Путь Абая. Книга III

5

Нынешняя зима, похоже, выдалась теплой, что радовало и людей, и скот. В середине декабря еще стояли ясные, безоблачные дни. Лишь рыхлые сугробы, редкими пятнами наметенные на джайлау, да легкий мороз указывали на то, что пора приступать к согыму.

Дело это аул Абая в Акшокы начал неспешно, без суеты. За последние три-четыре дня забили лошадей, яловых коров, баранов - все сплошь недойный, нестельный скот. Айгерим распорядилась засыпать зимним кормом клети, навесы, заездные постройки, что аульные и делали с утра до вечера. Кое-что тревожило ее, и Айгерим сказала об этом Злихе и Баймагамбету.

- Только бы гостей Бог не послал! - говорила она, смеясь. - Разве наш Абай-ага посмотрит, что всюду такой бедлам? Пусть даже сорок человек приедет, без дастархана не отпустит. А где мясо хранится, где его варят, - поди сейчас разбери!

Айгерим не в укор Абаю говорила, не просто тревожилась о гостях, которых, впрочем, пока и не было, а всего лишь хотела напомнить аульным о будущих днях, полных забот. Чтобы все ее помощники, джигиты да молодые келин, работали хорошо и споро.

Но, как чувствовала, будто как раз и накликала гостей на свою беду. Именно сегодня они и нагрянули - с низины, с гор, со всех сторон!

Приехал Акылбай из Байгабыла, захватив с собой еще и целую ватагу товарищей. Словно сговорившись с ними, приехали Уайс из кереев и Бейсембай из топаев, уже несколько лет как названные Абаем акынами. Все группы спешились почти в одно и то же время, около полудня, тотчас вкусили обеденной трапезы, попили дневного чая. На ночлег их определили в гостевых и соседских юртах и даже в одном очаге молодых.

- И зачем я только сказала, чтобы не было гостей! Вот и вышло все наоборот... - призналась Айгерим Злихе, все же радуясь тому, что в дом, хоть и нежданно, пришло большое веселье. - Теперь уж принимайте, как полагается! Скажите соседям, невесткам, да и тем, кто возле казана стоит, - пусть побольше кладут туда мяса. И обязательно напомните, чтоб хорошенько проваривали!

Айгерим хотела получше накормить гостей, ведь сегодня в Акшокы приехало немало джигитов, каждый со своими песнями, а что за песни на голодный желудок?

Она не знала, и Абай не сказал ей, что сегодняшняя встреча вынашивалась достаточно давно... Вернувшись из Кара-молы, Абай передал всем своим молодым друзьям-акынам, чтоб помнили советы Павлова, призывы Абиша, прозвучавшие нынешним летом. Собрав их вместе, Абай предложил всем выступить в большом поэтическом состязании. Поговорив с каждым, узнав его планы и увлечения, поставил задачи, достичь каковых можно было только упорным, ежедневным трудом. Тогда и срок наметил, именно эти дни: «Завершайте свои поэмы к нынешнему согыму и все приезжайте ко мне в Акшокы».

Весь день Абай не переставал беседовать с молодыми акынами. Удачно потрудившись, все они привезли с собой стихи и песни. Так, Магаш работал всю долгую осень и сочинил поэму, события которой разворачивались на берегах Нила. В этих искусно сплетенных строфах юный раб проучил могущественного фараона, и всем было ясно, что тут имеется в виду обыкновенный джигит, который попросту наказал богатого бая. Вот почему поэма эта заучивалась и пелась во всех окрестных аулах - Акшокы и Корык, Киндикти и Шолпан. Поэма Магаша, названная им «Медгат - Касым», была созвучна поэме «Енлик - Кебек» Дармена, родившейся раньше нее в Акшокы. Была у Дармена и еще одна поэма, никому не читанная. Он собирался представить ее в самом конце, когда Абай выслушает всех.

К вечеру гости должны были собраться у Абая и Айгерим. Кое-кто из акынов еще не приехал. Разбредясь по аулу, джигиты весь день читали друг другу свои стихи, затем выступали с ними перед Абаем. Иные поэмы, как «Енлик - Кебек», «Мед-гат - Касым», «Козы - Корпеш», Абай послушал во второй раз, но никому еще не высказал своего суждения.

В час вечерней трапезы прибыли новые гости - Базаралы и Кокпай. Приехали они по отдельности, но пришли вместе: неожиданно встретились у коновязи на окраине аула. Абай не смог скрыть свою радость от встречи с Базаралы...

На сей раз он приехал без приглашения друга, но вовсе не по каким-то важным делам: просто хотел побыть возле Абая. Узнал от Ербола, что Абай собирает акынов, и приехал послушать их.

Базаралы будто принес с собой некий веселый дух: дом сразу наполнился смехом и возбужденными голосами. Абай усадил его по правую сторону, повыше себя. Рядом стояла кровать, отделанная костью, на ней - горка подушек. Абай взял две верхних и собственноручно положил Базаралы, и еще распорядился, чтобы постелили ему толстое корпе. Все видели, какой почет оказывает ему Абай, к тому же Базаралы был самым старшим среди присутствующих... Все замолчали, приготовившись слушать, что он скажет с дороги.

- Устал, как я погляжу, Базеке! Отдохни, будь как дома, -говорил Абай, подкладывая под локоть Базаралы белоснежную подушку.

Гость сощурился, точно вспомнив о чем-то, улыбнулся и сказал:

- И мог бы устать, да случай один не позволил! То, что я видел сегодня утром, заставило позабыть об усталости, и всю дорогу служило пищей для раздумий.

Все в доме, джигиты и Айгерим, затаив дыхание, уставились на Базаралы. Абай, тоже исполненный внимания, оперся локтем о большой круглый стол, стоявший перед ним, всем своим дородным телом повернулся к гостю и сказал:

- Базым, ну чего же ты медлишь, рассказывай! - и, посмотрев по сторонам, добавил: - Вон и молодежь сгорает от нетерпения.

Базаралы поднял голову. В юрте был уютный полумрак, желтое пламя единственной лампы, стоявшей на столе, озаряло лицо гостя - с мороза румяное, по природе же своей матово-светлое. Он не стал долго тянуть с рассказом, и начал вскорости со смиренным лукавым видом:

- Хочется мне рассказать об одном событии, но вижу, что сход этот всецело отдан акынам... Я же приехал, чтобы только послушать вас, да посидеть рядом со старым другом.

Магаш пододвинулся ближе, проговорил с веселым воодушевлением.

- Оу, Базеке, акыны не будут роптать, если вы первым заведете речь!

- Ну, так и быть, слушайте. - начал Базаралы. - Сегодня я выехал со склона Чингиза. Дорога предстояла дальняя, и собрался я спозаранок. Ближе к обеду подъезжаю к Колькайна-ру, еду среди холмов возле аула Жумана. И. Такое даже во сне не приснится! Спросите, и что же? Стоят четыре козла и Жуман. Привязав всех козлов накоротке к кусту караганника, размахивая палкой, сам Жуман сидит прямо перед ними на камне, словно их мулла.

Все уже начали смеяться, не дожидаясь конца рассказа, предвкушая, что дальше будет еще интереснее. Так и вышло: Базаралы продолжал говорить, каждое слово оживляя взмахом руки:

- Я ехал с подветренной стороны, меж тем, как день сегодня был ветреный. Поэтому Жуман и не услышал, как я приблизился. Тут он махнул палкой и вдруг заговорил с этими козлами. Е! - думаю, похоже, здесь идет некий важный совет рода Иргизбай.

Взрыв хохота перебил рассказчика, заставив его замолчать. Базаралы, торжествуя, обвел слушателей довольным взглядом. Абай хохотал неудержимо, сотрясаясь всем телом. Смеялась и Айгерим, правда, сама устыдилась своего слишком звонкого, переливистого смеха и густо покраснела. Сам же Базаралы был весьма серьезен, продолжая свой рассказ:

- Нет, подумал я, негоже оставлять его здесь, обойти своим вниманием, мне, Базаралы, грешно будет. Он же ведь тоже из старших Иргизбаев! Вот стреножил я коня, тихо подкрался поближе и сел позади Жумана...

Вот что произошло на самом деле, о чем и поведал База-ралы своим слушателям, которые уже еле разбирали за собственным смехом его слова.

Утром сын Жумана Мескара возится со скотом, тут к нему и подходит Жуман. Мескара говорит: «Отец, посмотри на этих бесстыжих теке!» Тут Жуман и видит: козлы покоя не дают овцам, явно надеясь на случку. Поймал Жуман четырех козлов, привязал их к караганнику. Козлы стоят, низко опустив головы, наставив на Жумана рога, глядя ему в бороду, как бы говоря: «Боднуть бы тебя!» В глазах у них нет и тени вины. Раздосадованный Жуман сидит перед ними, выговаривая, стыдя козлов: каждого по отдельности и всех вместе. Тут подкрадывается Базаралы и видит: длинная палка Жумана как раз обходит подряд всех четырех козлов. Жуман бьет прямо по рогам, бьет и приговаривает: «Уа, теке, скажете, что не гоняли невинных овец? Говорю вам, бросайте это срамное дело, а вы разве слушаете? И не стыдно вам перед Богом, перед святыми?..» - сказав так, Жуман начинает распаляться, словно при большом скандале. Звучно ударив палкой по рогам молодого черного козла, говорит: «Кара теке! Ты самый злостный нарушитель спокойствия из всех молодых джигитов!» Но черный козел, помахивая бородкой, встает на дыбы, перебирает копытцами, якобы намереваясь ринуться на Жумана. Это еще больше задевает хозяина: «Только поглядите на него, да он же задира, упрямец, ишь ты! Молодой, а борода уже до колен, как у Азимбая!» - произнеся это имя, Жуман смеется над собственной шуткой, весьма довольный своим остроумием. И тут ему на ум приходит новая мысль: стоило сказать об Азимбае, как козлы в его глазах уже превращаются в людей. Если черный козел - Азимбай, то отец его, рыжий козел - кто? Конечно же - Такежан! Серого козла, стоящего за ним, Жуман, стало быть, нарекает Жиренше, а последнего крупного козла с толстой шеей и внушительными рогами - Оразбаем.

Базаралы сидит позади Жумана, тот его не видит и все продолжает беседовать с козлами. Названные Азимбаем, Такежаном, Жиренше, Оразбаем - все козлы обвиняются в несдержанности, алчности и похоти. «Вы зачем задираете кротких коз и невинных овец? Покоя им не даете, с утра до ночи страх нагоняете!» Тут Жуман так увлекается воспитанием оборотившихся в людей козлов, что начинает отчитывать их уже и за то, что они всю округу возмутили, всех натаскивают против Абая, эти несносные Такежан и Азимбай, Ораз-бай и Жиренше! Дальше - больше, Жуман уже и себя самого представляет Абаем и, подражая его голосу, принимается обвинять всех четырех козлов: «На вас проклятье людей... Не измывайтесь над бедным, смирным народом, не пакостите. Но придет время, и все получите по заслугам, отзовутся вам слезы людские!»

Базаралы рассказал выразительно, артистично, столь искусно подражая различным голосам, что все без исключения смеялись от души, безудержно хохотали, не в силах остановиться..

Одни смеялись беззвучно, всем телом трясясь, другие падали набок, третьи посинели, застыв в смеховой судороге. Абай смеялся до слез и, вытирая их рукавом, едва сумел переглянуться с Айгерим, и ее восхищение рассказчиком снова возвратилось к нему - новыми слезами безудержного смеха.

Базаралы меж тем сказал, в завершение своего рассказа:

- Вот так мне и пришлось повидать сегодня Жумана, который до своих семидесяти пяти лет все молол языком, пока не пришел к достаточно умным рассуждениям! Скажите, ради Аллаха, кто из иргизбаев способен на такое?..

Акылбай спросил, решив, что рассказ еще не окончен:

- А Жуман-то вас видел?

- Не уверен, - сказал Базаралы. - То есть, когда я кашлянул, чтобы обнаружить себя, он поначалу смутился, но потом... Сначала сказал: «Е-е, хитрый сын Каумена, а тебя кто звал?.. Ты откуда?» Апырай, глядит на меня, словно я ему примерещился. А потом вдруг опять переменился к старому и начал свою обычную болтовню. Вдруг взял да и ляпнул: «Уай! Ты много видел, о многом размышлял! Скажи-ка мне, мудрый человек, сколько пудов, по-твоему, весит вон та каменная вершина горы Догалан?» Я говорю: «Ой, Жумеке, на это моего ума не хватает! Не знаю. Разве что сами вы скажете». А он и говорит: «Глаза же - весы, а душа - судья, если бы по мне, то эта самая скала потянет где-то на пять тысяч пудов». На том мы с ним и расстались.

Конец рассказа Базаралы был столь же потешным, как и его начало: молодежь не переставала хохотать - ведь кому ж это могла прийти такая мысль, взвесить вершину горы Дога-лан и непременно определить, что тянет она именно на пять тысяч пудов!

Гостей сегодня было так много, что все они не смогли уместиться за столом. Абай велел вынести стол и расстелить длинный дастархан прямо на ковре. В юрте стало гораздо просторнее, Айгерим и Злиха приготовили чай, и гости свободно расселись вокруг большого дастархана.

Чаепитие прошло на удивление быстро: дастархан еще не был свернут, а с разных его концов уже доносились призывы поскорее начать петь. Базаралы взял домбру и, по известной традиции, протянул ее Кокпаю, поскольку тот покончил с чаепитием раньше всех.

Не долго думая, Кокпай запел свою песню. Как раз под первые звуки домбры уносили большой самовар, чтобы снова согреть его, и слушатели, один за другим отставляя пустые чашки на дастархан, приготовились внимать новой песне Кокпая. Не песне даже, а большой эпической поэме-дастан, в которой Кокпай зычно восхвалял великие походы хана Аблая.

Поэма обещала быть длинной: отдав должные почести самому Аблаю, неутомимый акын перешел на его потомков, посвящая им хвалебные строки, всем и каждому по отдельности... Вдруг Базаралы хлопнул Кокпая по колену, подав ему знак остановиться. Подняв голову, Кокпай заметил, что и Абай, по-видимому, желает того же, поскольку в его лице не было никакой заинтересованности этим дастаном, скорее -прямое безразличие.

Кокпай тотчас умолк, опустив домбру. В наступившей тишине раздался голос Базаралы:

- Не вините, что держу речь первым, но, как говаривал Ходжа Насреддин: «На стольких куриц нужен хоть один петух!» Я это к тому, что все вы здесь акыны, а настоящий слушатель среди вас - только я. Вот и хочу высказать свое суждение.

Базаралы окинул Кокпая холодным взглядом. Абай кивнул, предлагая ему продолжать.

- Что-то, Кокпай, ты все распинаешься, угодничаешь, да и непонятно, перед кем? Судя по всему, ты не прочь пропеть хвалу не только Аблаю, но даже и его потомкам! «О, мой бесценный хан! Айналайын, преклоняюсь перед духом твоим святым!» - передразнил Базаралы. - Прямо говорю, не по душе мне такое. Скажи, Абай, разве мы не сыты по горло блеяньем разных придворных акынов былых времен, что били поклоны перед разными ханами-султанами? Разве после твоих песен можно возвращаться к этой холопской манере? Впрочем, не мне об этом судить. - закончил Базаралы, посмотрев в сторону Абая. Тот задумчиво кивнул, соглашаясь со словами друга, затем сам заговорил:

- Я бы и сам сказал то же самое. Мысли, что ты вложил в свою поэму, Кокпай, противоречат тому, о чем сам я думал всю жизнь. Я тоже не могу промолчать об этом, как и База-ралы. Пусть все, кто еще только собирается здесь говорить, помнят о его словах.

Абай замолчал, сидя в задумчивости, с холодной грустью глядя на Кокпая. Затем снова заговорил, не о его поэме, о другом...

- Потомки хана Аблая, и в их числе Наурызбай, вели жестокие войны, приведшие к страданиям обездоленных людей... Ну а ты, Кокпай, неужто мечтаешь еще об одном Ази-ретали?..

Те, кто при наших обстоятельствах натравливают казахов на русских и говорят, что это и есть благо для казахов, как раз творят зло. Какое ж это благо, если в результате только кровь и вражда?

Никто не притронулся к вновь принесенному чаю, никто даже не шелохнулся. Все ждали от Абая продолжения его речей, и он, сам понимая это, тихо и внятно заговорил. В его бледном лице читалось хорошо скрываемое волнение, глубоко запрятанная страсть.

- Много сегодня я выслушал и прочитал ваших дастанов, - начал он. - Почти в каждом есть и джигит-батыр, и девица-краса. В ваших стихах слышится и безудержная страсть, и сокровенные мысли, и дерзкие мечтания. Но всего этого недостаточно. Мало!

Последнее слово Абай произнес громко, резко.

- Все это лишь ваши юношеские сны и слова об этих снах.

О сладких, замечу, снах. Но в жизни ведь нас окружает не только сладость, но и нестерпимая горечь. И печаль. Горечь и печаль, не написанная ни вами, ни мной. Мы не борцы, не глашатаи. Мы живем в сытости, находим отдохновение в бесконечных разговорах, меж тем как люди вокруг ждут от нас совсем иного слова. Ищите его, это заветное слово, все свои силы на то отдайте!

Джигиты застыли, пораженные безжалостной мыслью учителя. Лишь Кокпай, буркнув что-то про головную боль, встал и вышел из юрты. Абай смотрел, как скрылась за дверью его массивная сутулая спина, и от того, что пришлось обидеть этого человека, ему самому стало тяжело на сердце...

До сих пор он не услышал ни одной песни, ни одной поэмы, которая пришлась бы ему по душе. Акыны видели это и изрядно приуныли. Лишь только Дармен все рвался в бой, ерзая на месте, - так хотелось ему прочитать свою новую поэму! Пусть все глядят на него с опаской, думая, что и его опус сейчас отвергнет Абай. Дармен решительно встал и обратился к учителю:

- У меня есть еще стихи, Абай-ага, новая поэма! Возможно, она и не безупречна, но, может быть, вы все же послушаете ее, скажете о ней два-три слова? Еще ни одна живая душа не слышала этих стихов!

В глазах Абая промелькнула острая искра надежды: может быть, честолюбивый, смелый душою Дармен, наконец, порадует его?

- Давай, сынок, читай! - согласился Абай.

И Дармен начал - так выразительно и страстно, что все невольно залюбовались им, смуглолицым джигитом с темными густыми усами, с пламенным орлиным взором.

Начинаясь в хорошо знакомых местах, в стойбищах и зимовьях, поэма уводила слушателей в сторону Шуйгинсу и Аз-бергена.

Черная буря воет в осенней степи, суровый день неумолимо идет к закату, вечер грозит еще большей бедой. Холодно. Быстро летят по небу клочья облаков. Кажется, что сегодня с кем-то случится несчастье.

В богатом ауле, за толстыми войлочными стенами сидят хозяева, им нипочем непогода! А на окраине, в рваной лачуге, дрожащие от холода малыши, Асан и Усен, жмутся к иссохшей груди больной матери. Рядом сидит и с печалью смотрит на своих внуков старая бабушка Ийс.

Вот возвращается в юрту джигит Иса, отец этих голодных детей, он дрожит от холода: весь день ходил за байским скотом... Хозяин послал его с отарой в самую бурю, овцы, напуганные ветром и дождем, разбежались. Иса бежит за ними, ловит их, но буря, словно нарочно, бросает на джайлау еще и тучи мокрого снега.

Вдруг появляется волк, затем - и целая стая. Иса выходит на кровожадных зверей с голыми руками. Смертельная схватка!

Когда акын дошел до этого места, все в доме притихли, затаив дыхание. Был слышен лишь испуганный вздох Айгерим и шепот ее причитаний.

Все чувствовали себя так, будто бы люди из поэмы склонились над ними, обращая к ним свои горести и печали. И стихи, звучавшие здесь, тяжело сдавили их сердца. Меж тем Дармен продолжал чтение, бросая огненные слова, сильные чувства, из которых выстраивалась незаурядная, просто великолепная поэма.

Зачем, ради кого сражался с волками бесстрашный Иса? Ради злодея-хозяина, ради волка из людского племени! Иса болен, он умирает. Мать и жена у его постели, тут же - испуганные дети, им суждено стать сиротами. В холодном, голодном доме бедность и нищета. И не среди людей остаются они в этом жестоком ауле, а словно перед самой пастью кровожадного волка.

Чтение прервал тихий плач: то не смогла сдержаться Айге-рим. Впрочем, Дармен и сам уже не мог продолжать чтение, слезы душили его, он достал платок. Был растроган и Абай, поскольку образы поэмы были столь ярки, столь глубоко прочувствованны - и рыдающие сироты, Асан и Усен, и отходящий больной в предсмертном бреду на своем бедном ложе, и эти тупые, безжалостные волки. Нет, не волк увел в могилу несчастного Ису, а человек, и имя этому человеку - Азимбай.

Лица гостей были скорбны, казалось, что они прощаются с только что умершим Исой. Неизбывная горечь разлилась в сердцах людей. Ушел достойный джигит. Остались, рыдая, двое сирот. Они глядят умоляющими глазами, в надежде, что встретят взгляд человека, а не зверя... Но призрачна и слаба их надежда.

В юрте установилась мертвая тишина. Абай сидел, тяжело вздыхая, низко опустив голову, чтобы никто не видел его слез. Вдруг, словно содрогнувшись от ужаса, он затрясся всем телом, чувствуя, что где-то в глубине так же трясется и вся его душа. Проведя в таком странном состоянии долгую минуту, он все-таки взял себя в руки, собравшись с мыслями, и проговорил:

- Удачи тебе, Дармен, родной мой! Ты обрел удивительный голос. Я давно мечтал, чтобы среди нас появился поэт, который, подобно Некрасову у русских, смог передать истинную печаль человеческой души.

О Некрасове Абай заговорил неспроста: последнее время его стихи не выходили у него из головы - не только потому, что с перекочевкой аула на зимовье Абай с особой страстью читал его книгу. Это был поэт, который истинно передавал и самую тяжелую правду жизни, и самый ярый протест на эту тяжесть ее. Так и сказал Абай Дармену в один из нынешних осенних дней, когда у них случилась долгая беседа с глазу на глаз, и Абай прочитал молодому акыну несколько стихов русского поэта.

Именно тогда Дармен и загорелся желанием написать об Исе - это, после разговоров с Абаем, стало его страстной мечтой. И вот теперь он ее осуществил, и не только свою мечту, но и мечту Абая, который понял, что к нему вновь возвращается чувство отцовства. Отец-акын.

Есть в народе легенда об орлице-матери, которая свила свое гнездо в расселине, на вершине отвесной скалы. Снесла она яйца в лютую стужу, в феврале. И вот, лопается от мороза одной яйцо, лопается второе, третье. Целым остается одно-единственное. Его орлица-мать начинает насиживать с первых дней мая и, наконец, выводит птенца.

Вспомнил эту легенду Абай и подумал: а не то же самое происходит вокруг? Разве мало здесь трескающихся яиц? Первое яйцо - Шубар, он не только лопнул, но и гниль источил из себя, грязный воздух и мертвечину. Не Кокпай ли стал вторым лопнувшим яйцом, оттого, что ушел в обиде, даже не соизволив выслушать поэму Дармена? Увы, не уцелеют, видимо, и многие оставшиеся, сейчас сидящие здесь.

О чем мечтала орлица-мать? Выходить хотя бы одного! И теперь, похоже, этим одним и будет Дармен. Ты добьешься того, чего не добился я, устремишься к мечте моей, долетишь дальше, чем я, познаешь - больше. В светлом и добром мире, где уже не будет меня, в мире, который освоят дети наши и внуки. Лети туда, Дармен, лети, словно молодой орел! Разведай, познай это дивное грядущее, чистую крупицу которого ты бережно положил на весы своей благородной души!

СОДЕРЖАНИЕ

Мухтар Омарханович Ауэзов

ПУТЬ АБАЯ

Роман-эпопея

КНИГА ТРЕТЬЯ

Под общей редакцией Б.М. Канапьянова

Подстрочный перевод -К. Жорабеков, М. Тнимов

Редактор - А. Шаихова Консультанты - Г. Бельгер, Б. Хабдина Художественное оформление - Ж. Алимбаев Верстка - И. Селиванова

18ВЫ 978-601-294-110-4

Подписано в печать 31.05.2012. Формат 60x84 1/₁₆. Усл. печ. л. 29,2. Гарнитура «Аг1а1».

Бумага офсетная. Печать офсетная. Тираж 2000 экз.

Издательский дом «Жибек жолы».

050000, г. Алматы, ул. Казыбек би, 50, ком. 55, тел. 8 (327) 261-11-09, факс 8 (327) 272-65-01.