом, Жаныл стала наливать в кувшин русской женщины молока из ведерка с носиком, одновременно отталкивая ее руку, протягивающую деньги.

- Жок! Жок! - говорила она, продолжая качать головой. -Нет! Нет!

- Ты погляди! А сами-то бедные!.. И денег не берут. Это у них, должно быть, так заведено. Нас считают гостями. Кыргызы, слышь, любят гостей. Добром встречают. Так ли, нет, моя милая? - обратилась Дарья, ласково глядя на старую Ийс.

Жаныл, Одек тоже налили русским молока, но ни хлеба, ни денег не взяли за это.

Бородатые мужики, одобрительно покачивая головами, соглашались со словами Дарьи. Однако у них были свои серьезные вопросы, которые надо было задать. Афанасьич сделал попытку заговорить по-казахски:

- Аул казах джигит есть?

- Что говорит этот человек? Ты поняла что-нибудь, Одек-апа? - спросила Жаныл у жены Базаралы и выжидательно замерла, в некой растерянности.

- Кажется, он спрашивает, где наши мужчины, - предположила Одек.

Афанасьич утвердительно закивал головой. Этот человек знал жизнь в казахской среде. Год назад побывал ходоком на Жетысу, прожил там некоторое время, затем вернулся домой, - и сейчас вел переселенцев на заранее им обследованные места. Афанасьич научился понимать и кое-как изъясняться по-казахски.

Женщины, теперь сообразившие, чего хотят чужаки, сказали Афанасьичу, что в юрте лежит больной Базаралы, и он говорит по-русски. Вспомнили, что где-то в ауле должны быть Даркем-бай и Абылгазы. Назвав мужчин аула по именам, осмелевшая Одек, махнув рукой, позвала за собою русских людей:

- Айда за мной! Джигит там!

Когда трое переселенцев ушли вслед за Одек к юрте Базара-лы, то пожилые женщины в белых жаулыках, молодые келин в платках и дети - единой толпой с пришелицами пошли по аулу. На ходу казашки и русские разглядывали друг друга, и каждая сторона на своем языке выражала вслух свои впечатления.

- Ойбай, у них даже старые байбише ходят с непокрытой головой! Как же так? - удивлялись казашки.

Проходя мимо юрт, мимоходом заглядывая в распахнутые двери, русские женщины также выражали свое удивление увиденным.

- Господи, бедность-то какая! - говорила пожилая Дарья, опытным взглядом быстро оценивая крестьянское благосостояние очагов. - Юрточки у них рваные, латаные... Внутри один хлам, обстановки никакой. Одежонки сносной на детишках нет.

Видя возле юрт сидящих у наружных очагов старух или молодых келин, прожаривающих в широких казанах зерно, русские бабы жалостливо качали головами и говорили:

- Неужто еда у них - одна пшеница?

- И масла, видать, ни капли нет! Готовят постно, всухую!

- Скоромного, видать, ничего не едят, кроме молока!

- Видно же - впроголодь живут. Бедуют! А денег не берут!

- Такая вот кыргызская деревня, значит!

- И здесь нищета, почище чем у нас под Пензой! Будь оно все проклято! - вдруг резким, жестким голосом прокляла кого-то Фекла, баба такая же крупная и могучая, как Дарья, но моложе нее.

- Нищета, бабы, везде одинакова. Что у них, что у нас.

Толпа женщин и детей подошла к юрте Базаралы. Здесь собрались и русские мужики, и жатаки из аула - Даркембай, Кан-бак, Токсан, Жумыр. Усадив гостей, аульчане окружили их кольцом и вели с ними разговор с помощью Базаралы.

Он все еще был прикован к постели болезнью. Болел База-ралы, как сам себе определил, ревматизмом, который казахи называли «куян». Все внутри у него было в порядке, грудь не болела, только поясницу разламывало, не давала она двинуться с места. Он лежал и, приподняв голову с подушки, переводил Даркембаю то, что говорил Афанасьич. Его он называл «Апа-нас».

- Выехав из Семипалатинска, мы, должно быть, заблудились. Нам бы держаться казенного тракта, с верстовыми столбами, с пикетами, а мы направились по этой дороге. Теперь помогите нам, выведите на столбовой тракт, выделите человека, а мы заплатим.

Вступил в разговор Даркембай:

- Человека мы найдем, придадим к вашему обозу... Да вот, хотя бы Канбака возьмите, он сейчас ничем не занят. Пусть поедет, к началу жатвы вполне успеет вернуться.

Увидев, что Канбак выразил свое согласие, трое переселенце, поблагодарив хозяев, договорились об оплате за услугу.

- Апанас. кайда пайдом? - напрягшись и припомнив русские слова, спросил Даркембай.

- Куда мы едем? - отвечал Афанасьич. - Семирек. Семирек едем.

- Какой Семирек? - не понял Даркембай. - Может быть, Аки-рек? - старик имел в виду известное стойбище у соседнего рода Сыбан.

- Лепса. Лепса. - начал пояснять Афанасьич, и только сейчас у Базаралы прояснилось.

- Он имеет в виду Лепсы. - и переспросил у мужика, - Леп-сы, Шубарагаш, Капал?

- Да, да, Капальск. Лепса, Капальск.

- Е-е! Да они же в Семиречье едут, в Жетысу! Астапыралла! Это же на краю света! А сами-то откуда едут?

На вопрос Базаралы об этом, Афанасьич широко махнул рукой и ответил:

- Россия, россейские мы. Я из-под Пензы. Сергей из-под Тамбова.

Через Базаралы было выяснено, что люди кочуют из самой глубинки России и находятся в пути уже два месяца.

Даркембай, сочувственно покачав головой, задумался на некоторое время, потом спросил:

- Почему переселяетесь? Ведь там же ваши места, где вы родились и жили. Что за напасть заставила вас откочевать с родины ваших предков?

Поняв вопрос старого казаха, русский старик Сергей ответил:

- Там было нам совсем худо... Голодали мы.

- Что, земли было мало?

- У кого-то земли было много, вдоволь, а у нас ее было с ладонь! - стал отвечать Афанасьич-Апанас и показал свою раскрытую руку. - А бедованья было - с этот мой зипун! - И Апанас растянул в стороны полы своего кафтана.

Это рассмешило Базаралы. Даркембаю перевел слова Апа-наса. Старый жатак тоже посмеялся, затем сочувственно промолвил:

- Апырай! Бедняга, как он метко сказал.

- Да, лучше не скажешь, - прогудел низким грудным голосом Абылгазы. - Это и есть бедность. Когда достатка с ладошку, а нужды - с целый чапан.

Апанас опять невесело пошутил:

- В твоем доме, хозяин, не такое ли богатство?

- Сам видишь. А нужды, пожалуй, еще больше, чем у тебя, -шуткой ответил Базаралы.

- Я решил переселяться, когда нужды навалилось больше, чем даже этот твой дом со всеми его бедами, - завершил Афанасьич и смолк.

- Теперь вижу, парень, что и у тебя достатка с ладонь, а нужды - выше крыши...

Базаралы посмотрел на Апанаса с нескрываемой симпатией.

- Барекельди! Да он же из богатырского племени! Шутит, глядя суровой правде в глаза. Этот с пути истинного не собьется. Не будет трепать лживым языком: мол, «мы потомки великого народа».

Сказав это, Базаралы откинулся на подушку и полежал молча, что-то обдумывая. Наконец, принял решение, подозвал к своей постели байбише Одек, Даркембая и Абылгазы.

- При побеге с каторги, пробираясь через Сибирь, мне пришлось съесть немало русского хлеба-соли, - начал он, обращаясь сразу к троим. - Благодаря помощи таких вот бедных, полунищих людей, которые прятали у себя и кормили меня, я остался жив и добрался до родных мест. Теперь они у меня в доме, утомленные дорогой, измученные путники. Их печаль, их слова из самой души - мои слова! Есть у нас с Одек несколько овечек из раннего приплода. Думал, сохранить на тот случай, когда зайдет в мой дом очень дорогой гость, тогда и зарезать их. И сейчас, пожалуй, настал такой случай. Следует зарезать скотину и пригласить путников. Абылгазы, вели пригнать скотину и займись делом! - распорядился Базаралы, и все присутствующие молчаливо одобрили его.

Одек тем временем поставила чай. Базаралы сказал Апа-насу, чтобы они теперь никуда не торопились, а свободно располагались, как гости.

Базаралы дал еще несколько коротких распоряжений. Сначала, поговорив с Апанасом, из всего обоза в тридцать человек пригласил еще пятерых стариков. Поручил сходить за ними Федору. Потом, обратившись к Токсану, Канбаку и остальным, сказал:

- Покажите им наши посевы. Мы же толком не знаем, как сеять хлеб, лучше всего управляемся с граблями. А вот Апанас и его люди - настоящие пахари и сеятели. Они не жалуются, что на земле работать тяжело, они жалуются только на то, что «земли маловато». А мы плачем - «ох, работы невпроворот!» Поведите их на посевы, пусть посмотрят землю. Хорошенько разузнайте у них, как пахать, как сажать семена, - наставлял Базаралы своих жатаков.

Апанас с Сергеем сами загорелись посмотреть местные поля. Днем они беседовали с Базаралы, который подробно рассказывал о бедствиях своего рода, о насилии властей, об унижениях со стороны богатых баев. К вечеру русские переселенцы во главе с Афанасьичем побывали на полях жатаков. Свои делянки показали им Даркембай и Абылгазы.

Старик Сергей, самый умудренный в крестьянском деле земледелец, разглядывал богато уродившийся хлеб и только удивленно покачивал головой. Апанас же, в свою очередь, тоже удивлялся богатому урожаю, видя совершенно неумелую, дурную обработку земли. Апанас поднял с поля огромный ком ссохшейся земли, показал Даркембаю и Абылгазы:

- Джаман! Плохо! - крикнул он. - Джалкау! Ленивый! Вы ленивые!

Невесело улыбаясь, он бросил на землю глиняный ком, укоризненно покачал головой.

Ругал хозяев поля и Федор - Шодыр, как звали его казахи, человек могучего телосложения, с необъятной грудью и широчайшими плечами. И духом он был такой же сильный, характер имел цельный, прямой. Он ткнул кулаком в бок Абылгазы, джигита такого же могучего, как и сам Шодыр, и, не все понимая из того, что выкрикнул «по-казахски» Афанасьич, повторил за ним:

- Джаман! Джаман! - и смачно сплюнул на землю. - Чего уж там джаман! Плохо! Ох, как плохо сеете! Абылгазы! Тебя, парень, бить надо! - гудел он и потряхивал за плечо новоявленного земледельца, в недалеком прошлом охотника с беркутами, следопыта и от рождения - боевого джигита, воина.

Но, несмотря на скверную вспашку и неумелый сев, на всех двадцати делянках жатаков поднялся и вырос небывалый урожай. Хлеб стоял ровный, густой. Русские крестьяне долго стояли на краю поля, любовались им. Каждый из них растирал землю в руках, разглядывал, даже нюхал ее, словно драгоценную муку.

Позже, когда переселенцы Апанас, Шодыр и Сергей вернулись в юрту Базаралы, они долго указывали на многие упущения и недоработки в обработке земли неумелыми земледельцами. Земля вспахана на мелкую глубину. Плохо обработали ее бороной.

- Однако ваш Бог милостив! Одарил-таки щедрым урожаем за ваши ленивые труды, - подшутил Апанас.

Говоря о том же, седой старик Сергей продолжил шутку:

- Видать, землица плодородна! Воткни в нее вон ту оглоблю, так вырастет из нее телега!

Базаралы такими словами довел до своих земляков высказывания своих гостей:

- «Не истинными своими трудами вы получили такой урожай, а благодаря щедрости Кудая. Плодородная сила земли так велика, что стоит воткнуть оглоблю, из нее вырастет целая арба!»

Абылгазы и другие кочевники-крестьяне признали в душе правоту гостей, но вслух виниться не стали. Однако от их имени взялся объяснять причины Базаралы:

- Вот послушайте. На шестьдесят домов всего две бороны у нас. Для многих коней гужей не было, впрягать не могли в сохи. Лошади никуда не годились, после зимы исхудали, еле стояли на ногах. Чтобы пахать, приходилось впрягать верблюдов, даже стельных коров. Откуда тут быть хорошей пахоте!

В этот вечер, угостившись на славу, попрощавшись с Базара-лы, мужики-переселенцы толпой возвращались к своему обозу, громко обсуждая прошедшую встречу с неожиданными друзьями. Крестьяне собирались рано на рассвете тронуться в путь. Проводником к ним должен был приехать Канбак. Он взялся вывести их на верстовую дорогу, сопроводить караван до самого Джетысуйского - Семиреченского тракта. Канбак обещался на рассвете подъехать к обозам.

Даркембая вечером не было в доме Базаралы. Тому была причина. Показав русским свои посевы, Даркембай, садясь в седло, бросил взгляд за дальний взгорок со стороны Ойкудука - и вдруг увидел приближавшиеся от Малого Каскабулака табуны лошадей. Встревоженный, Даркембай оставил возле полей Абылгазы с гостями, а сам скорее отправился навстречу завидневшимся вдали табунам.

Стояла уже предвечерняя пора. Табуны выгоняли на водопой, потом в ночное. Неторопливо продвигались косяки нежеребых кобылиц. Двигались лошади неспешно, на ходу паслись.

Шли рядом, не смешиваясь, табуны разных аулов. Возле табунов не видно было табунщиков и караульщиков. Только один молодой джигит и попался на глаза Даркембаю - дневной табунщик. К нему-то и подскакал старик.

- Айналайын, джигит! Здесь недалеко находятся посевы жа-таков. К жатве приступят через несколько дней. Упаси бог, чтобы ночные пастухи задремали и выпустили лошадей на поля бедняков! Шырагым, светик мой, передай другим табунщикам - ради Аллаха, не допустите потравы!

Молодой джигит заверил, что он поставит в известность об этом всех других табунщиков. Сам он, по виду, вполне сочувствовал волнению старика и обещал ему, что потравы не допустят. Даркембай уже ночью вернулся домой.

Тем временем, в час вечернего водопоя джигит передал просьбу старого жатака всем табунщикам, сидевшим кружком у родника, передал и Азимбаю. Тот, мгновенно ощетинившись, посерев лицом, стал подробно расспрашивать его о разговоре, как будто держа в голове какой-то недобрый умысел. И вскоре, скомандовав самолично, погнал лошадей в ночное, - направляя табуны в сторону тех отлогих взгорий, где располагались богарные посевы жатаков. На этот раз Азимбай выехал в ночное сам. По обыкновению, в теплую пору осени он выезжал в ночное вместе со своими ровесниками - конюхами, табунщиками. Аулов рода Иргизбай у этих родников было в эту осень немало, и оттуда сыновья баев, такие же владетельные и знатные, как Азимбай, также сами выходили с косяками нежеребых лошадей в ночное.

Сегодня многим из них он послал весточку: «Садитесь на коней, выезжайте в ночное, наскачемся вдоволь, есть чем повеселиться». И в сгущающихся сумерках с десяток больших табунов потянулось в сторону отлогих холмов предгорий Шолпан. Азим-бай в ночное взял с собой только двух джигитов, то же самое сделали и другие байские отпрыски - Мусатай, сын Акберды, Ахметжан, сын Майбасара, молодые сыновья Осера - вздорный крикун Мака и забияка Акылпеис, а также вор и конокрад Елеусиз из Таншолпана.

Итак, более десятка байских сыновей сошлись в ночном на равнине Каскабулака. При них были нукеры, бессловесное оружие, живые шокпары, готовые действовать в любую минуту по велению хозяина.

В эту ночь Азимбай, созвавший своих друзей, замыслил недоброе. Жатаки, которых всей душою ненавидел Азимбай, расхвастались, что у них вырос небывалый урожай: «Нынче жатак будет завален пшеницей». Голодранцев следовало хорошенько наказать...

К полуночи табуны были подогнаны к пастбищам близ колодца Тайлакпая. Дни и ночи напролет перетиравшие в зубах сухую, жесткую степную траву, кони почуяли свежую зелень луговой отавы и в молчаливом возбуждении двинулись вперед. Возглавлял ход тысячного табуна Такежана гнедой с белой отметиной во лбу, могучий вожак. Словно наверняка зная, что скоро ожидает их небывалое великое кормление, жеребец вышагивал, не задерживаясь, высоко подняв голову на крутой шее. Увидев это, Азимбай отъехал из табуна в сторону, подозвал к себе других молодых мырз.

- Оу, теперь мы можем отдохнуть. Слезайте с седла, полежим на травке. У коней нет пут, слов они не разумеют. Пойдут своими ногами туда, куда захотят. Мы им мешать не будем. А наутро их всех соберем! - сказал Азимбай и зловеще засмеялся, тем самым открывая для своих дружков, что он задумал.

Все они молчаливо одобрили. Лишь один из молодых нукеров Такежана осмелился сказать:

- Е, а ведь там посевы! Жалко ведь.

На что Азимбай, сначала обложив джигита матом, отозвался руганью:

- Ты! Лежи себе и помалкивай! Из-за каких-то там посевов наши кони не должны пастись, что ли?

Кичливый Ахметжан и горластый Мака также стали ругаться.

- Тайири! Нашли себе занятие - граблями махать, землю царапать! Наши предки никогда такой пакостью не занимались! - распалился Мака.

- Стыдно жить рядом с этими жатаками! Выселить бы их куда-нибудь, проходимцев! - поддержал его Ахметжан.

- Е, надо им сказать: «Негоже рыть землю, как собака лапами, накликая беду!» И пару раз сделать так, чтобы их дело пошло псу под хвост, - они и сами откочуют, куда подальше! -сказал Азимбай, сойдя с коня и развязывая пояс.

Остальные последовали его примеру. Освободив коней от узды, расседлав, пустили их попастись. Сами, положив седла под головы, улеглись на землю.

- Не то, чтобы откочевать, - побредут пешочком эти голодранцы, которые сейчас жужжат у нас под ухом, покоя не дают! - добавил свое Акылпеис.

Выразив удовлетворение глубоким вздохом, Азимбай пробормотал что-то, потом тихо засопел, погрузившись в сон. Остальные вскоре тоже уснули. Но мирный ночной сон их по истинному значению был страшнее поджога, ужаснее дневного преступления, совершаемого над слабыми, беспомощными людьми. Этот спокойный сон десяти молодых баев вскоре должен был породить неслыханную жестокость, - хуже убийства человека или грабежа мирного аула.

А что же ночной табун, отпущенный пастись на свободе? Конь - воистину благородное существо, не умеющее замышлять зло!.. Знали бы эти славные, добрые животные, что сейчас их превратили в орудие вражды и ненависти, в беспощадный степной пожар... Табуны коней широко разошлись по хлебным полям, представляя собою тысячеголовое прожорливое чудовище, надвинувшееся необъятным черным телом на высокие хлеба и грызущее своими неисчислимыми зубами хлеб надежды голодных стариков и детей. Впереди табуна по-прежнему находился могучий вожак с белой звездочкой на лбу, и это белое пятно светилось в темноте, как единственный глаз чудища, вторгшегося в поле. Темно-гнедой гигант-жеребец, словно вождь, привел на влажные от ночной росы густые хлеба двадцати делянок тысячное войско нежеребых кобылиц и годовалых стригунков. Но было что-то воровское в поведении коней, совершающих потраву на ночном хлебном поле. И жеребцы, и кобылицы косяков, и юные стригунки - пожирали хлеба, не издавая ни единого звука. Не было слышно даже обычного пофыркивания лошадей, пугливого ржания жеребят. Порою в темноте звучало лишь утробное конское храпение, выражавшее полное довольство от столь обильной еды. Казалось, кони переговариваются между собой об этом.

Одни поедали только вершки злаков, обрывая колосья, другие опускали свои головы и хватали пшеницу за середину стебля, выдергивали целый пучок из земли. А молодые кобылы и годовалые стригунки, впервые увидевшие такую пищу, хватали зубами у самых комлей и выдергивали стебли с корнями, с землей. Слегка пожевав свежую соломку, они выплевывали ее на землю и втаптывали туда копытами зрелые колосья. Но, несмотря на огромное ночное кормление, над полем стояла тишина.

Но вот прошло время, и кони насытились. Входившие в поля с одного края, широкой лавой, они оказались где-то на их середине. Молодые упитанные жеребцы, наевшись до отвала, начали играть. Теперь они не старались беречь тишину, а с визгом наскакивали друг на друга, лягались, начали носиться по полю. Некоторые стригунки, расшалившись, валились на землю и перекатывались с боку на бок. И нежные колосья, накануне днем бережно обойденные руками детей, теперь оказались на земле, втаптываемые тяжелыми копытами лошадей...

Люди из переселенческого обоза, поднявшись на рассвете и приготовившись тронуться в путь, ждали проводника Канбака. Он же, не сразу найдя свою лошадь, далеко ушел от дома и немного задержался. Выйдя на пригорок возле посевов, Канбак увидел весь творившийся на них ужас - и беспамятно завыл, зарыдал в одиночестве.

В это время из аула в сторону полей направился Даркембай, поднятый с постели смутным беспокойством. Вслед за ним на дороге появилось несколько старух, среди них Ийс. Они решили набрать немного пшеницы к утренней трапезе. Когда толпа старых людей вышла за край аула и направилась к полям, вдруг они увидели стремительно несущегося навстречу им человека. Он кричал, подвывая, в нем узнали Канбака. И все поняли, что случилась какая-то беда.

Вскоре толпа с криками устремилась назад к аулу. Из двух соседних жатакских слободок выбегали навстречу люди. Аулы сразу наполнились криками и плачем детей, которые первыми чуют большую беду. Отчаянно ревя, цепляясь за подолы, дети бежали вслед за матерями. Громкие крики и плач, отчаянные проклятия, угрозы звучали над аулом.

- Изверги! Чтобы Кудай вас покарал!

- Смерти мало для этих зверей!

- В огне сгореть бы вам, иргизбаевским отродьям!

- Проклятые! Чтобы все кони ваши сдохли! Чтобы умылись слезами ваши потомки!

- Захлебнитесь, кровопийцы, слезами сирот!

- Это же враги! Только лютые враги способны на такое злодейство!

К Базаралы пришли Даркембай, Канбак, Абылгазы и другие мужчины. Ярость и гнев переполняли всех.

Базаралы лежал одетым, словно собрался в дорогу. Но встать с постели он не мог. Исхудавшее лицо его было безжизненно бледным. Долго он не мог вымолвить ни слова.

Когда вошли главенствующие джигиты аула, он укрепился духом и непреклонным голосом сказал:

- Бедный мой народ! Чтобы кровью умылся твой враг! Но хватит причитать и плакать! Придите в себя, несчастные! Абыл-газы, а ты что согнулся весь? Очнись скорее!

Обведя решительным взглядом круг крепких джигитов перед собой, Базаралы приподнял голову с подушки, превозмогая боль.

- Возьмите поводья-уздечки, арканы-веревки и, пока кони еще на потраве, поймайте тридцать самых лучших лошадей и приведите сюда, - стал он распоряжаться. - Жа! Сегодня такой день, когда уже не поймешь, - лучше быть живым или мертвым... Нам отступать некуда. Двадцать делянок было у нас, на шестьдесят очагов. Каждая делянка стоит полторы лошади. Значит, кун за потраву всех делянок составит тридцать лошадей. На две семьи - одна лошадь. Это самое меньшее, на что мы пойдем, когда будем судиться. Идите быстрей за лошадьми! Они нам еще очень скоро могут пригодиться. Думаю, дело не обойдется без драки. Абылгазы, идите захватите лошадей! Если вы этого не сделаете, то больше не называйте себя людьми!

Даркембаю такое решение пришлось весьма по душе. Быстро собрав людей, кинулся к полям, - и вскоре тридцать крепких коней стояли на привязи возле юрт жатаков. Не расхола-живаясь, ожидая худшего, Даркембай распорядился оседлать захваченных лошадей.

Это произошло так быстро, что над аулом еще не перестал звучать шум отчаяния, женские причитания и детский плач.

Пришли в аул Апанас и остальные русские мужики, долго ожидавшие проводника Канбака, так и не дождавшиеся его. Они услышали крики людей из аула и решили проверить, что случилось. Зайдя в дом Базаралы, узнали обо всем. Весть об ужасной беде, свалившейся на гостеприимный аул, дошла до обоза. Не было предела возмущению у переселенцев, услышавших страшное и для них слово - «потрава». Искреннее чувство жалости, горячее сопереживание вызвала эта весть в крестьянских душах.

- За потраву наказание большее полагается, чем вы назначили, - сказал Апанас. - Баев, владельцев скотины, надо судить. Мы напишем бумагу в суд, все подпишемся!

Русские люди еще были в ауле, когда прискакали туда многочисленные верховые. Это были молодые мырзы, хозяева табунов, совершивших потраву. Возглавляли их Азимбай, Ахметжан. Вместе с баями были их нукеры и табунщики. На их запястьях висели длинные соилы, концами волочившиеся по земле. Они ворвались в аул с воинственными криками.

Улегшиеся ночью спать, чтобы не останавливать табун, молодые баи проспали до самого рассвета. И мырза Мака, проснувшись первым, поднялся на ноги и увидел, как ловят и уводят с потравленных делянок лошадей. В панике заорав: «Аттан! Аттан!» - Мака разбудил товарищей, и они увидели, как гонят целый табун коней.

В ту же минуту, вскочив в седла, Азимбай и его люди поскакали по близлежащим аулам Иргизбая - собирать дружину для нападения на Жатак. Собрали человек сорок, и все, вооружившись соилами и шокпарами, полетели к аулу жатаков, чтобы устроить в нем жестокий погром.

До самого аула неслись безостановочно, прискакали быстро. Хотели с ходу показать свою силу, нагнать страху. Ворвавшись в первый, стоявший на его пути аул, Азимбай, сидя в седле, рявкнул во всю глотку:

- Е! Жатак! Выходи! Кто из вас смелый?

С разных сторон аула к нему вышли Абылгазы, Даркембай, Канбак, Токсан и другие. Как только они показались, Азимбай крикнул, стараясь придать голосу самый повелительный тон:

- Сейчас же отвязывайте моих лошадей!

Базаралы из своей юрты слышал эти крики, но выйти наружу он не мог, не в силах подняться с постели. Мучаясь страшной болью, стиснув зубы, несколько раз попытался встать, но победить боль не смог.

В его доме находились русские, Афанасьич, Федор, Сергей, когда раздался шум набега, конский топот снаружи.

- Прискакали, должно быть, виновники потравы!

- Это они, господа баи!

- Пойдем, ребята, посмотрим, послушаем!

Все трое вышли из юрты и отправились пешком по аулу.

Между тем в словесной перепалке схватились Даркембай и Азимбай.

- Даже лютые враги так не поступают! - кричал гневно старик. - Ты что наделал? Заставил слезы проливать голодных детей и стариков, всполошил бедный люд, словно горных куропаток? Даже во время нашествия калмыков не было такой жестокости и такого подлого удара в спину!

- А ты сам-то чист?

- Скотина не понимает слов, идет туда, куда ее гонят, или туда, куда сама захочет. Так вы что? Решили прикинуться скотиной?

- Прекрати трепать языком! Отвязывай моих лошадей!

Заговорил Абылгазы:

- Будете возмещать за потраву? Или на вас писать жалобу?

Азимбай занес камчу для удара, вскрикнув:

- Вот тебе возмещение!

Ударить он не успел, ибо охотник Абылгазы как барс кинулся на него и в прыжке перехватил плеть, рванул на себя и вырвал ее из рук бая. Ответно замахнулся ею на Азимбая, но в этот миг на голову Абылгазы обрушился удар соилом, который нанес Акылпеис. Это был тот момент, с которого началась всеобщая ожесточенная схватка.

На седого старика Даркембая посыпались удары камчи. Били соилами. Завопили женщины, дети, стоявшие в дверях юрт. Абылгазы, отмахиваясь плетью от наседавшего на него Акылпеиса, громовым голосом крикнул: «Аттан!» И вдруг из-за каждой юрты выбежало множество жатаков, вооруженных кто куруком - арканом на длинной палке, кто соилом или шокпа-ром. Оказалось, что Абылгазы заранее подготовил пешую засаду, ожидая прибытия в аул врагов.

Раздались яростные крики:

- Бей!

- Круши!

Среди атакующих были и те, что ходили в набег вместе с Ба-заралы и Абылгазы, - отчаянные, бесстрашные джигиты.

Абылгазы сначала отбивался сразу от нескольких верховых, кружившихся возле него, но, почувствовав, что враги одолевают, отступил и быстро побежал, пригибаясь, по узким проулкам между жатакскими лачугами. Навстречу бежали еще жатаки из засады. Подбежав к своему дому, Абылгазы схватил шокпар, засунутый в ограду, вскочил на гнедого коня из тех, которых они захватили, и ринулся в бой.

Он вылетел навстречу погромщикам Азимбая, которые, держась вместе, крутились посреди аула и расправлялись с пешими, дрались с конными жатаками. Последних было вдвое меньше, чем карателей, которых прискакало около сорока сои-лов. Абылгазы с устрашающим криком вломился в самую гущу схватки, взмахивая черным шокпаром и нанося резкие, точные удары. Он упорно прорывался к Азимбаю.

Даркембай еще в самом начале схватки был исхлестан плетьми и брошен на землю. С окровавленной головой, он был поднят Одек, которую выслал к нему Базаралы, и она отвела старика домой. Увидев в раскрытую дверь, как расправлялись с Даркембаем, лежавший на корпе Базаралы с досадой вскричал:

- О, Кудай! Кудай! Лучше бы ты забрал меня, чем обрекать на такие муки! - и, с трудом перевернувшись на грудь, пополз к двери.

Одек, к тому времени вернувшаяся домой, попыталась остановить мужа, но он сурово прикрикнул на нее:

- Отойди! Умру в схватке с врагом. Подай мне шокпар!

Выдернув черную дубинку из-за решетки кереге, жена передала мужу. Волоча его за собой по земле, Базаралы с криками ярости выползал наружу.

- Бей! Круши! Растаскивай их, бей насмерть! Месть! Месть! -страшным голосом кричал Базаралы, лежа на земле.

В юрту к Даркембаю, сидевшему с окровавленной головой на полу, откинувшись спиной на решетку кереге, вбежал его малолетний сын Рахим. Кинулся к старому отцу, припал к нему и горько заплакал. Вслед за Рахимом вбежали в дом внуки Ийс, Асан и Усен. Молча, со слезами на глазах, остановились братья возле раненого агатая Даке и плачущего у него на груди друга.

Еще в начале, на улице, когда какие-то люди начали избивать отца, Рахимтай бросился к нему с криком: «Не трогайте его! Ему больно!» Но мальчика оттащили женщины.

Старый отец прижимал сына к груди и успокаивал его:

- Свет мой ясный, не плачь, не бойся, айналайын! Раны мои пустяки, баурым!

Старик подозвал ближе малышей-сирот Исы, плачущих от жалости, нежно погладил каждого по голове. Малыши послушно подставляли его рукам свои обритые гладкие макушки.

Перестав всхлипывать, Рахимтай сказал:

- Отец, я вырасту и тоже дам соилом по голове этому плохому Азимбаю!

Асан с чувством поддержал друга:

- Подождите, проклятые, вы еще увидите, как мы вырастем и отомстим за нашего агатая!

В это время жутковатый шум уличной битвы вдруг приблизился вплотную к юрте Даркембая. Схватки шли посреди аула, прямо во дворах и в дверях юрт, защищаемых хозяевами. Середина большого жатакского аула стала единым полем битвы. Конники с дубинами в руках сшибались на проулках, кто-то из них вылетал из седла и грохался оземь. Это мог быть налетчик-иргизбай, мог быть и жатак, захвативший верхового коня. Всюду звучали крики, проклятия, боевые возгласы:

- Держись! Не отступай!

- Бей! В землю вгони!

- Не жалей их! Круши всех до конца!

Такие крики все яростнее звучали со стороны иргизбаев, видно, они начали одолевать. И тогда Базаралы, с великим трудом поднявшись на ноги, поддерживаемый женой Даркембая, Одек, стоял на месте и, не в силах приблизиться к врагу, размахивал над головой шокпаром, зычно давая команды своим джигитам.

- Не отступай! Стаскивай их с коней!

И в эту тяжелую для жатаков минуту к ним пришла неожиданная могучая помощь.

Переселенцы во главе с «Апанасом», бывшие с утра у Ба-заралы, увидели набег потравщиков на аул бедных земледельцев, быстро прибежали назад к обозу, стоявшему наготове в путь. Афанасьич, Федор и старик Сергей разбежались по своим обозам.

- Выпрягай коней!

- Пойдем на помощь! - разлетелось по обозу.

Этих слов было достаточно. Переселенцы быстро выпрягли лошадей, сняли с телег по оглобле и, вскочив на своих саврасок и гнедух без седел, понеслись в сторону гостеприимного аула. Могучие Дарья и Фекла, а вместе с ними и те бабы, что были вчера в кошмяном поселке у киргизов, услышали доносившиеся оттуда крики, плач женщин и детей, - и не смогли удержаться - похватали топоры, лопаты, вилы и тоже побежали помогать своим мужикам.

Взяв оглоблю наперевес, поперек седла, могучий Федор первым ворвался в аул и подскакал на своем мерине к юрте Базаралы, где дрался Абылгазы сразу с несколькими противниками.

Увидев огромного бородатого русского, Акылпеис понял, что это помощь жатакам, и рванулся на коне навстречу ему. По боевой степной выучке хотел нанести удар в висок, но промахнулся и попал противнику по плечу. Федор, разминувшийся с ним, повернул назад свою лошадь и, широко размахнувшись оглоблей, шарахнул ею Акылпеиса в поясницу. Тот пошатнулся, но удержался в седле. После этого силач Федор пошел орудовать оглоблей, бил всех подряд, без всяких затей, для верности нацеливая удар по пояснице. И от его чудовищных ударов оглоблей противник не мог удержаться в седле, мгновенно слетал на землю. Только один громадный Акылпеис, которого Федор ударил впопыхах, усидел на коне.

Прискакали и другие русские мужики, вместе с Афанасьичем, сходу втянулись в битву. И в рядах жатаков, которых налетчики изрядно потрепали и начали теснить и загонять в юрты, раздались ликующие крики:

- Аттан! Русские! Орыс пришли!

- Айналайын, орыс!

- Бисмилла! Счастья вашим детям!

Похватав палки, из юрт выскочили женщины, старухи и с воинственными криками бросились на помощь своим мужчинам.

Русские же мужики разошлись вовсю и, тесня вместе с жа-таками погромщиков, в боевом воодушевлении, грянули победное: «Ура! Ур-ра!»

Подоспели Дарья, Фекла и еще несколько смелых женщин из обоза, с дрекольем в руках, стали набрасываться на добротно одетых верховых, верно полагая, что это и есть враги бедного аула. Визгливые бабьи голоса выкрикивали непонятные казахам слова:

- Антихристы! Звери окаянные!

Лихо пролетая на коне между ними, верткий Мака огрел по спине Феклу. Она же не испугалась, живо метнулась вперед и схватила его коня под уздцы.

- Ах ты, сукин сын! Вот ужо проучу тебя, анчихрист! - и дюжая Фекла перехватила Мака за пояс.

- Омай, чего это она никак не отцепится! - в страхе завопил Мака.

В следующий миг Фекла одной рукой стащила его с седла. Так и «не отцепилась» от поверженного наземь Мака и поволокла его за шиворот. Затем швырнула на землю и, приподняв юбку, принялась босой пяткой месить вопящего Мака по голове, приговаривая:

- Сукин сын! Вор, барантач!

При этой невиданной картине казахские женщины словно с ума сошли от восторга.

- Ойбо-ой! Ты погляди на Шоклу!

- Шокла! Ты ему пяткой рот заткни!

Так кричали и хохотали казашки, забыв про свое горе.

И даже маленький Усен, заплакавший со страху, глядя на свирепую битву взрослых, стоя в дверях и выглядывая из-за бабушкиной юбки, - сразу перестал плакать и звонким голосом возвестил позор Мака:

- Вот, так тебе! Получи! Так тебе и надо, проклятый враг!

Восхищенная, как и другие казашки, подвигами Феклы, позабавленная словами внучонка, стояла в дверях своей юрты старая Ийс и весело смеялась. И это она смеялась впервые с того времени, как умер ее единственный сын Иса.

Она даже крикнула неузнаваемым повеселевшим голосом:

- Айналайын, Шокла! Всяких благ тебе и твоим детям! И от твоих детей пусть тебе будет одно благо! Иншалла! Теперь и помирать будет легче, увидев подобное! Есть же такие люди!

С прибытием русской помощи ватага Азимбая была изрядно потрепана, часть ее растащена, свергнутые с седел погромщики валялись по дворам. Их привели в полную непригодность женщины, аульные и русские, обезоружившие их и позорно выпоровшие плетями.

Сражение переместилось к самой юрте Базаралы. Десять мырз держались вместе, все еще были на конях. На них наседали конные жатаки и Афанасьич со своими людьми, на обозных сивках и саврасках.

Базаралы крикнул зычным голосом:

- Истребляй нечисть, всех до единого! Налетай, беднота! Бей жирных собак!

Он все порывался кинуться в бой. Набежало еще много пешего жатакского воинства, иргизбаев стеснили в кучу. Обрушивая на них удары соилов, шокпаров и таранные тычки оглобель русского обоза, молодых мырз стали сшибать на землю, одного

за другим. И Базаралы продолжал поддерживать ратное усердие жатаков криками:

- Истребляй собак! Никого не упускай! Навались дружно! Сразу со всех сторон!

Одним из первых был выбит из седла бай Ахметжан. Вторым - задиристый Акылпеис, третьим - драчун и вор Елеусиз, успевший с самого начала схватки, воспользовавшись неожиданностью нападения, избить в кровь многих жатаков. Когда Абылгазы и его боевики увидели свой явный успех, они пошли в яростное наступление, - и трусливые мырзы кинулись в бегство.

Однако Шодыр-Федор только разохотился, он все метил схватиться с главным, Азимбаем, но конь под тем был намного резвее, чем буланка под Шодыром, и ему удавалось ускользнуть от лохматого, бородатого великана. Вот и сейчас, когда Федор-Шодыр открыто рванулся к нему, Азимбай пригнулся к шее своего коня и дунул прочь от аула жатаков. За ним понеслись его боевики, явно поредевшие в своем составе.

Шодыр и Абылгазы долго преследовали их. Но иргизбаи не дали их догнать. Конь под Абылгазы оказался слишком жирен, не мог выдержать долгой скачки. Не очень быстроногим оказался и конь Шодыра. Еще в начале схватки с русскими коварный Елеусиз заметил, что главная опасность таится в этом бородатом русском батыре, решил подпортить ему коня - ударом шок-пара в висок. Буланчик на землю не пал, но в дальнейшем все заметней убавлял в своей прыти. Итак, выдворив иргизбаев за гряду холмистого пригорья, задав им страху, Шодыр и Абылгазы вернулись в аул.

К их возвращению в ауле уже были пойманы и привязаны все вражеские кони, носившиеся без седоков. Самих же налетчиков, кое-как пришедших в себя, Базаралы приказал по юртам не разбирать, а выгнать их из аула и пешком отправить восвояси.

У жатаков раненых также оказалось немало. Домочадцы перевязали им раны, утешили лаской и дали покой.

Сегодняшняя схватка показала обездоленным людям, что их объединенная ярость страшна для наглых владетелей степи. Конечно, жатакам помогли устоять перед богатыми мырзами русские переселенцы, такие же бедняки и люди труда. Но как бы там ни было, в руках у них осталось больше тридцати отборных коней, которые вполне могут возместить нанесенный земледельцам урон. Своим произволом богатые иргизбаи возвели вину и долг перед жатаками, долг же платежом красен. Накоротке обговорив, Даркембай, Базаралы, Абылгазы стали успокаивать людей, вселяя уверенность в полной своей правоте перед всеми законами - царскими и степными.

- А если у кого голова разбита - не беда, сохранилась бы только эта голова под шапкой. Вот и моя старая голова разбита. Но ведь жив остался! И вы не робейте! Крепитесь, жатаки! Впереди еще немало схваток!

Даркембай обошел все три слободы большого жатакского аула, призывая в будущем действовать столь же сплоченно, как и сегодня.

В двух-трех юртах варили мясо и угощали русских друзей. Апанасу, Шодыру, Дарье, Фекле и всем, кто помог отбиться от безжалостного и жестокого нападения богатых иргизбаев, выражали благодарность и стар, и млад. Во всех домах было много смеху, живых воспоминаний о недавних событиях. Особенно много было смеха, восторгов по тому случаю, как дюжая Фекла отпинала верткого Мака.

- Его пинают в голову, а он вопит со страху: «Чего это она никак не отцепится от меня!» - веселились женщины.

Весь этот день от изгнанных противников не было ни слуху ни духу. Апанас и Базаралы, переговорив, составили бумаги - свидетельские показания о потраве. Подробно расписали о площади посевов, об их урожайности, о том, как они были растоптаны и потравлены тысячными табунами байских аулов.

Были перечислены поименно все десять баев, кому принадлежали табуны. После чего было подробно описано, как после потравы, в отместку за задержанных на потраве лошадей, их хозяева устроили разбойное нападение на аул земледельцев. Посторонние люди, проезжие переселенцы, ставшие невольными свидетелями, от своего имени написали «приговор» Семипалатинскому уездному начальству обо всем увиденном.

Под свидетельством подписались все мужчины и женщины из переселенческого обоза. Составленные в двух экземплярах, документы были вручены жатакам, и Апанас наказал, чтобы один экземпляр был отправлен в город, а второй они держали при себе.

Наконец, сказав, что им уже больше задерживаться негоже, переселенцы стали готовиться в путь. Получивший кровавые раны в голову, Канбак все равно не отказался проводить обоз.

На проводы обоза к колодцу Тайлакпая пришли люди со всего аула. Прощание было шумным, трогательным. Всем не хотелось расставаться. Благодарности с обеих сторон не переставали звучать.

Только в сумерках тронулся обоз.

Хорошо понимая, что байские аулы не пощадят их, не оставят в покое, земледельцы-жатаки собрали всеобщий сход и на нем приняли два решения. Первое - написать «приговор» о потраве и нападении и отправить его вместе со свидетельством русских переселенцев в Семипалатинск. С бумагами ночью должен был выехать расторопный джигит по имени Серкеш, у которого в городе были хорошие знакомые, знавшие нужных людей.

Следующим решением было - Даркембаю и Абылгазы немедленно ехать к Абаю, из первых уст сообщить ему обо всем, что случилось.

Послав гонцов в две разные стороны, аул стал ждать.

Когда Даркембай и его спутник добрались до аула Абая, у того в доме еще не садились за вечернюю трапезу. В гостях очага Айгерим находились трое - Абай, Магаш, Дармен. После того, как прозвучал салем с обеих сторон, Айгерим велела развернуть дастархан и подать кумыс.

Для полной уверенности Абай послал на поля жатаков Мага-вью и Дармена. Они должны были точно определить размеры нанесенного ущерба, обойдя все двадцать делянок. И обнаружили: на всех участках хлеб потравлен, пшеница повалена, колосья втоптаны копытами в землю. Зерно на всех полях собрать уже было невозможно. К тому же, хлеб был потравлен еще недозрелый. Джигиты вернулись и доложили Абаю:

- Уничтожено все подчистую.

Перед их поездкой Абай наказывал джигитам: к жатакам не заходить. Надо было оставаться в стороне, чтобы при разбирательстве со стороны властей не было обвинений в сговоре и предвзятости от свидетелей. Именно на позициях стороннего свидетеля и решил держаться Абай.

Когда Магаш и Дармен, вернувшись, подробно рассказали об увиденном, Абаю стало невыносимо тяжело. С острой горечью еще раз он ощутил отсутствие рядом Оспана. Сидя в унынии и молчании, Абай тяжко вздыхал и вспоминал покойного брата: «Он был моей силой, моей несокрушимой опорой. Порою в гневе бывал безрассудным, сам не знал, что творил. Но ему бы сейчас ничего не стоило приволочь сюда этих подлых мырз и для начала выпороть их плетями. Да так выпороть, чтобы мерзавцы запомнили это на всю оставшуюся жизнь. Он бы сказал: «Со зверями надо и поступать по-зверски». И в данном случае был бы совершенно прав.

А я, печальник народа, увы, стою все там же, откуда начинал свою жизнь. Сражаюсь со злом, а оно, словно семиглавый дракон: срублю одну голову, на ее месте тут же вырастает другая. Куда, куда ведет меня моя одинокая дорога? Будет ли конец моим мучениям? Неужели в подобном тяжелом бреду и пройдет вся моя жизнь? И не распознанной уйдет, отлетит какая-то главная мечта? А что мой народ? Избавлюсь ли я когда-нибудь от стыда за его слабость? До каких пор будет давить меня, подкатив комом к горлу, эта боль? Кто снимет с моего сердца камень, от которого я изнемогаю?»

Заметив особенно угнетенное состояние отца, Абиш под вечер намеренно пришел к нему один, чтобы говорить наедине. Оказалось, и Абай его ждал.

- Отец, на этот раз те, что совершили злое дело, все принадлежат к нашему роду. Вам стыдно и вы мучаетесь, что зло исходит от вашего старшего брата. И вы все переживаете молча в своем сердце... Но я, отец, хочу вам сказать вот что... - Абиш умолк, и отец, медленно подняв голову, выжидательно посмотрел на сына, словно ожидая от него единственно верного совета и помощи.

- Вы всегда говорили, что будете защищать простых, добрых, кротких людей нашего края от злой воли богатеев и местных властителей. За это ваши враги и беснуются, выходят из себя. Те, что напали на жатаков, намеренно поступили так, чтобы задеть и вас. Разве не так?

- Я соглашусь с тобой.

- Ваши постоянные слова: «я с народом»... - произнес Абиш и сделал паузу, словно не решаясь говорить дальше.

- Да, я не откажусь от них. Готов умереть, но буду стоять на этом. Считай, что в этих словах не порыв моей души, но твердая клятва.

- Если так, отец, то выходите на решительные дела! Вы можете пробудить народ, подтолкнуть его к действию! В русском обществе все достойные люди, думающие о простом народе, принимают участие в его борьбе, себя не жалеют и ничего не жалеют! Поступки их самые решительные и открытые! Отец, вам бы тоже так поступить на этот раз!

- И что посоветуешь делать? Взяться за соил и садиться на коня?

Абай усмехнулся: давал сыну знать, что время таких дел у него давно прошло. Но сын не был с ним согласен.

- Если понадобится, надо пойти и на это! - решительно сказал он. - Насилие и жестокость могут отступить только в том случае, когда получат решительный отпор. Базаралы, Даркем-бай и другие уже пошли по этому пути. Отец, вам нужно призвать народ, чтобы он поддержал жатаков. К вашему призыву прислушаются все!

Молча согласившись с сыном, Абай отпустил его, остался один и стал думать, на какие решительные действия он мог бы пойти. С этими раздумьями его и застал Даркембай. Разговор между ними был недолгим. Все было ясно - отступать теперь некуда, надо противнику противостоять до конца.

- Сейчас поешьте и возвращайтесь домой, аксакал. Какая беда ни свалилась бы на ваши аулы, я буду рядом с вами. Всю силу свою и все знания приложу к тому, чтобы защитить вас.

Придав к ним трех человек вместе с Дарменом, Абай отправил жатаков домой, наказав им: через шабармана постоянно оповещать обо всем, что происходит, что слышно и чего ждать - прямо с завтрашнего утра.

В это же время в ауле Такежана собирался сход представителей малых и больших родов Иргизбая. Прибывая в течение всего дня, они сходились, как большая волчья стая.

На следующий день в аул жатаков прибыл бай Акберды. С ним было пятеро джигитов. Говорил он коротко, жестко, словно отдавал приказы:

- Сход Иргизбая повелевает: «Или сегодня вечером жатаки возвращают всех уведенных лошадей, а сами склонят перед нами головы, - или пусть выберут место схватки, которая должна состояться завтра утром. Все иргизбаи будут в седлах. Не явятся жатаки с повинной, - мы нападем на их аул, обрушим шаныраки, устроим погром».

Акберды спешивался у юрты Базаралы. Оставив его в стороне, Даркембай, Базаралы и Абылгазы отъединились и переговорили между собой, совсем коротко. Возвратившись к Акбер-ды, от имени всех заговорил Базаралы:

- Эту бузу заваривали не мы. Мы только ответили, постояли за себя. И вот наш ответ: «Мы не станем ждать милости от тех, кто вырвал еду из наших ртов. Пусть захотят убить нас, но мы не умрем покорно, а погибнем, хватая их за ворот! Сами на них не пойдем, но если решатся напасть, то пусть попробуют. У нас слишком много людей, которым в тягость их существование. Смерти никому не миновать. Однако умирать будет веселее, если кое-кого удастся прихватить с собой на тот свет!» Иди и передай своим эти слова!

Услышав такой ответ, иргизбаи опять поскакали во все стороны, всю ночь собирали большую дружину для нападения.

По приезде в аул жатаков, Дармен остановился в лачуге старухи Ийс. Туда заходили люди, которых он знал с детства, со многими был в дружбе. Еще в детстве сироту Дармена приютили жатаки. Его друзьями были не только старшие, взрослые, как Даркембай-ага, Базаралы, но и более молодые джигиты и сверстники - Абди, Канбак, Сержан. О, это были все стойкие люди, способные стиснуть зубы и преодолеть любую беду.

Весело смеялись они над рассказом старой Ийс про то, как пинала босой ногой крикливого Мака русская баба Шокла. И даже в этом веселье джигитов Дармен видел, что уже пробудилось в них чувство уверенности в себе и достоинство.

Даркембай рассказал ему, как вчера малыши Асан и Усен увидели его раненым, жалели его и плакали. Подозвав к себе Асана, Дармен приласкал его и, похлопывая по спине, наставлял его:

- Айналайын, мальчик! Вырастешь, станешь хорошим человеком, настоящим джигитом! Твой отец Иса был батыром. И ты вырастешь, станешь таким, как он. Будешь добрым, щедрым и никого не будешь бояться!

Недовольный тем, что говорят об одном Асане, его братишка Усен просунул голову под руку Дармена и, постучав ладошкой его по колену, выразил свой протест:

- Дармен-ага! А как же я? Думаете, только Асан может стать батыром? Я тоже буду джигит и батыр, как мой агатай Иса! - говорил Усен, глядя снизу вверх на Дармена сердитыми глазами.

Дармен только теперь заметил, что и вправду малыш очень похож на отца: тот же нос, брови, глаза.

- Айналайын, Усентай, верно говоришь, ты обязательно будешь батыр! Я хотел об этом сказать тебе отдельно, потом, бау-рым!

Был бы жив Иса, - как бы он пригодился во вчерашней схватке жигитеков! Черный шокпар его пришелся бы к месту и в будущей схватке, на которую вызывают иргизбаи жатаков. Узнав об этом, Дармен тотчас отправил гонца с сообщением к Абаю. Джигиты, приданные Дармену, несколько раз приносили сообщения Абаю-ага.

Узнав о ночных сборах воинской силы иргизбаями, Абай немедленно приступил к ответным мерам. Велел собраться у него Ерболу, Акылбаю, Магавье, находившихся рядом, и всех своих соседей.

- Поезжайте во все соседние бедные аулы, передайте людям весть от меня. Пусть в эту ночь, до самого рассвета, бедняки едут в аул жатаков и собираются там! Если кто сам не в состоянии добраться, пусть соберутся у меня, в моем ауле. Ир-гизбаев много, но бедного люда намного больше. В этом злодеи еще убедятся! Пусть бедняки вооружатся, чем могут, садятся верхом на любую скотину и прибудут в указанные места!

Посланцы Абая разъехались - и в эту же ночь в предрассветной темноте с Ойкудука, Киндикти, Корыка, Шолпана, Ералы потянулись через степь караваны бедноты. Кое-кто ехал верхом на лошади, другие оседлали верблюдов, ехали на быках. В руках у этого разношерстного народа было исконное боевое оружие степи - шокпары, соилы, - и не было среди них ни одного богато одетого человека.

Вот каким образом - неожиданно, сказочно, неисчислимо увеличилось войско сторонников жигитеков. Кода Базаралы узнал, как откликнулись люди на призыв Абая, то болезнь былого каторжника словно отпала от него.

Иргизбаи же к полудню следующего дня стали садиться на коней. И взрослые, и молодые мырзы были полностью вооружены - теми же неизменными соилами и шокпарами. Тех, кто хотел в свое удовольствие помахать соилами, набралось человек сто пятьдесят. Среди мырза-баев были и те, которых изрядно поколотили недавно у жатаков. Эти мырзы и баи опасливо осведомлялись, не остался ли в ауле обоз русских переселенцев. Ибо в душе у каждого из тех, кто попробовал на себе силу ударов оглобли Шодыра, затаился непобедимый страх.

Согласно вчерашнему посланию иргизбаев - «укажите место схватки...» - и в соответствии с тем, что место не было указано, густое конное воинство иргизбаев двинулось прямо к колодцу Тайлакпая. Будучи уже на подходе к аулу жатаков, нападающие плотно связали веревочки на ушах тымаков, взяли под мышки длинные дубины соилов.

У жатаков, не имевших достаточного количества коней, воинство, в большинстве своем, состояло из пеших вооруженных джигитов. Верховые же, готовясь к сражению, возвышались в седлах, зажав под мышками соилы или шокпары. Было много верблюжьих всадников, которые тоже были готовы к схватке и стояли в боевом строю. Все разномастное воинство жатаков выстроилось на подходах к аулу, на пустыре прямо перед юртами Даркембая и Базаралы.

Малочисленность верховых конников, невзрачная разношерстность пеших бойцов, верблюжья кавалерия - вся эта пестрота казалась нелепой и смешной, - перед плотной лавой хорошо вооруженных всадников-иргизбаев, надвигавшихся на аул.

Вдруг, в последнюю минуту, с той стороны, где за отлогими холмами находились посевы, - выехало на рысях около сотни вооруженных всадников. Они явно спешили к ополчению жата-ков, чтобы пополнить отряд бедноты.

Когда сотня, набегавшая со стороны мелкой рысцой, достаточно приблизилась к жатакам, среди скачущих впереди всадников люди узнали Абая.

По всему бедняцкому ополчению грянуло вразнобой:

- Абай!

- Абай с нами!

- Иншалла, Абай! Всех благ тебе, родной! - с этими словами навстречу Абаю выбежал из пеших рядов Даркембай.

- Даке! Я с тобой! Пусть теперь сунутся к тебе враги! - громогласно крикнул Абай.

И крик ликования народного прозвучал ему в ответ.

Увидев прибывший на помощь жатакам отряд, иргизбаи в замешательстве стали придерживать коней, их стремительный натиск захлебнулся. Вперед выдвинулись Акберды, Такежан, Исхак, стали в крик переговариваться между собой:

- Кто это?

- Абай, кто же еще!

- Тайири! Потому и пролежал тихо, затаившись!

- Апырай! Что же это получается? Сыновья Кунанбая вышли друг на друга? - хриплым от ярости голосом прокричал Таке-жан, в сторону Абая.

Абай спокойно тронул с места коня и двинулся навстречу ир-гизбаям. За ним следовал отряд конных жигитеков во главе с Абылгазы. Приблизившись к главарям Иргизбая, с Такежаном впереди, стоявшим в ожидании, Абай придержал коня и звучным, отчетливым голосом произнес:

- Не зарывайся. Поворачивай назад. Если ты иргизбай, то перед тобой весь народ Тобыкты. Это и мой народ, мои родичи, мое племя. Не позволю тебе их губить, уходи, пока цел. Иначе ты, называющий себя сыном Кунанбая, будешь иметь дело со мной. Я тоже сын Кунанбая.

В кучке всадников, сгрудившихся за спиной Такежана, раздались возмущенные возгласы:

- Омай! Какой позор!

- Этот Абай готов голову сложить ради жатаков!

- Не будем мы первыми начинать междоусобицу! - Этот выкрик означал, что у нападавших пропало всякое желание сражаться.

Заметив такое настроение у своих сородичей, Абай круто обрушился на них с обвинениями. Но в голосе, на лице его не было выражения ненависти. Если и проявлялся гнев, то это был гнев праведного судьи, произносящего суровый приговор.

- Эй, Иргизбай! Посмотри на этих людей! Они умрут, но не сдадутся! Я им посоветовал держаться до последнего! Если начнешь битву, кичливый Иргизбай, то проиграешь и опозоришься! Зачем тебе возвращаться домой с красной от крови тюбетейкой, с клеймом от камчи на заднице? Я велел этим людям, обиженным вами, встретить вас самым достойным образом, с оружием в руках! А сейчас немедленно уходите! Но прежде вышлите к нам трех переговорщиков! - заявил свои условия Абай.

Никто от иргизбаев не решился ответить Абаю. В полном молчании главари стали поворачивать коней и удаляться в сторону своего воинства. Однако, отъехав на некоторое расстояние, они остановились, накоротке переговорили и, выбрав из своего числа трех переговорщиков, отправили их назад. Это были Исхак, Акберды и Шубар.

Увидев это, Абай слез с лошади, стал поджидать. Отступили назад верховые жатаки из его сопровождения. Остались рядом лишь Даркембай и Дармен. Подъехавшие переговорщики, все родня Абаю и все младше него, заметно робели перед ним. Первыми почтительно отдали ему салем, сойдя с коней. Абай встретил их улыбкой, беззлобной, но убийственно ироничной.

- Абай еще не выходил против вас на боевом коне, с соилом в руках. Е! Думаете, что только вы одни джигиты! Но вы докатились до такой низости, что пришлось мне взять в руки оружие, сесть в седло. Ваше сегодняшнее гнусное намерение меня бы заставило из могилы выскочить! Астапыралла! Лучше бы мне не жить, чем видеть ваш позор, ваше бесчестие, это грязное бесчинство над бедными людьми. Не знать мне покоя, если не накажу вас! Исхак, Шубар! Первыми произнесите слова примирения! Сами назовите размер возмещения нанесенной потравы! Не смейте хитрить, лукавить, не выгадывайте! Говорите с людьми прямо, коротко и понятно! И все скажете вот тут же, на этом самом месте! - крикнул Абай властным, непреклонным голосом.

Эти начавшиеся переговоры исподволь перешли в долгий спор, продолжавшийся до самого вечера. Однако на этот раз Абай, твердо решивший ничего не спускать своим бесчинствующим родственникам, не отступил ни на шаг.

Согласно обоюдному решению, принятому уже в сумерках вечера, тридцать задержанных иргизбаевских лошадей оставлялись в ауле жатаков - в возмещение потравы.

Эти тревожные события, приведшие к кровавому столкновению внутри родового существования тобыктинцев, не на шутку переполошили аулы Кунанбая. И все произошло перед самым началом годового аса по случаю кончины Оспана.