Путь Абая. Книга III

3

Оразбай был уже в Карамоле, основательно расположившись в собственных юртах: при нем было достаточно людей и скота - как дойного, так и под нож.

Выехав на день позже Абая, прибыл на день раньше - двигаясь скорым ходом, без остановок, поскольку силы его удваивались от единственного, но уж больно крепкого желания: здесь, на чрезвычайном сходе, не гнушаясь ничем, собрав и тех, и других - казахов степи и чиновников города, - всех натравить на Абая, чтобы свалить его замертво.

Как ни рвался Оразбай на сход, как ни стремился поскорее выйти в дорогу, пришлось ему задержаться. Сидя в своем ауле, теряя покой, чутко улавливая любые слухи, он ждал вестей о вражде Такежана и Абая, вестей от тяжбы, что прошла недавно в Ералы - о дележе наследства Оспана.

Именно это коварное наследство и могло прямиком бросить Такежана в руки Оразбаю. Но Такежан не давал своего последнего слова, хотя Азимбай точно сказал: дети Кунанбая не на шутку повздорили.

Все это и держало Оразбая в ауле, не давало отправиться на сход... Вот, наконец, сюда пожаловал Азимбай, уже давно обещавший приехать.

Оразбай и Демеу тотчас отвели гостя в уранхай и хорошенько расспросили обо всем. Азимбай был достаточно хитер, к тому же, не беден, а значит - вполне независим. Ораз-бай то нетерпеливо теребил его за рукав, то наседал, жадно поедая джигита своим единственным глазом, стараясь поймать каждое слово из его уст. Надменный внук Кунанбая отвечал скупо, в общих словах и поведал лишь о самом малом, незначительном.

Вот что удалось узнать... Абай крепко обидел не одного Та-кежана, но и Исхака. Хорошо зная, что все уважают его, и никто не пойдет против, Абай сумел удержать в своих руках наследство Оспана. Будучи старшим, Такежан пострадал только из-за своей робости. Пока не зная, как заполучить свою долю, он прекратил все разговоры.

Азимбай не сказал ни слова о том, какие разгорелись тяжбы между сородичами, однако он дал понять главное: Таке-жан достаточно обижен на Абая. Если вражда разгорится, то, в конце концов, Такежан сам найдет дорогу к Оразбаю. Именно это было благой вестью, что принес Азимбай, да и приезд его в аул также был хорошим знаком.

Поняв, что на большее расколоть джигита не удастся, да и самое нужное уже было выведано, Оразбай оставил их вдвоем с Демеу и вышел из уранхая.

Солнце только что закатилось. В сумерках Оразбай поехал в свои табуны, один, никого не взяв с собой. Под ним был конь заячьего окраса, шея дугой, с широким крупом, накрытый белым чепраком. И сам Оразбай, сливаясь с конем, был сейчас одет во все светлое: на голове - легкий заячий борик, на плечах - широкий тонкий чапан из репса. Всадник двигался неспешным ходом, перейдя к концу пути на бодрый шаг, слился с селевым потоком своего светло-сивого табуна.

Тысячный табун Оразбая был почти всецело светло-сивой масти и носился по джайлау, словно единое, огромное, неприрученное животное. Лошади - жеребцы и кобылы, четырехлетки, пятилетки, составлявшие ядро табуна - были не в меру строптивыми, пугливыми и дикими. На протяженном жели, в пору привязи дойных кобыл, хозяин велел держать не менее ста жеребят. Проезжающий мог залюбоваться светлой вереницей молодняка, - во славу и на радость самому Ораз-баю, - который и делал столь длинный аркан, чтобы показать себя перед людьми.

Сейчас он был один среди своего тысячного табуна, почти в темноте, бесцельно дергая поводья, и мысли его метались, будто не коня он подхлестывал камчой, а самого себя. Вдруг спешивался, вел за собой коня в поводу и бродил по табуну, словно волк на охоте, затем снова вскакивал в седло...

Нечем порадоваться. Оразбай отер слепой глаз, успевший уже иссохнуть, провалиться, как у мертвеца. Сминая в руке борик, глубоко задумался. Вдруг перед ним в темноте всплыло так же одноглазое лицо Кунанбая, с которым Ораз-бай враждовал когда-то.

Конечно! Враждовать надо так, как это умел Кунанбай. Коварно и жестоко, мстительно и беспощадно. Вся злоба Оразбая будто жила в нем сама по себе, копилась с далеких времен. Будь Оспан сейчас жив, он стал бы его самым ненавистным врагом. А теперь его целью был Абай, и уже третий год Оразбай беспрестанно плел свои козни против него, пуская на это дело сотни голов лошадей, которыми он платил чиновникам, писарям и толмачам. Подумав об этом, Оразбай огляделся в темноте, осматривая свой тысячный табун, будто прикидывая, насколько он поредел за эти годы, пущенный на взятки в городе.

Всех опутал паутиной Оразбай! Ее нити тянулись до Усть-Каменогорского, Зайсанского уездов, откуда на чрезвычайный сход съедутся владетели несметных стад и властители степных волостей, аткаминеры, бии. Вдобавок к тому, силки Оразбая были расставлены и в Семипалатинске, чуть ли не в кабинете самого уездного главы, словом, все свитые им веревки смыкались, как сеть, теперь в одном месте - в Карамо-ле, где на днях начнется сход.

Имя Оразбая было на устах волостных и судей родов Ке-рей и Матай, располагавшихся именно в Карамоле. Нашли с ним общий язык и баи, старшины родов Уак, Бура, Найман и Басентиин, кочующих по степным берегам Иртыша. Что касается городских денежных баев, то и с ними в последние годы завел Оразбай тесную дружбу, обмениваясь щедрыми дарами, словно со сватами. Здесь же, в степи, среди тобыктинцев, чуть ли не половина людей из пяти волостей были в кумовстве с ним.

Но только один аул Абая все эти хитроумные, столь широко расставленные сети небрежно обходил стороной. У Ораз-бая словно камень в глотке застревал, когда он принимался думать о том, как рассорить Абая с сородичами. Чтоб их бесы попутали! Пулей, которая смертельно ранит Абая, как раз и могла стать эта распря с Такежаном. И тогда Абай будет обречен на одиночество в родовом Большом доме, а после, может быть, даже изгнан из отцовского аула.

Вот почему Оразбай все это время говорил и думал о дележе наследства Оспана. А теперь, когда Такежан колеблется, надо действовать немедля, не жалея ничего!

Все это кружилось в его голове, когда он, в своем светлом чапане, белый, как призрак, носился по табуну на светлосером коне, пока лошадей после водопоя не погнали на выпас.

Возвращаясь скорым шагом в аул, Оразбай издали разглядел своим единственным, но зорким глазом, что у керме спешилась группа всадников. Чтобы приехать в Карамолу с подобающим сопровождением, Оразбай позвал с собой многих владетельных баев. Вот они и начали собираться: те, что стояли у коновязи, были Абыралы, Молдабай, Жиренше и Байгулак. Когда Оразбай сошел с коня, они только что принялись за вечерний чай, расположившись в большом доме, и принимал их расторопный Ыспан.

Войдя, Оразбай сразу увидел этого безбородого смуглолицего джигита, который уже бежал к двери. Взяв из рук старшего брата камчу и борик, Ыспан усадил Оразбая повыше.

Оглядывая гостей, Оразбай начал разговор, который вынашивал последние дни:

- И когда только казахи перестанут талдычить: Ибрай справедливый, Ибрай мудрый? Глядите, что вытворяет этот «справедливый Абай». Даже Такежана и Исхака, своих братьев, рожденных от одной матери, заставляет выть от обиды. Обоих оставил с пустыми руками, без наследства, выгнал из главного очага Кунанбая, все взял себе! Разве это справедливо? Это ли назовем благородством? Наглость это и пакость, и творит он все это и с живыми, и с мертвыми потомками Ку-нанбая!

Все это Оразбай говорил, захлебываясь от злости, высоко поднимая палец, возвышаясь на торе и яростно сверкая глазом на каждого из гостей.

- Не я ли предупреждал? - вопрошал он. - Не я ли говорил: наследство Оспана, наконец, откроет истинное лицо Абая! Так и вышло. Кто сбивает людей с пути, сводит на нет все хорошее, что оставил Кунанбай? Кто разоряет мирную жизнь целого домашнего гнезда? Абай! Кому он только не вредит? Все, кто идет за ним, отрекаются от праведного пути отцов, становятся изгоями. Почему? Да потому что сам он давно отрекся от всего - от старинных обычаев, нравов, даже от родного языка!

Почти всю эту ночь Оразбай говорил нечто подобное, и его друзья с удивлением слушали его. Никто ничего такого не знал о наследстве Оспана, о распре Такежана и Абая. Ни Абыралы, ни Байгулак ничего не ведали, лишь до Жиренше доползли какие-то туманные слухи...

Молдабай, косо поглядывая на хозяина, думал: «Вот, нарядился в двуличные одежды. Да если бы в его словах была хоть капля правды, он бы не порицал Абая, а поддерживал его.»

- Неужто все это так, Оразеке? - вдруг перебил Оразбая Байгулак, как бы высказав вслух осторожные мысли Молда-бая.

- О чем это вы тут говорите, Оразеке? - усомнился и Абы-ралы.

Оразбай сердито оглядел гостей.

- Е, зачем мне врать, бес, думаете, попутал меня? - искренним голосом произнес он. - Напротив, со мной, за моим дастарханом - сам Кудай всемогущий! Он все видит, и вы скоро тоже узрите... Клянусь жизнью, я говорю истину!

Некоторые гости удивленно переглянулись. Впрочем, после хорошего ужина, после мяса жеребенка, варившегося столь долго, что его уже не надо было жевать, после чая и обильных чаш кумыса, многие переменили свое суждение. Слово за слово, эти спесивые, задиристые баи рода Тобык-ты принялись поддакивать Оразбаю и обвинять Абая во всех смертных грехах.

- Почему же имя Абая тогда у всех на устах? - начал Бай-гулак, славившийся своей рассудительностью. - Почему все ближние-дальние прямо-таки смотрят ему в рот?

Вопрос был обращен к Оразбаю, но тот лишь отвернулся, недовольно махнув рукой. За него ответил более проворный на язык Жиренше:

- Е, Байгулак! Абая величают великим мудрецом, славным оратором-шешеном. А нас кое-кто записал в неучи и невежды, что сгорают от зависти к его золотой короне.

Последние слова, произнесенные с обычной для Жиренше насмешкой, так задели Оразбая, что он задрожал от злости.

- Да на что нам его ученость, даже если кое-кто назовет его великим мудрецом? В чем его ученость? «Предки плохие, отцы плохие, праведный путь казахов плох», - продолжал он, уже якобы передразнивая Абая. - Или вот: «волостной - вор и обманщик», «бии да баи - грабители и насильники», «мулла - невежда и плут». Будто мы и сами об этом. - Оразбай запнулся, но затем продолжал более уверенно: - Что это за мудрость, из-за которой ссорятся дети и отцы, народ сбивается с толку?

Жиренше заерзал, передернул плечами, будто намереваясь слегка ткнуть его в пах, чтобы тот еще пуще взбрыкнул.

- Е, Оразеке! - вскричал он. - Каждый, кто хоть мало-мальски научился читать, бегает с бумажкой за пазухой, всюду твердит «Слово Абая», поет его песни, назубок знает его стихи... Что тут поделаешь, Оразеке! Его слова доходят до наших детей - не твои!

Жиренше огляделся с самой невинной улыбкой, еще пуще разозлив Оразбая. Абыралы перехватил мысль сотрапезника и, чуть пригубив кумысу, осторожно проговорил:

- Есть такое опасение. Нынче вся детвора, джигиты-домбристы читают Абая, поют Абая. «Песни Абая», «Слово Абая». Думаю, тут расползается в народе некая новая зараза.

Абыралы поругивал Абая, хотя и глубокомысленно, но все же неуверенно, с тревогой оглядываясь по сторонам, поскольку все знали, что в народе звучит не только «Слово Абая», но и одно едкое, насмешливое стихотворение, написанное Абаем про самого Абыралы.

Тут Ыспан, тщась подтвердить только что прозвучавшие речи, сказал, обращаясь к своему старшему брату:

- Оу, Оразеке! Разве не те самые «песни» да «слова» этим летом вы нашли в своем же очаге, у собственных детей? В книге, по которой мулла учил их грамоте. Как вы расчихвостили тогда его! - Сказав, Ыспан засмеялся, что еще больше удручило Оразбая.

Помолчав, Оразбай заговорил, словно оправдываясь:

- Ну взял муллу беспортошного из здешних жуантаяков, думал, станет учить детей праведности, намазу да грамоте, а тот оказался чересчур умным. Оно бывает, что у людей, слишком грамотных, порой мозги прокисают. Вот сижу как-то возле дома, прислушиваюсь, чему же он там учит, а этот недоумок заставил детей блеять, заучивать наизусть словоблудие Абая. Высмеивает волостного главу. Кажется, это было про нашего Молдабая, - закончил Оразбай, ехидно смеясь.

Молдабай сидел молча, потемнев лицом: теперь и его задирают.

- Очернил, обдал грязью такого достойного человека! -продолжал Оразбай. - А у меня как раз в руке была камча. До того рассердился, что в кровь расписал этого муллу, и в тот же день выгнал пешком, как собаку, - пусть топает к своим жуантаякам!

Было видно, что он считает такое дело достойным всяческого подражания. Оразбай меж тем с гордостью оглядел гостей и, прибодрившись, продолжал:

- Нет, надо перекрыть это словоблудие! Кто тут славит Абая? Как можно положить конец такому разврату, если даже достойные люди поют ему хвалу? Сказано же: во все времена приходит свой искуситель. В наши дни, он - под личиной Абая. Идя против Абая, разве я не хочу уберечь казахов от гнусного совращения? О себе ли я пекусь? Неужто я желаю заполучить скот Абая или поживиться у него чем-то? Вот мой дастархан, вон мой табун, у меня своего хватит!

Хозяин махнул рукой перед собою, очертив круг дастарха-на, ткнул пальцем в стену юрты, в том направлении, где паслись в ночном его светло-сивые лошади, и продолжал:

- Попомните мои слова! Завтра же они прозвучат из уст уездного главы, их повторят и казахи, в низине и в горах. Все вокруг в голос завопят то же самое! На этот раз Абая вызывают в уезд, мне передал один толмач, мой человек в городе. Так и говорит: «Как я замечаю, гнева на него припасено достаточно и у акима уезда, и у чиновников повыше. На этот раз, пожалуй, Абай покатится, как перекати-поле, в ссылку». Для того мы и едем в Карамолу, чтобы своими глазами увидеть, как скрутят Абая, и крикнуть ему вслед слова проклятья!

Закончив свою речь, Оразбай оглядел гостей, будто высматривая несогласных. Все молча кивали под его шарящим взором, и лишь Жиренше улыбался: как оказалось, у него было свое особое соображение.

- Дело не только в том, - вдруг сказал он, - что достойные люди края и чиновники из города, наконец, договорились и вместе хотят покончить с Абаем. Но вот что я вам скажу - на этот раз Абай не уйдет и от проклятия святых аруахов!

Оразбай и Абыралы, с разных сторон дастархана, изумленно глянули на Жиренше. Улыбка уже сошла с его лица. Он заговорил сердито, даже злобно:

- Вчера, собираясь сюда, услышал еще кое-что. О новой, прямо-таки ужасной выходке Абая поведал мне Шубар. Он-то, хоть и часто хаживает к Абаю, но вовсе не его человек, вы не подумайте! И вот, рассказал, почему он так поспешно уехал из аула Абая. Весь этот аул - точно становище бесов. Вечно там крутятся темные люди: ссыльные, изгои всякие, мелочь какая-то, певцы-музыканты...

Перечисляя «темных людей», Жиренше все больше распалялся, словно каждый возбуждал в нем особую личную ненависть:

- Вот, к примеру, есть там такой Дармен, сородич Абая. И тоже якобы акын, сочинил легкомысленную песенку. И в этой пустопорожней чуши прямо-таки опозорил Кабеке, моего святого предка Кенгирбая; мол «взяточник, кабан, волк, поедавший своих щенков!» Шубар как услышал этого Дармена, так сразу и уехал, а домой вернулся, хватаясь за грудь, так как сердце ему прихватило. Сказал: Абай и сам одержим бесами, и других успел затянуть в бесовщину. Вот видите!

- Вижу! - воскликнул Оразбай, вскочив с места. - Он и есть тот самый темный человек, Абай, тот, кто отбивает сына от отца, дочь - от матери, народ - от святых предков, от нашего праведного пути! Что с ним еще делать, как не проклясть и прогнать навеки?

Так, за ужином, за чаем-кумысом, гости Оразбая незаметно для себя перешли в его веру: теперь и они, прежде сомневавшиеся, были твердо убеждены в том, что Абая надлежит «проклясть и прогнать навеки». С этой мыслью они и отправились в дальний путь, при самых первых проблесках утренней зари...

В свите Оразбая было до сорока человек - видные баи да сопровождающие их джигиты. Возглавляя группу всадников, сразу за окраиной, Оразбай перешел на ходкую дорожную рысь. У него был свой расчет: несмотря на задержку, он должен был прийти в Карамолу хотя бы на день раньше Абая, переночевав в пути лишь один раз. Пусть даже на полдня опередить бы Абая, - удастся потолковать с нужными людьми, привлечь их на свою сторону.

Просторную белую юрту привезли в Карамолу заранее. Едва спешившись, предусмотрительный Оразбай распорядился зарезать жеребенка-стригунка, также и валуха, и пару упитанных ягнят раннего окота. Вскоре его временное жилище было полно гостей. Все приглашенные, прибывшие с горных волостей Семипалатинского уезда, уже были полностью на его стороне. С ними Оразбай давно нашел общий язык, откровенничая о деле Абая: он знал, что они такие же хитрецы, как и он сам. На следующий день его имя уже стало часто звучать на устах волостных, биев, баев и богатеев, собравшихся в Карамолу, его называли не иначе как «бай Оразбай из тобыктинцев».

В полдень того же дня джигиты Оразбая привели на длинном чембуре упитанную светло-сивую кобылу, только что пойманную в походном табуне. Оразбай велел поставить светло-сивую перед толпой и громко попросил дать благословление на жертву. Старшим из владетелей Тобыкты был Байгулак. Оразбай и попросил его благословить, чтобы зарезали лошадь.

К тому времени Оразбай натянул еще две белоснежные юрты, взятые в ауле Ракыша - волостного главы Аршалы. Не забыл, конечно, и о кумысе: проворные юные джигиты бегали с чашами туда-сюда.

Кроме вчерашних гостей, сегодня были приглашены новые: люди из Семипалатинского уезда - ближних к городу волостей, а также волостей, протяженных вдоль Иртыша. Были здесь и богатые баи из Усть-Каменогорского, Зайсанского уездов, прибывшие на ярмарку. Из рода Семиз-Найманов с холмов был бай по имени Курбан. Из отдаленных мест Иртыша, Алтая, от рода Каратай был приглашен Ережеп. Здесь хватало и мырз - торе из родов Керей, Матай, Мурын и Сы-бан. И всех их щедро принимал именно он - «бай Оразбай из тобыктинцев».

Одет он был по обыкновению скромно: все тот же неизменный чапан из светлого репса, на голове - белый заячий борик. Однако едва он заговорил, как всем стало ясно, что за этой показной скромностью скрывается значительная сила и власть. Сев посреди тора, разгладив жесткую бороду с проседью, он сам повел разговор, четко и весомо произнося каждое слово.

Никто из приехавших ни вчера, ни сегодня не затрагивал разговора о главной заботе схода в Карамоле: о спорах, раздорах, долгах, о возмещении ущерба пострадавшим, людям огромного края...

Почему? Все дело в том, что чрезвычайный сход был созван как ответ на поток жалоб и прошений от простого люда. Все эти заявления подавались по поводу бесчисленных насилий, барымты и даже человеческих смертей, а творилось все это именно теми самыми богатыми баями и властителями, что сидели сейчас в доме Оразбая. Но нет - никакое наказание даже и не коснулось их!

Все знали: если на сходе восторжествует справедливость, будут выслушаны прошения, то многие из тех, кто пил тут кумыс Оразбая, ел сурпу из его светло-сивой жертвенной кобылы, могут изрядно пострадать.

Назавтра прибудут начальники трех уездов. Ожидается сам «жандарал» из Семипалатинска. Что принесет в Карамо-лу этот чиновничий поход? Истинная же цель сегодняшнего сборища для степных властителей, баев и биев, - не договориться о чем-то определенном, а просто обнюхаться, ведь каждый мог подставить другого под разящую пулю. А как уберечь свои головы, если не держаться вместе? Разве может гнев «жандарала» пасть сразу на всех?

Так всегда узнают друг друга записные плуты - по глазам, по лицам, еще издали... Вот эти люди и пришли к дастархану Оразбая, каждый своим путем, но все вместе - с одним замыслом: уберечь свою шкуру, сбившись в плотную стаю.

Вот почему и не говорили они о делах схода, а просто ели сурпу с одного котла, шутили за кумысом, и в итоге всем стало ясно: на этом сходе они не будут бодаться друг с другом. А если начальство лягнет одного, то остальные встанут за него горой. То же самое и с чаяниями людей, жалобами, что копились годами: их жалобы опять попадут под сукно.

За дастарханом Оразбая шел малозначительный разговор о чиновниках, приезжающих назавтра, о судье-казахе и толмачах, что будут вместе с ними. Улучив минутку, Оразбай, никогда не забывающий о своих кознях, умело и как бы невзначай перевел разговор на Абая.

И тут оказалось, что об Ибрагиме, сыне Кунанбая, о его стихах и назиданиях наслышан весь Семипалатинский уезд.

Впервые произнеся за дастарханом его имя, Оразбай краем глаза заметил, как одобрительно заулыбался какой-то аксакал, сидевший пониже, затем, во время своей речи зловеще вращая глазом, он увидел, как молодой джигит, разносивший кумыс, вытянул шею, прислушиваясь к словам об Абае. Нет, хватит! - решил Оразбай. Несмотря на то что часть собравшихся, преимущественно владетельные баи, скривили рты, будто даже имя Абая им слышать противно, он не сразу нашелся, как повернуть разговор в иное русло. В середине его длинной речи никому уже не было ясно, любит ли он Абая или нет, хвалит его или честит...

- Вот и Семипалатинский глава был достаточно разгневан, послал повестку, распорядился, чтобы он непременно был здесь, - говорил Оразбай ровным голосом, точно сообщая какие-то скучные новости. - Кажется, суд намерен допросить его по многим делам. Как бы конец не пришел Абаю на этот раз. По всему видно, что завтра его будут допрашивать перед всем честным народом. Вот такую весть послали нам толмачи жандарала.

Поведя ухом, пошарив глазом, Оразбай решил не продолжать в том же духе, и вдруг нашел новый, неожиданный ход: не стал, как обычно, обвинять Абая в подстрекательстве людей и страшных кознях против белого царя, а поведал всем, как сам был недавно удивлен неимоверной жадностью Абая.

- Наследство отобрал у кровных родичей! Эх, да что там наследство. - горестно махнул рукой Оразбай. - Он даже отцу своему Кунанбаю не справил тризну!

Все разом загалдели, замахали руками, даже тот аксакал, что улыбался, услышав имя Абая, изобразил гневное удивление на лице. Впрочем, от зоркого глаза Оразбая не ускользнули и другие два-три удивленных взгляда.

Теперь разговор вроде бы повернулся в нужное русло, но на тебе! Вдруг один разгоряченный кумысом торе из сыбанов схватил домбру и забренчал на струнах, бараньим голосом пропев четверостишие:

Ибраю, братишке, стыд и позор

За то, что отцу, Кунеке, не справил он ас.

Неужто от непомерных затрат он бы помёр, Коль мясом благословенным накормил бы нас?³²

Услышав подобное, гости от души расхохотались.

Этот чванливый торе был, как и Абай, жиен Бошана из рода Каракесек. Одну строку, пропетую так чудно лишь из-за неумения попасть в такт и рифму, он представил как свою поэтическую находку, с тем и хлопнул ладонью по инструменту, помедлил и даже подмигнул на слове «помёр». Сам прежде всех и захохотал...

Гости еще продолжали смеяться, когда со стороны тора донесся грубый голос, громко и четко выговоривший такие слова:

- Где это слыхано, чтобы сына чтили выше, нежели отца?

Это был Ракыш из рода Керей, богатый бай, вполне уяснивший, что истинно хотел сказать Оразбай в своей непомерно длинной речи. Высказавшись, Ракыш посмотрел вокруг, как бы ожидая немедленного ответа.

В юрте и вправду поднялся ропот: большинство, скорее, склонялись к мнению, что нет - не бывает сына, который бы поставил себя выше своего отца. Недолго послушав одобрительные возгласы, Ракыш, так же громко и внушительно заговорил:

- Как он мог отказать отцу в последней почести, не устроив ас? Может быть, выступая с высокомерием, он хотел принизить славу своего отца? Кунанбая любили и почитали казахи, он возвышался над миром, словно минарет. Так что же - этот Абай считает, будто родился кем-то более благородным, чем отец? Спорил с ним даже при его жизни, всячески пререкался с ним, и еще до схода родителя в могилу совершил гнусный поступок, поднял руку на отца, за что и был проклят им! И вот теперь он еще и хочет завладеть имуществом отца, не дав ничего своим родичам. Если так портятся отношения детей с родителями, то это значит, что в наши времена нравы прогнили насквозь!

- Барекельди! - вскричал Оразбай, подхватывая слова Ра-кыша на лету. - Молодец! Истину говоришь! Что мы делаем с плохим человеком, когда он совершает плохой поступок?

Правильно! Мы собираемся на сходку и сообща пресекаем его деяния. А если этот человек, мало того, что делает дурное, но еще называет себя хорошим? Это значит, что он плюет на всех нас! Выйдя из-под крыла хорошего человека, истинно хорошего, этот Абай презирает нравы-устои, давно живущие в народе. Так не лучше ли нам вовсе изгнать его от себя?

Последние слова были произнесены так четко и ясно, что все баи, бии, аткаминеры, приглашенные сюда отведать мяса серой кобылы, поняли, что это и есть главная цель Оразбая, его просьба, если угодно, его заветное желание... Какое-то время все молчали, уясняя каждый для себя сказанное, а Оразбай довольно откинулся на подушку: наконец-то, после всяческих уходов в сторону, песенок каких-то, удалось донести до собрания свою мысль. Теперь дело за малым: оставалось лишь договориться с каждым по отдельности, встретившись с ним лично или посылая посредников. Постепенно стало ясно, что аткаминеры из четырех дуанов-округов вовсе не намерены даже слово вымолвить в защиту Абая.

Вторым итогом этого весьма успешного пиршества будет их завтрашняя встреча с начальством. Когда эти люди представят свои многочисленные ябедные бумаги, то они же, при отдельном допросе, несомненно, выскажутся в пользу Оразбая.

Третье неоспоримое благо, приобретенное Оразбаем сегодня, было в том, что ему удалось показать себя, - словно блеснув в сумраке копьем. Теперь о нем будут говорить, что именно Оразбай - самый крепкий бай среди тобыктинцев, именно от него исходит главное слово рода Тобыкты. Это он, владетель Оразбай, сумел показать себя ловким, влиятельным человеком, знающим все входы и выходы из коридоров-закоулков власти. Словом, Оразбай не сомневался, что завтра же передаст высокому сановнику Абая, связанного по рукам и ногам.

Проводив гостей, он долго сидел у своей белой юрты, наслаждаясь прохладным вечером, благодушно попивая кумыс перед отходом ко сну - сытый, умиротворенный и спокойный, крепко уверенный в успехе завтрашнего дня.