Путь Абая. Книга III

1

Впоминках по Оспану участвовали все аулы Кунанбая, и родственники изрядно переутомились, принимая многочисленных гостей, обеспечивая коновязью и кормом великое множество их лошадей. Стойбище аульное было истоптано и замусорено, надо было перекочевывать на другое место.

Откочевала на новую стоянку и хозяйка очага Исхака, женщина властная и надменная, державшая мужа под каблуком. Звали ее Манике. На новой стоянке рядом с ее аулом располагался аул Такежана. И теперь жены двух братьев, да и сами братья, могли в любое время встретиться и обсудить все насущные дела. Каражан устроила ерулик, угощение по поводу прибытия на джайлау новых соседей, созвав всех родичей из их аула и многочисленных соседей.

После обильной трапезы гости разошлись, а Такежан и Исхак пошли ставить временный уранхай. Оставшимся женщинам и нескольким мужчинам, особенно никуда не торопившимся, властная Манике бесцеремонно заявила:

- Е, все из нашего аула! Вам что, неохота уходить из дома моего ахкема³⁰? Поели как следует, попили, - пора и честь знать. Расходитесь по своим делам!

Дом Каражан опустел, остались только две абысын - старшие жены братьев. Похудевшая с возрастом, с плоским черствым лицом, Каражан смотрелась старухой. Манике же, не намного моложе, полная, круглолицая, с двойным подбородком, имела цветущий вид и одета была щеголевато. Во всей округе не было женщины, которая столь тщательно следила бы за своей внешностью, облачалась бы в такие нарядные кимешек, так умело крахмалила и подсинивала свое белое одеяние. На ее чесучовом камзоле пуговицы были отделаны драгоценными камнями.

Манике рожала мало, - всего одна дочь выжила, и ни одного сына. Она была второй женой Исхака, у которого от покойной первой жены было два сына, Какитай и Ахметбек. Когда умерла их мать, появилась в доме красивая Манике, стала в нем полновластной хозяйкой и любимой, избалованной супругой Исхака.

Она подчинила мужа своей воле не только в силу надменного характера, злоязычия и властности. Она пристрастилась курить опиум, к чему приучила и мужа, и он в последнее время полностью подпал под ее тлетворное влияние. Приобретая опиум и анашу в проходящих по тракту ташкентских караванах, она вовлекала Исхака в домашние опиумные «увеселения», после которых он становился еще более безвольным и послушным. Она могла дерзить ему как угодно, держалась с ним надменно, словно он приходился ей не супругом, а кем-то из незначительных, подчиненных соседей.

Начала вести себя настолько дерзко и заносчиво, что ее стала бояться вся родня - весь Иргизбай, Олжай. Мужчины сторонились Манике, убегая от ее злого, ядовитого языка. И только один Оспан, когда был жив, мог бесцеремонно осадить бабу и поставить на место:

- Взяла верх над мужем и остервенела. Твое бесстыдство не знает равных по всей степи. Однако, айналайын, поделись тайной, - какое у тебя происхождение? Вот все мы - казахи, считаем себя детьми человеческими. А ты у нас кто? Не гурия ли небесная, изящная да нежная? В таком случае - чем ты какаешь? Неужели тем же самым, что и все грешные создания?

Или то, что у нас смердит и воняет, из твоего райского тела выходит самым нежным благоуханием?

Еще перед одним человеком зубы ее злословия оказывались мелковаты, - не смела она их обнажить перед Абаем. И как бы он ни был Манике не по душе, но ей всегда приходилось склоняться перед ним, пряча глаза, ибо он был просто умнее ее, остроумнее, не говоря уже о том, что он приходился ей старшим родственником.

Но на стороне, вдали от него, Манике не стеснялась распустить свой язычок:

- Ойбай, не говорите мне про Абая! Меня тошнит от него. Когда я слышу, что он умный мужчина, то мне становится дурно. Неужели таких убогих, как наш ахкем Айнеке, называют мудрыми, образованными? Оказывается, бродят по свету и такие мудрецы!..

Айгерим приходилось слышать от посторонних людей, как высмеивает невестка Манике своего шурина. Выслушав такое, Айгерим только лишь заливалась звонким смехом. Но однажды, покраснев от стыда за грубую родственницу, все же высказалась шутливо:

- Видно, двум умным людям трудно поместиться в одном роду Иргизбай, как двум бараньим головам в одном казане. Хотя бедняжка Манике, я слышала, никак не могла назвать имя предка рода Иргизбай.

Сейчас эта самая Манике сидела рядом с Каражан в ее юрте, и две почтенные абысын перемывали косточки мужчинам. Доставалось их мужьям, попадало и Абаю. Домашний же суд шел вокруг наследства Оспана.

Надо было рассудить, как, согласно древнему степному закону аменгерства, распорядиться судьбами трех вдов Оспа-на. Несомненным было, что их должны разобрать три родных брата Оспана, взять себе по токал. Согласились на том, что выбор новых жен будет предоставлен самим аменгерам - Исхаку, Такежану, Абаю.

Помимо этих старших женщин - скрытым корнем колючих интриг являлся сын Такежана, Азимбай. Однажды он так высказал Манике:

- Женеше-ау! Много ли мы знаем, а? Вот уже пора бы прояснить, - каким это образом так глубоко укоренился в Большом доме Абай? Не тем ли, что два его ребенка, внук и внучка, отданы были в усыновление Оспану? Теперь Абай днюет и ночует в доме Еркежан. Засел там со всеми нукерами, со своими сыновьями и внуками, и не выходит оттуда! Женеше, как вы думаете, - почему это? Не потому ли, что они втайне договариваются меж собой, без нас, как провести дележ имущества?

- Е-е-е! Астапыралла, да ведь я так и знала! Абай плетет свою паутину, а Еркежан, видно, только рада туда попасть! То-то же, - она всю зиму не вылезала из своей юрты!

Азимбай поддакивал ей, хвалил ее прозорливость:

- Хотя бы Кудай надоумил нашего Исхака-ага! Ведь он такой наивный, честный, ни о чем не подозревает. А не останется ли он завтра валяться на земле, у чужого порога, с оскаленными от голода зубами? И все из-за своей честности и чистоты! Ведь уйдет богатство из ваших рук, женеше, потом лишь локти будете кусать!

Манике не очень-то поверила таким словам Азимбая, как «честность», «наивность», которыми он разукрасил портрет ее мужа Исхака - они приличествовали, скорее, Абаю и его окружению, нежели Азимбаю. Сварливо накинулась на него:

- А тебе-то какая выгода, заикаться об этом? Ну, уйдет богатство из наших рук, а ты-то причем? Давай-ка лучше прямо растолкуй мне, что к чему, куда ты гнешь...

Пришлось Азимбаю осторожно объяснять своей женге, что он опасается того, что его мать Каражан ни за что не разрешит отцу, Такежану, взять в токал старшую вдову Оспана -Еркежан. А ведь по праву старшего аменгера именно Такежан имел право первым выбирать себе жену из трех оставшихся после брата вдов. Если так не получится, то на Еркежан может жениться Абай, и тогда он станет хозяином большого дома и всего имущества Оспана.

Дело в том, что аменгер, не взявший в жены вдову своего родного брата, не имеет права дотрагиваться до наследственного имущества покойника. И опасения Азимбая, что если его отец Такежан не женится на Еркежан, побоявшись своей бай-бише Каражан, то имущество Оспана уплывет от него, были не без основания. Азимбай же спал и видел, что все немалое достояние покойного Оспана должно перейти, в конце концов, через отца в его собственный дом. Но его родная мать, Кара-жан, могла помешать всему этому.

И сын Такежана задумал настроить самонадеянную Мани-ке, которая недолюбливала Абая, чтобы она уговорила Кара-жан - разрешить отцу взять токал. И это Азимбай устроил, чтобы Манике пришла к его матери и осталась с нею наедине. Сам он сел снаружи юрты перед входом, начал строгать ножом длинный шест под арканный курук. Кликнул свою жену, толстую смуглую Матиш, и приказал ей:

- Никого в этот дом, к нашей апа, не пускать! Пусть ни одна душа не пройдет к ней, не помешает разговору, поняла?

С большой головой, с широким плоским лицом, багровыми щеками, обросший угольно-черной бородой, Азимбай словно караулил возле настороженной ловушки, стругая свою палку для курука. Думая о каких-то неимоверных хитросплетениях и тайных ходах в ведомой им интриге, Азимбай хитро и торжествующе улыбался. Ему виделись тысячные табуны кунанба-евских светло-рыжих, темно-гнедых скакунов, которые проходили перед его внутренним взором бесконечной вереницею, как бы смиренно говоря ему: «Мы - твои!»

А в это время в юрте Манике вовсю обрабатывала его мать Каражан.

- Женеше, а что думает наш ахкем - Такежан? Собирается ли начать разговор о разделе вдов? - вкрадчиво спрашивала она.

- Думаю, что нет. Опасается твой ахкем, что матери и жены рода осудят его: мол, еще года не прошло, а уже хотят амен-геры разделить вдов покойника.

- Вот оно что... Хотя я и сама подумала: больно уж кроткие люди мой деверь и твой деверь - ни за что не решатся пойти против молвы и пересудов. Поэтому наши мужья, женеше, -эти боязливые шайтаны, могут остаться, в конце концов, без всякого наследства.

- А что, келин, наши мужья могут быть обойденными?

- Вполне, если ничего не станут делать. Ведь в доме Ерке-жан теперь настоящим хозяином - Абай! Перетянул на свою сторону всех соседей, работников, малаев. Поселил на правах наследников внука и внучку. Скоро возьмет дом в кольцо из своих детей, друзей, нукеров - и ни одна морда не сунется туда снаружи! - забушевала Манике, упершись кулаками в бока.

- Однако среди них находится и твой сын, Какитай! - упрекнула Каражан невестку.

- Омай, тетушка, так ведь он еще сущий ребенок! Откуда ему знать, что за человек этот хвастливый Абай! Попал под его влияние, дружит с его детьми, несчастный глупец!

- И наш покойный младший деверь Оспан тоже преклонялся перед Абаем. Не раз поддакивал ему, размахивал соилом, вступаясь за него. Так может поступить и Какитай. Будь осторожна, келин, - как бы он не выступил против своего же родного отца!

Об этих опасениях надоумил Каражан ее сын, Азимбай. Манике на какую-то минуту пригорюнилась. Сидела молча и Каражан. Но вот она подняла голову и объявила свое решение.

- Если наши мужья объединятся, они возьмут верх над Абаем. Испокон веков было «светлых» двое и «темных» двое.

И пара всегда сильнее, чем один. А в эти дни «темная» пара потеряла одного и перестала быть парой... Так вот, невестушка, все сказанное тобой - правда. Без всякого сомнения, - деверь наш Абай стережет большой дом. Но из пары «темных» он остался один, и ему не взять верх над нами. К тому же, если самый старший захочет воспользоваться правом аменгера, кто сможет воспрепятствовать ему? - Этим самым Каражан дала ясно понять, что она не будет препятствовать супругу брать Еркежан своей второй женой.

Услышав это, Манике вздохнула с облегчением. Дело в том, что интриган Азимбай, действуя в своих корыстных интересах, сначала в секретных разговорах с тетушкой, тайну которых она умела хранить, убеждал ее склонить свою мать, Каражан, не отказывать отцу в осуществлении права амен-герства. Вместе с тем убеждал саму Манике, что если, кроме Такежана, и Абай откажется жениться на Еркежан, то останется младший аменгер - Исхак, и ему уж точно придется выполнить волю старших и жениться на Еркежан. И тогда она, такая богатая, молодая еще, красавица собою, - захочет сесть выше всех остальных женщин у очага. Она сумеет понравиться любому мужику, привяжет его к себе, отобьет его от любой другой женщины.

Эти доводы сильно подействовали на Манике.

И вот она, думая, что действует в своих интересах, на самом деле стала орудием в руках коварного Азимбая. Его слова были убедительны:

- Младшие жены Оспана-ага - Зейнеп и Торимбала в сравнение не идут с Еркежан. Если кто и возьмет какую-нибудь из них младшей женой, то она такой и останется, и не будет вылезать из-за спины старшей жены.

Здесь был жестокий намек Азимбая на то обстоятельство, что у самой Манике своих сыновей не было, и если бы Ерке-жан стала женой Исхака и привела в дом своего приемного сына, то она сразу бы отодвинула далеко назад Манике.

И для Азимбая - в том случае, если отец вильнет в сторону Торимбалы или Зейнеп, надежда заполучить через него Большой дом и все его огромное достояние - рухнула бы окончательно.

Между тем в юрте разговор старших жен подходил к концу.

- Теперь, для ясности, хотелось бы мне услышать от вас, женеше: кто кого возьмет, все-таки? - вкрадчиво спрашивала Манике у Каражан.

- А ты как полагаешь, милая? - отвечала та, вызывая Ма-нике на откровенность.

Но та не могла говорить без виляний:

- Не знаю... Апырай... Если бы нашим мужикам дали волю выбирать, они бы, может, выбрали кого-нибудь из двух младших жен. Но это никакой выгоды для них не принесло бы. Весь сыр-бор, женеше, идет из-за Еркежан! Кому она достанется, у того и будет достояние Большого дома. Ну и скажите мне, женеше, какой аменгер для этой бабы определяется по старшинству, как не наш ахкем, то бишь Такежан-ага? Никто другой не может потягаться с ним.

Высказав все это, Манике выжидательно уставила свои выпуклые овечьи глаза на Каражан. Эта же, чувствуя какой-то тупик, ловушку, сидела молча, явно помрачнев, вся кипела внутри. Наконец, задала вопрос, стараясь уцепиться за призрачную надежду:

- Е, но если не брать Еркежан в жены, а взять и поделить весь скот и все ее достояние между братьями?

Манике замахала на нее руками.

- Ойбо-ой, женеше! Что вы такое говорите? У младших жен тоже есть кое-какое имущество, и немало скота. С ними все это и отойдет к новым мужьям. Но делить скот и достояние Еркежан - этого никто не позволит! Скорее решат: «Пусть будет общим!» - и все оставят, как есть. А потом хозяином всего станет приемный сын Аубакир. Ну, а это значит, что владетелем общего достояния станет его дед Абай!

- Думаешь, только так и может быть? - с мрачным, каким-то даже тоскливым видом, спрашивала Каражан.

Она сидела, подперев одной рукой висок, другою подхватив локоть этой руки, и тихо раскачивалась из стороны в сторону. И вдруг тяжело, безнадежно, по-старушечьи расплакалась... Ради чего же она всю свою длиннющую жизнь колотилась в трудах и заботах, стяжала, копила, забирала у других, была жестокой, проявляла жадность, осторожничала, хитрила - не ради ли мужа и не ради ли единственно оставшегося в живых сына? А теперь - придет другая женщина, молодая, богатая, сядет выше нее.

Изрядно поплакав, все еще не в силах успокоиться, всхлипывая и сотрясаясь всем телом, Каражан наконец заговорила сквозь слезы:

- Толстая байбише Кунанбая, покойница Улжан, как-то говорила, придя однажды в отчаяние: «Проклята наша доля женская! Будь хоть ласковой, будь хоть капризной, будь покладистой, покорной и послушной, - но как только мужчина охладеет к тебе, то ты потеряешь всякую цену, словно выброшенная старая стелька! Когда твой муж отвернется от тебя и повернется к токал, тебя тут же забудут, как щенка, брошенного на старом стойбище. Ты будешь скулить, лить слезы в одиночестве, а он в это время будет любоваться румянцем на лице своей новой молодой жены!» Так говорила Улжан-апа, и она была права!

Манике молча пережидала, возбужденно сверкая глазами, ей хотелось услышать слова согласия Каражан. Пусть она попечалится, поплачет. Но деваться ей будет некуда. Все равно согласится. Толстая, красивая Манике была очень довольна этим. Она сидела с выражением торжества на своем круглом лице. Глядя на плачущую женге, разок даже презрительно скривилась и выпятила нижнюю губу. Этой женщине была свойственна дикая бесчувственность. Глядя на плачущего человека, видя его залитое слезами искаженное лицо, она не только не сочувствовала ему, но сразу начинала злиться. Если умирал сосед или работник-малай, и в ауле начинался плач по умершему, байбише Манике не только не присоединялась к плачу, но подходила к юрте и принималась громко бранить какую-нибудь чересчур развопившуюся келин...

Пошла домой, на прощание невыразительно пробормотав: «Как бы там ни было, а приходится всем нам покориться.»

У Азимбая к тому времени курук был почти готов, березовый гибкий шестик выстроган и добела обглажен лезвием ножа. Услышав звуки плача матери, Азимбай понял, что здесь его план полностью удался. Он стряхнул стружку с колен, бодро поднялся на ноги и пошел провожать тетушку Манике. По дороге он слушал ее подробный рассказ о сходке двух байби-ше, состоявшейся в юрте.

Разговор же Такежана с Исхаком, происшедший в только что поставленном уранхае, не касался раздела женщин-вдов, об этом братья еще ни разу не упомянули. Обсудили вопрос, как воздействовать на Абая: самим ли напрямик обратиться или послать к нему посредников из почтенных людей. И если Абай заявит, как в прошлый раз: «Решать будем все вместе», то так тому и быть. А пока нужно выбрать толковых, доброжелательных людей и через их посредничество начать первые шаги, первые согласования.

Итак, два брата решили направить к третьему, Абаю, своими посредниками Шубара и Ербола. Последний был самым близким Абаю человеком, к которому не прислушаться он просто не сможет. Шубар же был допущен к кругу Абая, но являлся близким человеком Такежана и Исхака. Договорившись, они послали гонцов за Ерболом и Шубаром, с приглашением в аул Исхака.

На другой день, сидя за дастарханом с Такежаном и Исхаком, Ербол и Шубар внимательно выслушали все, о чем их просили братья Кунанбаевы. Оба приглашенных отправиться посредниками к Абаю не отказались. Ербол подумал: «Абая не порадуют эти дела... еще одна рана для несчастного... Но как я могу отказаться от поручения его братьев? Возможно, я сумею в чем-то даже и защитить. чем-то помочь».

Прежде чем предстать перед Абаем, Ербол нашел нужным сначала зайти к Магашу в молодую юрту. Там находились братья - Акылбай и Магавья. Ербол сообщил им, с чем и от кого приехал к Абаю, и попросил братьев поддержать в этом тяжелом деле отца, присутствовать рядом с ним на переговорах. На что Акылбай сразу же стал отнекиваться, с присущей ему сдержанностью и кажущейся вялостью:

- Е, ни к чему это мне! Пожалуй, в этом деле Абай-ага сам лучше всех решит. Может, Магаш сможет ему чем помочь.

Огорченный за отца, Магавья воскликнул:

- Опять на голову агатая сваливается новая напасть! Ну что у них за нетерпение, - затаскивать его на дележку имущества накануне поездки в Карамолу! Ведь там у него будет достаточно неприятностей.

Хотя Магаш высказался столь сочувственно к отцу, но сам тоже, как и Акылбай, не хотел вмешиваться в дела раздела наследства Оспана.

- Это касается старших. Нам ни к чему соваться в дележ скота, споры за раздел достояния, - сказал Магавья. - Пожалуй, меня и других из молодых лучше держать подальше от этих дел. Ербол-ага, взвалите груз вашего друга на свою спину! Будет там муторно и нехорошо, вопрос имущества - вопрос проклятый. Но вы, словно старый верблюд, знаете, как возить этот неприятный груз, а мы вам совсем никудышные помощники в этом деле, Ербол-ага!

В эти же дни молодежь собралась на сход акынов, проводила поэтические вечера. На них читались и обсуждались новые стихи, поэмы-дастаны.

Расставшись с Ерболом, Магавья и Акылбай присоединились к своим друзьям. В уранхае, где они собрались, шел громкий разговор, звучал молодой смех. В юрте царило веселое возбуждение.

Посредине в очаге ровным пламенем горел огонь. Варилось мясо. Легкое временное сооружение - уранхай, тем не менее, был богато обставлен. По всему кругу стены юрты были обвешены толстыми узорчатыми тускиизами, теплыми текеметами, шелковыми коврами. На пол были брошены, поверх кошм, подстилки из выделанных архарьих шкур, коврики-бостеки из белой мерлушки. В соответствии с временем года, молодые джигиты были одеты тепло, но не громоздко. На них были нарядные кафтаны-купи с подкладкой из шерсти верблюда, тонкие бешметы с подбоем из меха куницы, белки. Головы всех были под меховыми тымаками, ноги - в войлочных саптама.

Кроме молодых акынов абаевского круга в юрте находился гость - Федор Иванович Павлов, сидел рядом с Абишем. Павлов третьего дня неожиданно приехал из города, чем обрадовал всех, особенно молодежь, которая слышала много хорошего о нем от Абая и его сыновей.

Павлов так же, как и все присутствующие, был одет в меховую одежду, на нем был лисий тымак, сшитый по-тобыктински, на ногах - войлочные саптама, отделанные черным бархатом. Во все эти казахские наряды одели его уже в ауле.

За два дня пребывания здесь Абай и его друг Павлов переговорили о многом, уединяясь вдвоем. Абай узнал городские новости, об интересных людях, появившихся в Семипалатинске, расспросил о российских делах, о новых громких именах на российском общественном поприще. Подробно интересовался новыми поступлениями в Гоголевскую библиотеку Семипалатинска: о журналах, книгах, представляющих большую ценность.

Павлов повеселил Абая рассказами о семипалатинских хапугах и озверевших взяточниках, в духе Салтыкова-Щедрина. Затем подробно расспрашивал о положении новоявленных земледельцев в степи - оседлых жатаков. Также хотел узнать, какое количество бедных степняков Причингизья переезжает на жительство в города, находя там работу пропитания ради. Интересовало Павлова, много ли казахских детей обучается русской грамоте, есть ли к этому сдвиги в сознании их родителей.

Слушая друга, Абай проникался к нему чувством горячей благодарности за то, что Павлов расспрашивал о казахских делах глубоко заинтересованно, выказывая недюжинное понимание самых насущных проблем степной жизни - и с горячим желанием отдать все свои духовные силы и знания для их решений. В этих вопросах мысли и желания городского русского человека и Абая, жителя просторной Арки, совпадали и текли в едином русле...

Хорошо перебродивший кумыс успел уже возбудить и завести участников поэтического схода. По краю большого круглого стола сидели акыны Какитай, Мука, Дармен, Алмагам-бет и другие.

Сегодня на сходе присутствовал и Баймагамбет, доморощенный пересказчик «русских книг», услышанных от Абая, и просто талантливый рассказчик сказок и легенд. Этим летом Баймагамбет совершил большую поездку по степным аулам, дома вовсе не показывался, - и в родных краях появился только вчера.

Баймагамбет в тобыктинских аулах был всегда желанный, любимый гость всей детворы, женщин и самой широкой простонародной публики. Прекрасный сказочник, рассказчик «русских романов» и восточных повестей, «хикая», услышанных от Абая, Баймагамбет был нарасхват, и он мог жить хоть все лето, переходя из аула в аул, из дома в дом. В свой же собственный он частенько забывал возвращаться, не помня о том, что там его ждут дети и жена.

Абай за подобное легкомыслие поругивал его, однако и не только за это, - Абай, долго не видя возле себя верного нукера, спутника многих дорог его молодости, попросту скучал по Баймагамбету.

Когда в этот раз он пришел, чтобы отдать салем, то был встречен Абаем несколько иронически. Обросший полуседой-полурыжей бородою синеглазый Баймагамбет вошел в юрту и произнес положенные учтивые слова приветствия, Абай никак не ответил на это и только молча, с озорными искорками в глазах, уставился на Баймагамбета. Потом, совершенно неожиданно, Абай громко, раскатисто засмеялся.

- Е! Почему вы смеетесь, ага? Почему? - спросил Байма-гамбет, растерявшись.

Айгерим передавала чай в пиалах. Ее служанка и наперсница Злиха, рослая, красивая женщина, сидела у самовара и разливала. В доме кроме них никого не было. Видимо, поэтому Абай позволил себе атаковать Баймагамбета без всякой пощады.

- Бака, послушай меня, айналайын! Вот, совсем недавно, как-то я подхожу к твоему дому и слышу голос Каракатын. Сидит она у порога и поет песенку... Она у тебя настоящий акын, оказывается! Ты только послушай! Неплохой скорбный плач у нее получился.

Меня мой родимый хвалил, баловал, Да взял меня в жены обманщик-бахвал, Когда порешил он очаг мой покинуть, Зачем он желанной меня называл?

И бросил он, рыжий бродяга, семью, Омыла слезами я долю свою.

Грешно, говорят, не оплакивать мертвых...

Вот так голосила Каракатын, словно по покойнику, жалуясь на твое бродяжничество! - завершил Абай, прочитав вслух ее стихотворение.

При этих словах Баймагамбет насупился, рыжие волосы его бороды встали торчком. Глянув на него, Айгерим и Злиха звонко расхохотались, потом служанка, отвернувшись к двери, подавила свой смех, но крутые плечи ее неуемно вздрагивали. Абай тоже трясся всем своим дородным телом, смеясь, но смеялся он так, как смеется старший брат над озорством маленького младшего брата.

- Е! Не пойму я, что тут происходит? Астапыралла! И бабы надо мной смеются? - с преувеличенным возмущением воскликнул Баймагамбет. - Недаром говорится: «У тех, что носят борик, у всех единая честь». Неужели мне надо было ожидать, что бабы станут на моей стороне? Да ни за что на свете!

В ответ Абай выдал только что сочиненное шутливое четверостишие:

- Что тебе шариат? Смелей!

Порадей о судьбе своей!

Каракатын, спал ли муж твой дома

Хоть одну из летних ночей? -

Так бы я должен был ответить твоей жене, Баке, услышав ее плач, - сказал Абай. - А что ты сам думаешь?

- Е, что мне думать! Тут сам первый эфенди Абай слово сказал в пользу Каракатын, мне-то зачем думать! - ответил Баймагамбет.

Выпив всего одну пиалу чая, он перевернул посуду вверх дном и выскочил из юрты, явно обидевшись на Абая.

После этого он и пришел на поэтическую сходку к молодым акынам с намерением уговорить кого-нибудь из них сочинить достойный ответ на едкие стихи Абая и Каракатын. Однако, из осторожности, он решил не торопиться с просьбою, присмотреться и не делать достоянием многих свое тайное намерение.

В этом молодежном уранхае самым старшим и наиболее опытным по всем вопросам жизни был гость из города, Павлов. Но он сидел со скромным видом, с растроганной улыбкой на устах, с удовольствием наблюдая за всем, что происходило вокруг него. Человек с научными интересами, Павлов занимался сравнительной антропологией людей разных рас. И сейчас, оказавшись в самой что ни на есть подлинной казахской среде, Павлов с огромным интересом подмечал, какое же разнообразие этнических типов наблюдается в среде этого народа. В отличие от рыжебородого синеглазого Байма-гамбета, Акылбай, старший сын Абая, был совершенно другого типа: с удлиненной головой, большим прямым носом, с темными бараньими глазами, с темной жидкой бородой, плоско ниспадающей с подбородка. И представителем совсем другого народа казался молодой Какитай, племянник того же Абая: круглолицый, скуластый, небольшой и подвижный, слегка курносый, круглоглазый, смуглый, - очень миловидный молодой джигит. И совсем молоденькая девушка Паки-зат, бледнокожая, с тонким розовым румянцем, представляла совершенно иное, калмыцкого типа лицо.

Два джигита, Абдрахман и Магавья, из того же рода Кунанбаевых, казались представителями какой-то другой расы: оба высокие, изящные, белолицые, с узкими губами, с тонкими изогнутыми бровями, и оба почти безбородые.

А смуглый Дармен с густыми черными бровями, с черными большими глазами, с высоким прямым носом и щеткою коротко стриженных темных усов совершенно выглядел человеком кавказского типа.

Дармен как раз начал исполнять свою балладу, сопровождая мелодическую декламацию игрой на домбре, когда в уранхай вошли Акылбай с Магашем, стали быстро раздеваться и усаживаться на свободные места. Вслед за ними вошел Шубар, но проходить не стал, остановился у двери, даже камчу не отложил в сторону.

Красиво звучал голос юного жырау, поющего о том, что было известно и дорого всем присутствующим. На его плечи накинут чапан с толстыми бортами и бархатным воротником. На голове залихватски заломлен новый легкий лисий тымак.

Певец сидел, нависая над столом. Перед ним была раскрытая тетрадь с записями, он пел, заглядывая в нее.

...В покое дни бесплодны, песни спят, Но в скорбный час бегут за рядом ряд И мечут жемчуг мысли, будто волны, Слова, подобны молниям, блестят.

.Я видел смерти яростный оскал, Я боль и стоны прошлых дней собрал.

Зло раскрывать и обличить пороки Акын - учитель мой - мне завещал,

.Я видел муки дедов и отцов.

Минувшего я слышал властный зов. Я помню: бий не пожалел младенца, Угасшего под вечер средь холмов.

Я слышу плач влюбленных до сих пор, И до сих пор им вторит эхо гор.

В их ледяных объятиях прочел я Проклятие - и руки к ним простер.

Я помню бия-кабана, и вот

С тобой говорю, о мой народ!

Абай дал слову мощь, а песне - душу, И голос мой в тебе не пропадет.

Павлов попросил Абиша, чтобы он подробнее пересказал концовку дастана. Магаш, Какитай, Мука и Алмагамбет наперебой выражали свое восхищение. Послушав Абиша, Павлов присоединился к остальным.

Один Шубар, стоявший у выхода, не выразил никаких чувств восхищения. Наоборот, он остался суров с виду, похлопывая черенком плетки по ладони. Он не слышал дастана с самого начала, - но ему было достаточно и того, что он услышал. Показывая плеткой на Дармена, затем тыча ею в тетрадь, лежавшую на столе перед акыном, Шубар заговорил холодно, неприязненным осуждающим тоном.

- Это не искусство, а ядовитая отрава. Жестокий Бий-Кабан, о котором говорится в дастане, - ведь это святой ару-ах целого племени, глубоко почитаемый народом и в наши дни. Куда тебя заносит, Дармен? На что ты замахиваешься? Хочешь, чтобы содрогнулись сердца старых людей и чтобы в страхе согнулись совсем молодые, наша юная поросль? Абая-ага называешь своим учителем... Но ты понимаешь, что этой поэмой своей ты наносишь нашему Абаю непоправимый вред? Найдутся многие, - враги, недовольные его записанными «Словами назиданий», которые прямо обвинят агая в том, что это он надоумил тебя написать такую пакость. Нигде не надо читать подобный дастан, вот что я скажу!

Из всех присутствующих в уранхае акынов круга Абая Шу-бар самый старший, он уже был широко известен в народе, побывал во власти, в племенных делах слыл самым деловитым и расторопным. И в первую минуту не нашлось никого, кто мог бы возразить Шубару.

Но не стал отмалчиваться Абдрахман, который был совершенно не согласен с Шубаром. С досадою взглянув на него, Абиш резко возразил:

- Шубар-ага, ваши слова достаточно сердиты и жестоки. Хотелось бы мне знать, что так сильно задело вас за душу?

Шубар тотчас ответил:

- Да, задело меня, поэтому я и говорю сердито. В ваших стихах и дастанах сегодня поносите вы почтенных биев, а завтра начнете поносить ханов и султанов, потом и вовсе поднимете руку на святые устои ислама! И все это с присловьем: «Русское лучше! Русское истинно!», «Святая Мекка переместилась к русским!», «Все хорошее - у русских!». Ну и куда мы ведем свою молодежь? Во что превратим наш исконный степной аул, стоящий на просторах Арки уже тысячелетия? Вы хотите погубить душу нации - наш аул?

Он выкрикнул это с большим чувством, - давно уже все это накипело у него на сердце.

Абишу было ясно, что обвинения Шубара направлены не на юного Дармена, а на самого Абая. И в душе Абиша вспыхнуло гневное пламя возмущения и протеста.

- Вот как! Восславляя древний аул Арки, вы наш аул, аул Абая, - считаете заблудшим аулом! - воскликнул он. - Вы считаете, что мы утеряли направление Мекки, что наш аул потерялся между исламом и русскими. А вам не кажется, что только наш аул сейчас знает, где находится для казахов их подлинная Мекка и священный Кааба? Вы хотите отпугнуть нас от русских... А сами что делаете? Вы ползаете перед ними, перед Никифоровым, Казанцевым, перед губернатором - чтобы только получить из их рук любую власть - и попользоваться ею ради своей выгоды.

- Нет! Власти мы хотим, чтобы просто выжить под русскими! Чтобы народ защитить!

- А кто вам угрожает? Таким, как вы, ничто не угрожает. А вот вы, властители в степных волостях, - вы-то и угрожаете существованию своего народа. Становитесь бедой для них!

- Омай! О чем ты говоришь?

- О том, что слышите! Ни у Оразбая, ни у Такежана еще и в мыслях не было - обвинять аул Абая столь коварно, клеветать на него так гнусно! - крикнул Абдрахман, побледнев от ярости.

- Е! Какая клевета? А ты разве сам - не орыс, не русак? Ты сам-то куда идешь?

Сказав это, Шубар не стал спорить дальше, спохватившись, что его слова могут дойти до Абая-ага. И, вспомнив поручение Такежана, с которым тот направил его сюда, Шубар быстро повернулся и покинул юрту. Оставшиеся в уранхае джигиты и к словам, и к уходу Шубара отнеслись вполне спокойно.

Абиш только сейчас завершал устный перевод поэмы Дар-мена для Павлова. Тот выслушал с видом глубокого удовлетворения и, повернувшись к молодому акыну, взял его руку обеими своими руками, стал трясти ее и растроганно приговаривать:

- Джаксы, Дармен! Джигит, хороший акын! Молодец! - далее он говорил Абишу уже на чистом русском языке. - Именно так и должна звучать истинная поэзия! Смело, свободно, бесстрашно и правдиво!

У Дармена, которому Абиш перевел слова Павлова, вспыхнули глаза, молодое, красивое лицо просияло. Павлов добавил к сказанному:

- Дармен, Магаш, вам надо подумать и о том, чтобы писать песни и поэмы о делах сегодняшних, о событиях, происходящих вокруг вас. Например, - чем история Базаралы не тема для поэмы? Его прошлые подвиги, его борьба за жатаков...

- А ведь я прямой потомок Кодара! - воскликнул Дармен, горячо воспринявший слова Павлова. - Разве не будет правильным - именно мне воспеть гнев народа по невинно убитому батыру? Его ведь казнил Кунанбай.

Глаза Дармена горели все ярче, в них зрела великая решимость. Абиш, Магавья, Какитай - старшие друзья его с глубоким пониманием и с любовью смотрели на него.

Но с особенной теплотой и глубоким чувством благодарности смотрел на Дармена Абдрахман. Ведь именно этот с порывистой, нежной душою юноша пришел к нему на помощь и спас его счастье, когда Абиш был готов навсегда отказаться от него. Совсем недавно, сразу же после поминок по Оспану, Акылбай, Кокпай и Дармен съездили в ногайский аул и славно, вполне успешно, провели все переговоры по сватовству Абдрахмана. Молодые сваты, в качестве свидетельства ее чувств, привезли жениху письмо от невесты. Это послание нежной души и целомудренной страсти было написано красивым, возвышенным слогом, словно песня, вылетевшая из самой глубины любящего сердца...

Памятуя недавние слова о том, что поэту надо писать и «о делах сегодняшних», Магавья стал рассказывать друзьям о начавшейся в аулах Кунанбая борьбе за наследство Оспана, о чем поведал Ербол-ага ему и Акылбаю. Рассказал Магаш и о том, что в эту борьбу и в интриги семьи рьяно вступили байбише Каражан и Манике.

- Спроси, Абижан, что думает по этому поводу Федор Иванович? - обратился Магавья к брату. - Представляют ли подобные дела интерес для поэзии?

Абиш, прекрасно владевший русской речью, стал живо, в подробностях рассказывать Павлову о сложившихся после смерти Оспана внутрисемейных обстоятельствах - в связи с древними степными законами аменгерства. Павлов слушал с живейшим интересом.

- Любопытно все складывается, весьма любопытно! - воскликнул он. - Вы как-то говорили мне: история степной жизни течет медленно, она почти не меняется. Но разве это так, Абдрахман Ибрагимович? Смотрите: разве осмелилась бы, еще во времена Кунанбая, какая-нибудь байбише вмешаться в семейную политику? Ну а в сегодняшней ситуации, как я понимаю, первейшая роль в этой политике принадлежит именно двум байбише! Конечно, все это происходит на приниженном обывательском уровне, в соответствии с умственным уровнем наших байбише, но сам факт говорит о многом! Ведь таких проявлений не было и не могло быть на протяжении многих эпох в Азии. Не напоминает ли это, - в смехотворном виде, правда, - смену династий в некоем великом ханстве, после которой большое государство распадается на ряд мелких? Но как бы там ни было, я считаю, что про интриги двух главных байбише написать стоит, пусть не драму или трагедию, но хлесткую комедию - вполне! Ох, до чего же в вашем казахском обществе пригодился бы сейчас собственный Салтыков-Щедрин! Сколько великолепных образов для его сатиры!

Абиш перевел слова Павлова для своих друзей. Его с интересом выслушали, затем, переговорив меж собой, молодые акыны попросили Абиша рассказать гостю из города, что в среде казахов бытует немало самых остроумных и едких сатир на смешные и нелепые стороны их жизни. Какитай попросил передать, что осмеяние смешного стало для них истинным и почитаемым искусством.

Высказался и Акылбай, не часто вступающий в общий разговор, но всегда внимательно следящий за его общим ходом и знающий всю подоплеку.

- Е! Известно ли вам, что подстрекает этих двух байбише не кто иной, как сын Каражан, наш двоюродный брат Азим-бай?

- Омай, да это же известный подстрекатель!

- Не спит, не ест - только и думает, кого бы с кем стравить!

- Е! А знаете ли вы, кто его наставник в этом ремесле? Не знаете? Да это же сам Калдыбай.

- Кто таков? - спросил Абиш.

- Калдыбай - это Калдыбай! - ответил Какитай, улыбаясь, и продолжил. - Со стороны посмотреть на него - это тихоня, кроткий и смирный человек. Сидит себе в своей юрте, пьет чай с гостем из соседнего аула. А гость этот был безрассудный и дерзкий джигит, самого высокого мнения о своей силе и храбрости, то и дело вступавший в драки с кем попало. В это время Калдыбай слышит голос другого джигита, своего аулчанина, который подходит к его дому. И Калдыбай, сидевший до этого молча, попивая чай, вдруг поднимает голову - и в тот миг, когда сосед входит в юрту, громко кричит жене, словно бы сильно перепугавшись... сначала выкрикивает всего одну фразу, которую должны были услышать оба гостя:

- Апырай! Гляди, баба, как бы они не сцепились! Ведь это же враги, терпеть друг друга не могут!

Сидевший гость грозно бросает входящему:

- Эй, ты! Как смеешь войти туда, где я нахожусь?

А входящий был таким же бузотером и грубияном, как и сидящий гость. Он так и взвился с ходу:

- Е, тещу твою... отца твоего! С чего ты взял, что я не должен заходить? Знать тебя не знаю.

Тогда Калдыбай второй раз открывает рот и произносит:

- О, Алла. Говорил я тебе, баба, - сейчас эти двое драться начнут!..

Только успел сказать это, как двое джигитов кидаются друг на друга, словно бараны. И Калдыбай кричит третий раз:

- Жена, пай-пай! Скорее убирай чай-посуду, они же все разнесут! Ни за что не остановятся! Ведь оба неудержимые! Сама уходи, баба, из дома, скорее беги к длинноногому Мусе! Пусть придет и разнимет джигитов, мне их не разнять, здоровье не то! Скорее беги, баба, они же будут драться насмерть, никто первым не уступит!

Жена Калдыбая побежала за длинноногим Мусой, а Кал-дыбай спокойненько уселся в сторонке и стал наблюдать за дракой. Юрта Мусы находилась на расстоянии полуверсты.

Два джигита усердно работали кулаками. Первым, стало быть, никто из них уступать не желал. Иногда, правда, выбившись из сил, оба топтались друг перед другом, уже не обмениваясь ударами, выпучив налитые кровью глаза. Слегка передохнув, снова принимались махать кулаками. К тому моменту, когда, наконец, прибежал длинноногий Муса, чтобы разнять их, - оба стояли посреди юрты, надсадно хрипя, совершенно обессилев, держа друг друга за грудки.

И только стоило Мусе, перешагнув порог, крикнуть, согласно старинному обычаю, «Араша!» - призывая прекратить бой, как оба драчуна выпустили друг друга и с великим облегчением, радуясь избавлению, без сил пали на войлочный пол.

Впервые услышавший эту степную историйку, Абдрахман то и дело заходился смехом, и по окончании ее живо пересказал Павлову по-русски. Федор Иванович тоже посмеялся.

- Мистификатор! Ловкий мистификатор! - говорил он, смеясь и покачивая головой.

Вскоре присутствовавшие в уранхае заговорили о новых сочинениях акынов. Обсудили дастан Кокпая об Аблае. Затем перешли на поэму «Зулусы», которую уже давно сочинял многомудрый Акылбай. Поговорили о «Мегат и Касым», дастане, который задумал писать Магавья.

А в это время одинокий Абай сидел в своей юрте, испытывая мучительные терзания в душе из-за новых свалившихся на него напастей. Их донес до него Шубар.

Слушая усердного посланника Такежана, Абай тяжелым взглядом смотрел на Шубара. Затем спросил:

- Ясно, что они могли понимать дело только так. Ну а ты как думаешь, дорогой?

Шубар хорошо знал нетерпимость Абая ко всякой скользкой велеречивости, - расправа и разоблачение лжи могли наступить незамедлительно. Помня об этом, Шубар постарался открыто выразить свои соображения.

- Ага, эти разговоры начались ведь сразу после поминок Оспана. Вы все спешили, и годовщину провели до срока. Эти разговоры обязательно должны были начаться - и вот они и начались... На три месяца раньше. Я думаю, тянуть с этим дальше не стоит.

Шубару показалось, что и Абай склонен считать так же.

- Ну раз так, то передай им. Пусть решают вдвоем, как они захотят. Всему, что решат они вдвоем, мне возражать будет неуместно. Пусть начинают разговор! - сказав это, Абай замолчал.

Острая жалость к ушедшему брату, покойному великану Оспану, захлестнула сердце Абая. Не успел еще остыть его след на земле, как принялись раздирать его имущество, делить его земные привязанности, рассекать его честь. Это выглядело отвратительно.

Говоря откровенно, Такежан и Исхак, из одного и того же гнезда Кунанбая, что и Абай с Оспаном, были для них совершенно чужими людьми... Теперь нет Оспана. И что же? Они вспомнили о своем родстве и рвутся к его наследству, с холодным расчетом желая разделить его, каждый в свою пользу. С ними вместе и этот Шубар, сидящий перед ним. Абай вновь сурово уставился на него.

Среди родных и сородичей Абай чувствовал себя чужим, одиноким. Однако это его одиночество среди своих ничем не отличалось от чувства великого одиночества перед косностью всей окружающей жизни уходящей Арки. И осознав это, Абай смог быстро стряхнуть с себя навалившуюся на него новую тоску, и ясность мысли вернулась к нему.

- Значит так, родной! Передай им мое условие, - разговаривать будем только с глазу на глаз. Присутствуете и ты, и они оба, сначала и до конца разговора. Пусть присутствуют еще Смагул и Шаке, они тоже родственники Оспана и его наследники. - Так закончил Абай, уже спокойно глядя на Шубара.

В этот же день еще до вечера в ауле Оспана собрались все родственники. На семейном сходе Абай вел себя перед Такежаном и Исхаком отнюдь не столь напористо и решительно, как на жатакском противостоянии. Здесь Абай, когда братья многословно распинались о справедливости и законности при разделе скота, предпочел молчать. И в дальнейших разговорах, преследующих целью раздел имущества покойного брата, Абай оставался сдержанным и немногословным.

В начале схода первым говорил Такежан. Говорил многословно, пространно, мол, «живые должны жить», «мертвым это не надо, - а живым надо думать о хлебе насущном», долго распространялся о том, что по адату делить имущество умершего должно между его оставшимися живыми братьями, рожденными от одной матери. Давал понять, что тут нужно проявление доброго согласия между братьями, а оно есть между ним и Исхаком. Но так как Абай до сих пор не высказывался по этому поводу, хотелось бы послушать его.

Абай сразу предупредил всех: через неделю ему надо быть на Большом съезде в Карамоле, все вопросы по дележу наследства надо решить до его отъезда. А добираться в Карамолу надо два-три дня. «На наши переговоры остаются четыре-пять дней. Вполне можно успеть за это время, если говорить по делу и не очень долго».

Но от него ждали в первую очередь ответа на вопрос, как поделить главное наследное имущество - скот. Абай спокойно ответил Такежану:

- Я согласен на дележ. Как делить? Решай сам. Дели только все: и скот, и зимники, стоянки и пастбища, домашние вещи и всю ценную утварь.

В первый день родственники занялись подсчетом живого имущества: овец, лошадей, верблюдов, оставшихся в наследство от Оспана.

Три жены его владели - каждая своим зимовьем. Большой дом, поместье Еркежан, находилось в Жидебае. В Мусакуле, удаленном версты на четыре к востоку, находилось зимовье Зейнеп. В свое время Такежан, построив себе зимовье на Чингизе, передал Мусакул Оспану. В третьем зимовье, находившемся на западе, в урочище Барак, поселилась младшая жена Оспана - Торимбала. Это зимовье тоже располагалось недалеко - всего на одном дневном перегоне ягнят.

Наконец, было взято на учет все: зимники, весенние и осенние степные пастбища, нагорные джайлау - со всеми колодцами, источниками, реками и озерами, заповедными сенокосными угодьями.

Когда решения первого дня дошли до ушей Каражан и Ма-нике, то обе байбише были весьма удивлены. «Как? Абай так и сказал, мол, пусть будет дележ, и Такежану передал, как самому старшему, право повелевать всем? Мыслимо ли это?»

«Искренен ли наш Абай, - или здесь какая-нибудь его хитроумная уловка? - мучились догадкой старшие абысын, Ка-ражан и Манике. - Поживем, увидим... Во всяком случае, если Абай развязал руки Такежану, пусть завтра же ахкем Такежан начнет раздел скота и пусть возьмет себе самую большую долю, зачем стесняться? Ежели они втроем решили, что самый старший брат должен править, то пусть крепче держит вожжи в руках!»

При следующем утреннем разговоре Такежан, волнуясь, объявил, что он, как старший, должен получить самую крупную долю наследства. Абай не воспротивился этому.

Затем обсудили, какие весенние и осенние пастбища, какие нагорные джайлау должны отойти Такежану, какие - Исхаку. Спросили, наконец, у Абая, не возражает ли он, и какие земли хотел бы получить? На что Абай ответил:

- Пока что я не собираюсь брать свою долю наследства Оспана - ни скотом, ни землями. Большой дом - это очаг нашего отца, нашей матери. Его надо сохранить, не разоряя. Я допускаю, что наследие может быть разделено, и каждому пусть будет определена его доля. От своей доли я тоже не отказываюсь. Но забирать ее теперь я не буду, пусть останется она пока в сохраненном Большом доме. А вы берите себе все, что хотите, и тут можете не оглядываться на меня. Однако родовое гнездо должно быть сохранено.

На том и разошлись в этот день, не приняв окончательного решения. Но у себя дома Такежан получил от Азимбая следующий совет:

- Отец, если Абай настаивает на своем, то так и скажите ему: добро, тогда я сам въеду в Большой дом. Хотя, если вы не решите, как вам поступить с Еркежан, ваши слова ничего не будут стоить. - Коварный Азимбай настолько осмелел, что позволил себе открыто вмешиваться в щекотливые дела родителей, давая им свои предерзкие советы.

И на третий день переговоров Такежан вышел на полную откровенность:

- Абай, Исхак, если вы и впрямь признаете мое старшинство, то выскажу вам вот какое свое мнение. Главным при разделении остаются зимовья. А в них у своих очагов сидят вдовы. После Оспана осталось три вдовы. И нас, аменгеров, три. И пока не решится вопрос, кто из нас кого возьмет, дело не сдвинется с места. Пожалуй, поговорим теперь об этих вдовах!

Исхак заранее был того же мнения. Абай тоже не сказал слов возражения. Даже молвил с еле заметной улыбкой:

- Говорите. Назовите каждый, кого выбираете.

Такежан мешкать не стал: сразу же назвал имя Еркежан.

Шубар наблюдал за всем этим, думая лишь об одном: «Что же Абай? Чего он хочет?» Были в недоумении и Ербол, и другие. Но Абай и на этот раз их всех озадачил: «Ты старший. Право первого выбора за тобой», - сразу подтвердил свое согласие.

На том дело с вдовами было решено. Так как Еркежан была старшей женой Оспана, то вопрос о наследовании главной доли наследства Такежаном необходимо было обсудить с нею. Шубару и Ерболу было поручено сходить к ней на переговоры.

Но тут неожиданно вмешался молодой Шаке, до сих пор присутствовавший на совете родственников лишь как молчаливый слушатель.

- Омай, почему надо разговаривать с одной только Ер-кежан? Разве нет еще и двух других вдов? Они не должны остаться в стороне!

- Ту-у! Нечего разговаривать со всеми тремя бабами! Мужчины могут решить все и без них! - сердито вскричал Исхак, никак не ожидавший столь неуместного выступления от молодого Шаке.

Но тот не сдавался:

- Не говорите так, Исхак-ага! Они же не совсем посторонние люди! Вы хотите делить их, как нечаянно свалившуюся на вас охотничью удачу. Разве они не люди, - каждая со своими желаниями и своей волей? Да и по возрасту они - не девушки на выданье, которым по семнадцать лет.

Шаке был одним из тех близких родственников Абая, для которых прославленный акын был человеком, достойным всяческого уважения. Два дня он молчаливо присутствовал на семейном сходе, на третий день почувствовал, что пришла пора и ему вмешаться. Доводы его были просты, понятны и убедительны настолько, что все - и даже Такежан, Исхак, Шу-бар - почувствовали себя смущенными и ничего не могли ему возразить.

Ербол подумал, взглянув на Абая, что эти слова могли бы прозвучать из его собственных уст, и поэтому смело поддержал Шаке:

- Барекельди! Правду говорит Шаке. Эти женщины всем нам известны как самые добрые невестки под этим шаныра-ком! О них можно сказать только все самое хорошее! Поэтому долг всех нас, сидящих здесь, поговорить с ними самым достойным образом. Решать дело надо только так!

Такежан посмотрел на Абая.

- А ты что скажешь?

- Скажу только одно: я против всякого насилия. Такежан, какое бы вы ни приняли решение, ты не можешь сделать это против их воли.

- Пусть так все и будет, - согласился Такежан. - Шубар, Ербол, ступайте к женщинам и передайте им наш разговор. Только обязательно доведите до них одно: этого требует путь шариата. Муж умер, аменгеры живы, и по адату должно быть так, чтобы вдовы выходили замуж за них... Первым делом, пусть каждая ясно выскажет свое согласие. Может статься, что они будут отнекиваться, кивая друг на друга, не желая первой высказать свое согласие. И здесь, я думаю, надо начинать с Торимбалы, она самая младшая, пусть выскажется первою и подает пример.

Шубар и Ербол отправились к вдовам. Но самая первая же из них, младшая токал Торимбала, озадачила посланцев от аменгеров. Она и слушать не захотела о том, чтобы ей первой решать и выбирать нового мужа. «Я младшая! Не желаю выскакивать наперед Зейнеп и Еркежан! Дам свой ответ только после них! А пока - и не заставляйте меня!»

После такого разговора пришли джигиты к Зейнеп. Учитывая первую неудачу, Шубар начал издалека, говорил пространно и внушительно, взывая к ее разуму, напоминая о древнем обычае аменгерства, льстя ее женскому самолюбию, говоря, что она является решающей фигурой в наступивших делах.

Но, слушая велеречивого Шубара, сидя к нему вполоборота, Зейнеп вдруг повернула к джигитам свое свежее, красивое личико и, не мигая, уставилась на них самым загадочным образом. «Е, а у нее такой вид, как будто она уже слышала все это! Может быть, за эти дни бабы собирались вместе и переговорили обо всем между собой? Если так, то она должна ответить, как Торимбала, и отослать нас к Еркежан!»

Но вот Зейнеп заговорила, - и опять у послов все не сошлось в голове. Она не стала отнекиваться, как младшая то-кал, отнюдь не отослала их к старшей жене...

Зейнеп искренне оплакивала весь год смерть мужа. Слушая ее плачи и причитания, молившиеся в траурном доме поговаривали: «Надо же! Как печалится Зейнеп!», «Скорбь в душе, слезы в глазах, слова печали на устах! Воистину являет преданность памяти усопшему супругу!», «Каждый уходит из этой жизни с несбывшимися мечтами. Но разве можно считать несчастным человека, которого так оплакивают после смерти, как это делает несравненная Зейнеп?». Она была против того, чтобы поминки по Оспану были справлены раньше годового срока. Не один раз и не два, но трижды на дню она пела свои все новые и новые плачи, удивляя всех и захватывая силою своей печали.

И вот, надо же! Сейчас Зейнеп насмерть удивляет джигитов-посланцев! Не успели они изложить ей все свои неотвратимые доводы, как вдова быстренько, не раздумывая, отвечает им: «Не стану унижать законы предков ослушанием. Мои родичи! Пусть все будет по-вашему. Я согласна. Буду послушна во всем, слова данного не нарушу».

Шубар чуть не поперхнулся от неожиданности. И озорные, игривые мысли полезли ему в голову. «О, Кудай... Кудай! Что за чудное создание, эта вдова!»

Зейнеп еще сказала и такое, чего не ожидали аменгерские посланцы.

- Догадываюсь, с какими разговорами вы явитесь завтра, родственники. Будете спрашивать: «За кого ты выйдешь?» Вам я отвечу уже сегодня, заранее: за того, за кого угодно будет вам. Нас осталось три вдовы. Аменгеров тоже трое. Все они еще не стары, хотя и не очень молоды. А вдовы - тоже не цветущие розы, но еще достаточно свежи. Так что мне все равно, кого выберете - воля ваша.

Слушая ее, Шубар лукаво улыбался в усы. «Думали, артачиться будет, а она, видишь ли, наоборот, сама просится: возьми!» Но спохватившись, что Зейнеп заметит его насмешливое выражение, Шубар согнал улыбку с лица и степенно молвил:

- Айналайын, женеше, хвала вашему разуму! Как хорошо, что не стали ломаться, отказываться, а ответили сразу согласием!

Отъехав на приличное расстояние от аула Зейнеп, джигиты развеселились, ведя меж собой такой разговор:

- Ты гляди, как она сразу поддалась, затрусила передо мной, виляя бедрами! Не успел и слова сказать, как стала теребить меня: мол, давай скорее будущего мужа! Веди его поскорее сюда!

- Е, и вправду. решительная она.

- Я же вам говорю: забежала на холм и завиляла задницей перед аменгерами. Ну и лиса, настоящая лиса! Видел я таких на охоте.

У Еркежан разговор состоялся не менее неожиданный. Серьезная, сдержанная женщина, она приняла салем посланцев аменгеров весьма холодно.

Шубар и перед Еркежан принялся являть свое красноречие, напомнил о шариате, о старинном обычае аменгерства, - и вдруг она, совершенно неожиданно для него, отвернулась и заплакала, лия крупные слезы.

- Деверь мой, я давно поняла, к чему ты клонишь! - сказала она, горестно покачивая головой. - Можешь дальше не разливаться скользким маслом! Все равно не смажешь кровавые струпья на моем сердце! - Сказав это, Еркежан упала лицом в подушку, лежавшую рядом с ней, и громко зарыдала.

Речь посла от аменгеров, краснобая Шубара, была решительно прервана - и надолго. Нескоро Еркежан пришла в себя, утерла платочком глаза и осевшим от слез голосом молвила:

- Я не искала и не стану искать другого мужа. С того дня, как угас кенже³¹, я дала слово, что останусь верна ему. У нас с ним есть наши дети, которых мы лелеяли и растили с самой колыбели, - Аубакир и Пакизат. И я вам не бездетная баба, сидящая на краешке тора. Дала себе клятву: в оставшейся жизни буду верной хранительницей очага Оспана, подавлю все другие желания в себе. И не говори больше ужасных, отвратительных слов. Мои же слова передай тем, кто послал тебя: пусть даже выволокут меня из Большого дома, я ни за кого из них не выйду замуж. Будут меня неволить, - я объявлю этот дом священным очагом их матери, своей покойной свекрови Улжан, пусть тогда попробуют тронуть меня! Буду сидеть здесь, не шелохнувшись... посмотрю, что они посмеют сделать со мной.

Шубар так и не осмелился больше вымолвить ни слова. Джигиты вынуждены были уйти. В последний миг она сказала им вслед: чтобы больше не смели приходить к ней с подобными разговорами.

Уехав из Жидебая, посредники вновь заехали в Барак к То-римбале. Ничего не рассказав ей о разговоре с Еркежан, лукавый Шубар поведал молодой вдове лишь о встрече с Зей-неп и о согласии выйти за любого из аменгеров, по их выбору. Торимбала была молода и неопытна, она поверила Шубару и уступила перед его настойчивостью. Дала согласие на тех же условиях, что и Зейнеп.

Ответ вдов сильно озадачил Такежана, Азимбая, Исхака. Все их расчеты ломала одна Еркежан. Подозрительный Таке-жан стал все чаще посматривать на Абая. Наконец он напрямик спросил у него:

- Е, мы договорились поделить вдов. Я дал согласие, Исхак готов взять жену. Родные все знают. Ну а ты, Абай, почему молчишь? Скажи нам, кого из них хочешь взять.

Абай не заставил ждать с ответом. Спокойно глядя Такежа-ну в глаза, сказал:

- Ни выбирать, ни оспаривать я не собираюсь. Разве я говорил, что хочу взять в жены вдову? И вот тебе ответ: никого не возьму.

- Е! Зачем ты так?

- Что это за ответ?

Загудели голоса, вслед за словами Абая. Такежан, Исхак, а также и Шубар, Смагул, Шаке - все были в великом недоумении.

Абай звонко, молодо расхохотался.

- Я хотел послушать, как будете делить доли. А вы подумали, что я сюда за бабой пришел? - с откровенной насмешкой произнес Абай.

- Прекрати свои шутки! Почему ты должен остаться в стороне, если мы согласны взять их в жены? Мы аменгеры, и это наш долг! Не смей больше повторять: «никого не возьму!»

Такежан говорил в нравоучительном тоне, как старший младшему. Абай снова рассмеялся.

- Барекельди! Ты, как вижу, собрался женить меня насильно?

- Если хочешь следовать путями предков, то отбрось всякое «насильно», «не по своей воле»! Обычаи надо исполнять! Отеческие устои поддерживать!

- Обычаи со временем меняются, устои расшатываются. Если бы ты придерживался одних лишь старинных законов и древних устоев, то давно бы захлебнулся кровью. Кровью были политы наши старинные дороги! Слава Всевышнему, многие из них забыты, другие неузнаваемо изменились!..

- Е, коли ты так заговорил, то не о чем нам тут рассусоливать... Абай, остерегись произносить слова, разрушающие наше общее гнездо!

- Не собирался разрушать ничье гнездо. Сказал ты мне: явись, будем делить земли, я и пришел. Сказал: баб будем делить, я тебе не стал возражать, - выбирай, дели. Сказал: буду первым выбирать, по старшинству, - разве я хоть слово сказал поперек? Так чего же это я стал разрушителем отчего гнезда? Ведь я все сижу молча, рта почти не раскрываю!

- Ну если ты такой добрый, - то, будь здоров, возьми вдову в жены!

- Нет, жаным, нет! В этом не могу подчиниться тебе по доброй воле. Абай не овдовевшая баба, которую надо выпихнуть замуж и, хотя бы насильно, положить в чужую постель. Только подумай, о чем ты говоришь!

- Почему не возьмешь бабу? Не понимаю я.

- Не возьму и все.

- Ну почему? Не ты первый, не ты и последний, - кто берет вдову брата.

- Пусть я буду первым, кто не берет вдову в жены!

- Апырай, в чем причина?

- Причина в том, что у меня есть любимая жена. Мне на оставшуюся жизнь не надо другой души рядом с собою. Если вы хотите взять себе вдов - берите на здоровье, выберите каждый по своему вкусу. А меня оставьте в покое.

После этих слов в юрте повисла неловкая тишина. Но Та-кежан уже не мог уйти от разговора про вдов, и вскоре начал снова:

- Е, Абай не хочет, это его дело. Но давайте покончим с этой заботой с бабами! Исхак, что ты думаешь? - обратился Такежан к младшему брату.

Исхак, поддерживая Такежана, начал говорить о том, что он не верит в слова Еркежан - врет она, что не желает снова выходить замуж. Исхак с Такежаном, говоря по очереди, убеждали всех, что баба на то она и баба, чтобы отнекиваться и брыкаться. Еркежан надо попробовать уговорить, а если она не поддастся, то можно ведь и заставить, против ее воли выдать замуж. Не все женщины выказывают свое согласие с большой охотой, бывает и так, что дают согласие, но при этом непременно должны поплакать...

И вдруг снова против всех выступил молодой Шаке. Он был за то, чтобы Еркежан оставили в покое. Его поддержал Смагул, тоже молодой родственник:

- Нельзя так обойтись с Еркежан-апа. Она не такая, как все другие наши байбише.

Абай вслух не высказался, но всем было ясно, что он поддерживает молодых родственников. И Шубар, присмотревшись, послушав других, присоединился к мнению Смагула: Еркежан трогать нельзя. «Если раньше допускалось насильно выдавать невест и вдов за аменгеров, то это были совсем молоденькие келин. А Еркежан - хозяйка большого аула и главного очага, под шаныраком Улжан и Кунанбая. Разве можно такую женщину, мать двух воспитанных ею детей, достигшую почтенного возраста, приторочить к чужому седлу, как некую добычу?» - сказал Шубар.

Так и остались при разных мнениях - Такежан, Исхак заодно, остальные родственники - против них. Такежан сразу замкнулся, потемнел лицом, перестал что-либо говорить. Собрание не завершилось каким-либо решением. На том разошлись, закончив сегодняшний семейный сход.

Всю ночь между домами Такежана и Исхака сновали гонцы. Эти братья, вместе с ними Азимбай и Манике, проворачивали неотложный вопрос, - памятуя о том, что уже послезавтра Абай должен уехать на Большой сход в Карамолу.

На следующее утро плохо выспавшиеся родственники и наследники попили чай, и когда приехали к ним Шубар и Ер-бол, объявили им свое решение.

Такежан и Исхак решили вести переговоры через посредников. С Абаем они не хотели больше встречаться, потому что Абай своим умением говорить и, главное, силою своего авторитета способен был склонить родственников на свою сторону. С ним способнее всего вести схватку издалека, через посредников. Так было безопаснее - уберечься от какой-нибудь неожиданной подножки Абая. Братья все свои пожелания изложили перед посредниками, Ерболом и Шубаром, и тотчас отправили их к Абаю.

Когда они подошли к жели, садиться на коней, там застали Азимбая, который тоже вроде бы собрался куда-то уезжать. Рядом с ним был молодой джигит, нукер, подводивший хозяину коня.

Шубар спросил у Азимбая:

- Куда собрался?

- Е, поеду к Демеу. После того, как мы стали приятелями, он обещал найти для меня хорошего беркута. Вчера передал мне салем и послание: «Беркут есть. Приезжай за ним». Вот и поеду.

Демеу был сыном Оразбая, непримиримого врага Абая, и небрежное сообщение Азимбая, произнесенное нарочито в присутствии Ербола, означало многое. Тот должен был обязательно передать Абаю о сем разговоре, а Абай должен был сообразить: если он не поддержит Такежана во всех его притязаниях на вдов и наследство, тот открыто перейдет в стан Оразбая.

Шубар, прекрасно понимавший Азимбая, осторожно намекнул ему:

- Омай, стоит ли торопиться? Узнаешь, как все решится в Большом ауле, потом поедешь за беркутом.

Но Азимбай ничего не ответил ему, сел на коня и уехал.

- Вот обидчивый! Уехал, нагрузившись обидами! - промолвил Шубар, выразительно посмотрев на Ербола.

Шубар давал знать Ерболу, что надвигается новый момент для серьезных распрей между Абаем и его врагами.

Встретившись с Абаем, Ербол не стал долго скрывать от него, что увидел и услышал. Но счел не обязательным разъяснять другу подоплеку всего происшедшего. Ербол знал о тонкой проницательности и незаурядном уме Абая, который мог сделать самые правильные оценки и выводы обо всех происходящих вокруг событиях.

Услышав об отъезде Азимбая, Абай лишь молча кивнул головой и на минуту задумался. Потом вскинул голову и спокойно спросил у Шубара.

- Расскажи теперь, чего хочет Такежан.

Сход круга Такежана ставил перед Абаем два условия. Первое - Абай должен поговорить с Еркежан и уговорить ее выйти за Такежана. Второе - если Абай не сделает этого, то сход родственников решит силой подчинить Еркежан воле аменгеров, и Абай при этом должен стать на их стороне.

Абай отклонил оба эти требования. После чего между аулами Такежана и Абая вновь засновали посредники.

Абай твердо стоял на своем:

- Брать в жены Еркежан не собираюсь, пусть Такежан успокоится. Может брать ее сам, но не насильно. Иначе я буду против. Насилия не допущу. Посылай людей, уговори ее, потом бери. Я согласен только на это. И с этим больше мне не надоедайте, оставьте меня в покое!

На это в ответ высказался Такежан:

- Между сородичами назревает вражда. Род Кунанбая ожидают раздоры и смута. Виновниками этого считаю Абая и Еркежан. Какие бы беды ни обрушились на их головы, - пусть вину ищут в себе. Дай Бог нам как-нибудь еще увидеться в дальнейшем!

Совет родственников вокруг Такежана принял новое решение. «Если Еркежан не хочет выходить замуж, пусть она остается жить в Большой юрте. Но имущество должно быть достоянием всех детей Улжан и Кунанбая. Сейчас, когда вместе с Еркежан живут два внука Абая, мы не можем считать этот дом общим для всех, в нем властвует один лишь Абай. Пусть будет так, как хочет Еркежан, но детей она должна удалить из Большого дома. Пусть вернет Аубакира и Пакизат их отцу Акылбаю».

Абай пришел в ужас, услышав эти слова. Никто в ауле не считал двоих детей неродными Оспану и Еркежан - они воспитывали обоих с колыбели. Жестокость решения Такежана и его окружения поразила всех остальных родственников и соседей Большого дома.

Еркежан встретила это решение стойко, без слез. Она сказала: «Хотят, чтобы я покинула Большой дом. Хорошо, я уйду, поставлю отдельную юрту на краю аула и буду там жить, в сторонке. Я ведь была любимой женой Оспана, нашего кенже, пусть выделят мне кое-что из общего имущества. И пусть я покину этот шанырак, но душу покойного кенже я не оставлю, не покину наш аул. А двух своих сироток, взлелеянных нами, я также не оставлю. Возьму их с собой, когда буду уходить из этого дома».

Большой аул, все родичи были за Еркежан. Аменгеры ничего не добились. Их словам никто не внимал. Такежану и Исхаку не удалось провести разделение наследства Оспана. О женитьбе на вдовах они уже не заговаривали. И вот посредники доставили Абаю последнее их решение: «Пусть аул Оспана останется, как был. Еркежан пусть живет в Большом доме. Но нельзя допустить, чтобы Большим домом владели только потомки Абая. Пусть потомки двух его братьев тоже живут там, управляют хозяйством аула. Для этого Еркежан должна усыновить детей Исхака и Такежана».

Этому решению Абай уже не стал противиться. Легко согласилась на него и Еркежан. Но она попросила, чтобы в усыновление ей обязательно отдали Какитая, сына Исхака. У Та-кежана с Каражан единственным сыном был Азимбай, и его мать не пожелала отдавать.

Споры о дележе наследия были отложены на более поздний срок. Какитай в качестве «хозяйского ока» перешел жить приемным сыном в дом Оспана.

Абай собрался ехать в Карамолу на съезд и накануне вечером созвал у себя молодежь. Наконец вернулось к нему душевное равновесие. Четыре дня отвратительной семейной свары Абай хотел бы поскорее забыть, и он ни словом не обмолвился об этом с детьми и друзьями. Лишь коротко сказал:

- Такежан в союзе с Оразбаем. Наш спор о делении наследства обязательно отзовется там, в Карамоле...

Утром Абай выехал в сторону Карамолы.

В тот же день, отправившись из аула Такежана, поехал прямиком к Оразбаю и Азимбай.