Путь Абая. Книга III

3

Рано утром в юрту Оспана приехал атшабар от исполняющего должность главы волости с целой кипой писем, казенных пакетов. Временным волостным по смерти Оспана был его заместитель, кандидат в будущие волостные на выборах - Шаке. Его атшабар, молодой, долговязый, смуглый джигит Бегдалы, передавая бумаги Абаю, дал знать ему, что имеется некое устное послание от самого волостного акима.

В юрте Еркежан кроме нее находились и другие женщины, рядом с ними сидела зеленая молодежь - Пакизат, Аубакир.

Магаш, сидевший рядом с отцом, подал знак атшабару: «можешь говорить», после чего Бегдалы сказал:

- Абай-ага, аким велел передать послание прямо в уши вам, без посторонних.

Абай молча накинул чапан, надел шапочку из белого каракуля и вышел из юрты. Отошли в сторонку, присели на землю, Абай молча уставил на атшабара черные большие глаза.

- Абай-ага, Шаке наказывал мне особо сказать про бумагу, в которой приглашение вам в канцелярию уездного акима. Было еще и отдельное письмо волостному, в котором ему и толмачу приказано «обеспечить явку» Абаю-ага в город и «проследить за этим». Шаке велел передать: «Поскольку на Абая есть жалобы в контору уездного главы, то мне думается, что усы сановника обернуты в сторону жалобщиков»...

Когда Бегдалы закончил говорить, Абай, все так же молча, поднялся с места и ушел в дом. Бегдалы остался на месте - в большом недоумении: «Ни единого слова не сказал! Или за многие годы успел так притереться к городскому начальнику, что тот уже ему не указ... Или просто со мной не хочет говорить?»

К тому времени как Абай вернулся в юрту, Абиш успел уже просмотреть всю почту, все казенные бумаги, как ему и поручил отец. Сын доложил ему:

- Есть бумага от Семипалатинского уездного начальника. Остальное - письма. Одно из них - от Федора Ивановича. Еще одно его письмо - для меня.

Услышав о письме Павлова, Абай посветлел лицом, улыбнулся. Но, вспомнив переданные ему атшабаром слова волостного Шаке, решил сначала прочитать послание от уездной канцелярии. Попросил Абиша, чтобы он прочел, тут же переводя на казахский язык. Чтобы не привлекать внимания домочадцев, Абиш подсел поближе к отцу и вполголоса прочитал ему письмо на ухо.

Уездный начальник пожелал в очном допросе получить от Ибрагима Кунанбаева ответы в связи с некоторыми последними обстоятельствами. Именно этого требовала и канцелярия губернатора. Кроме того, напоминалось Абаю, что он признан виновником за срыв сборов по недоимкам. Это уже было из прошлого года: три раза Абай вызывался в город к уездному главе на допросы. Было заведено следственное дело. Теперь дело было передано в ведомство самого «жандарала» - и через уездного начальника предписывалось Абаю явиться в Семипалатинскую канцелярию генерал-губернатора. Еще в прошлом году знакомый чиновник предупреждал Абая, что его дело затребовано в Омск в генерал-губернаторский корпус.

Пятого сентября на ярмарке в Карамоле состоится чрезвычайный съезд с участием Семипалатинского, Усть-Каменогорского, Зайсанского уездов. «Кунанбаев обязан туда явиться, отказ невозможен».

Федор Иванович писал, что ему стало известно: на Абая подано очень много жалоб. Сам Павлов побывал, по своим научным интересам, в нескольких уездах по Иртышу, вернувшись из поездки, узнал о жалобах на Абая. Говоря о них, Павлов писал: «Мне представляется, что степные сутяжники и губернские чинуши хотят получить от вас, вместо священной жертвы Аполлону, - хорошую взятку! Но я хочу посоветовать вам, какое приглашение - от чиновника любого ранга - ни последует вам, не уклоняйтесь! Явитесь сами, говорите открыто и смело, как вам это свойственно. Уверяю вас: ваш авторитет среди людей степи очень высок. В этом я убедился, встречаясь с вашими соплеменниками в Зайсанском, Усть-Каменогорском уездах. Признаюсь, это меня весьма порадовало, и польстило... Народ ваш - с вами. При жизни нет памятника превыше этого. Ну а насчет всего остального, - мы с вами, кажется, хорошо понимаем, что жизнь - это вечное противостояние, борьба.»

Прослушав письмо, которое прочитал ему Абиш, Абай испытал необычайное воодушевление и радость. Он словно пробудился от спячки, в продолжение которой неимоверная тяжесть кошмаров угнетала его, лишая его всякой радости жизни.

Павлов словно крепко поддержал его под локоть, - как в прошлом, - своим светлым чувством искренней дружбы, своими смелыми, умными мыслями. Его философия, высокий, мудрый взгляд на жизнь - все это, кажется, способно победить любое злое, все нехорошее в этой жизни. Дружба такого человека помогает подняться над подлостью, низостью, скверной окружающей действительности - и смотреть на все свысока. И эта дружба сейчас, в пору тяжкой душевной угнетенности, осветила душу Абая ярким светом надежды!

Абиш зачитал и письмо Павлова, адресованное ему. В нем Федор Иванович писал о последних изменениях в своей жизни. Рухнула, наконец, разделявшая его и невесту Сашу стена, возведенная надзорными органами жандармерии: после многих лет запрета им разрешили жениться. Саша была сослана в одно и то же время с Федором Ивановичем из того же Харьковского университета. Пройдя через ужас тюрьмы и через все лишения каторжной жизни, Саша осталась стойкой революционеркой, не пала духом, в испытаниях еще больше окрепла.

Находясь уже в ссылке, в Тобольске, они подружились, полюбили друг друга. В дальнейшем Павлов, прошедший уже через две ссылки в Сибирь, подвергался еще нескольким пересылкам.

И сейчас, в степи, в среде степной молодежи, отзывчивой на все хорошее, звучал пространный рассказ Абиша о любви двух русских ссыльных, о преодолении самых горестных, тяжких преград - ради того, чтобы любовь устояла и влюбленные могли, наконец, соединиться. Все оказалось пустяками, рассыпалось в прах перед силой этой любви, - рассказывал Абиш братьям и друзьям, в назидание им - и как пример стойкости духа этого замечательного русского человека.

Магаш был удивлен:

- Может ли быть два наказания за одно преступление? За что Федора Ивановича сослали второй раз?

- После убийства царя Александра Второго на трон возвели Александра Третьего. Потребовали, чтобы все верноподданные нового царя принесли ему присягу. Павлов тогда отбывал первую ссылку, и ему тоже полагалось принести присягу, но он отказался. Зачем, мол: я человек несвободный, молодость моя прошла в царской неволе, к тому же новый царь не освободил меня. Почему я должен давать присягу, если новый царь точно такой же, как и прежний? Вот после этого Федора Ивановича второй раз и сослали...

- Апырай! Чего же он, бедняга, говорил так неосторожно.

- Нет, он сказал то, что хотел сказать. Не многие значительные русские люди тогда посмели отказываться от присяги. Но был такой хороший писатель - Короленко, который отказался, за что и был отправлен в Сибирь. Павлова из Тобольска переслали в Омск, оттуда - в Семипалатинск. Невеста Саша оставалась в Тобольске. Ей не разрешили быть вместе с ним, царская власть надолго их разлучила. Когда же срок наказания у Саши кончился, она тотчас же приехала к нему в Семипалатинск. Недавно они получили от жандармского управления разрешение на брак и обвенчались в церкви.

Рассказ Абиша глубоко тронул его друзей. Все были восхищены верностью и силой чувств невесты Саши, которая выбрала себе столь необыкновенную судьбу.

Приняв во внимание серьезность бумаг из уездной канцелярии, Абиш хотел поговорить об этом с отцом, но Абай предпочел вновь говорить о Павлове.

- Что могут знать всякие Оразбаи, строчащие жалобы на меня, о таком человеке, как Павлов? За кого они его принимают? Для них он - такой же вор, барымтач, как Саптаяк, Кусен, Мынжасар, Серикбай, которых эти нечестивые баи сами и прикрывают. Себя же они считают лучшими людьми, хотя не стоят и мизинца того же Павлова, которого называют вором и разбойником.

Абай говорил энергично, с пробужденным былым огнем в глазах.

- Благослови Всевышний таких сыновей русского народа! Когда-то наша степь, - после нашествия джунгар, - измученная, обескровленная великим бедствием, пришла под покровительство белого царя. Пришла со своим кротким, мирным народом, с беспредельными просторами степей. И первым послом степи в Россию был Алтынсарин. Я не связан с русскими узами сватовства, не приобретал дружбу с ними за взятки. Но я доверился искренней дружбе настоящего русского человека!

Молчаливо впитывая в себя каждое слово отца, соглашаясь с ним, Абиш кивал головой.

- Нет большей награды за мои труды, если они поставят меня во главе каравана моего народа, направляющегося в сторону благодатного края. Но благо дается непросто, добро достигается через преодоление тягот, это должны знать все. Разве легко было тем из русских, которых мы знаем и любим? Чего только не пришлось испытать поэтам Пушкину, Лермонтову, которых я считаю своими самыми первыми русскими друзьями. А Герцену? Чернышевскому? Даже наш друг Павлов и ему подобные, мало кому известные русские люди, свою тяжкую долю воспринимают спокойно, без всяких жалоб, словно переданное им от предков наследство.

- Я, скорее всего, не доживу до тех дней, когда в нашу степь придет совершенно иная жизнь. Когда мы будем жить по новым законам, справедливым для всего народа. Когда страна наша станет полностью независимой. Если мусульманские мудрецы столетиями обещают нам «конец света», «судный день», -то мне представляется, что будущее обещает нам «разумное грядущее», которое наступит «в недалеком счастливом будущем».

Молодежь из круга Абая слушала своего учителя в глубоком молчании. Сегодня они усвоили одни из самых значительных его слов назиданий.

Абай завершил свою речь. Достал и, встряхнув черную табакерку-шакшу, высыпал из нее на ладонь щепоть табаку. Заложив насвай за губу, молча оглядел добрыми глазами свое окружение. Дармен, Магаш, Какитай также молча переглянулись меж собой, и глаза их сияли радостью и благодарностью. Уже давно им не приходилось слышать от учителя таких горячих, значительных, страстных речей.

- Пусть исполнятся все добрые желания Федора Ивановича! Своим письмом он вдохновил Абая-ага, и мы услышали слова, каких не приходилось слышать уже давно! - воскликнул акын Какитай.

- Ага, ваши слова достойны того, чтобы записать их для грядущего... - сказал Абиш, учтиво подсказывая отцу, чтобы он писал не только стихи.

Весь круг молодых акынов согласился с Абишем - сверкающими взглядами, кивком головы, порывистым взмахом руки. На что Абай ответил сдержанно:

- Не я первым сказал об этом. Абиш, ты же знаешь стихи Пушкина:

Товарищ, верь, взойдет она,

Звезда пленительного счастья... -прочитал Абай наизусть, по-русски.

- Е, у русских подобные слова звучали из уст многих людей. Но у нас, казахов, еще не было человека, который посвятил бы будущему своего народа такие пламенные, прекрасные, сокровенные мысли! - И опять Абиш ненавязчиво выразил свое пожелание, чтобы Абай начал записывать свои мысли, высказанные в беседах, в кругу друзей, или приходящие к нему в часы уединения.

Абай ничего не ответил на это. Но Абиш, не желая отступать от своей мысли, взглянул в страницу письма Павлова и продолжал свое:

- Обратите свое внимание на то, как Павлов тоже прекрасно развивает мысль, которую недавно высказал наш ага. - И дальше Абиш стал читать письмо, сразу переводя его на казахский. - «Ибрагим Кунанбаевич, ваши сегодняшние труды, в особенности труды поэтические, создаются ради будущего. Они останутся жить в веках. В грядущем послужат на благо народа. И этому грядущему ничто не может помешать - никакие угрозы, преграды, наказания. Готовьте молодежь к встрече со своим будущим!»

- Прекрасно сказано! - восхитился Абай.

Он еще не брал в руки письма Федора Ивановича, теперь принял его от Абиша и стал внимательно вчитываться.

Вечерние сумерки этого дня застали Абая на пути к его аулу. Он приехал туда уже в темноте, спешился возле своей юрты, привязал коня. Подойдя к двери, приподнял полог, согнулся и, открыв дверь, заглянул в дом Айгерим. В юрте стояла кромешная тьма, никаких признаков присутствия человека. Да и снаружи, когда он подъехал, никто не подбежал к нему, чтобы взять повод коня. Просунув голову в проем двери, Абай позвал:

- Айгерим!

И тотчас, словно вспорхнув со стороны постели, сквозь темноту долетел до него ее мелодичный голос:

- А-а-а-бай! О, Аба-ай! Это вы? - и этот радостный голос отозвался столь быстро, словно Айгерим стерегла в темноте тот миг, когда в ее доме появится Абай.

Стремительно перешагнув порог, Абай пошел вслепую, раскрыв руки для объятия, порываясь навстречу теплу родного дыхания. Жаркое мгновенье, - и вот его рук коснулись ее нежные руки, в перстнях и браслетах.

- О, Алла... Айгерим, как я соскучился по тебе! - страстно заговорил он в темноте, обняв супругу. - Как нежно звучит твой голос, жаным! Как душа моя истосковалась по тебе, песня моя! Утешь меня скорее, отогрей мое сердце своим сладким дыханием, лекарь ты мой!

Тихим, звенящим от напряжения счастья, нежным голосом отвечала Айгерим - в той же кромешной темноте ночной юрты:

- Солнышко мое! Я тоскую, стыну без тебя, жаным! - Она спрятала лицо на груди мужа.

Со дня смерти Оспана все вокруг и они оба были в постоянном трауре. Оспан был любим Абаем и Айгерим больше всех остальных людей на свете. Немало времени проводила она в траурном доме, рядом с Еркежан. Когда издалека прибывали на поминальные молитвы родственники, Айгерим читала молитвы и пела плачи вместе с ними.

Долгое время у Абая не сходило с лица выражение безысходной скорби. Казалось, никогда уже не прояснится радостью его наглухо замкнутая горем душа. Но все равно - между ним и супругой не остывал невидимый жар души. И, словно во время уразы, - набравшись великого терпения, они лишь взглядами передавали супружескую нежность, добрым выражением лиц поддерживали друг друга. И чувства любви, преданности, нежного обожания, которые они сдерживали в траурные дни, не только не угасали в них, но, наоборот, вспыхивали еще более высоким пламенем.

Однако появилась какая-то щемящая, неизбывная тоска по далекому прошлому, когда Абая и Айгерим связывало с Оспа-ном молодое, горячее, безбрежное чувство братской любви... И эта неутешная тоска всецело одолевала Айгерим в последние дни, она лежала по ночам, в уединении своего дома, и сон бежал ее очей.

Она рано отпускала женскую прислугу, оставалась в юрте одна и рано укладывалась в постель. И вспоминала дни прошлых разлук, когда она так же лежала одна и думала о муже... А потом он приезжал - безмерно истосковавшийся по ней.

Теми разлуками проверялась их любовь, как испытывается истинная вера искушениями. И ту пору в их сердцах не было и тени сомнения друг о друге.

В соседних аулах старухи и болтливые абысын, жены старших родственников, начали судачить, строить всякие предположения о вдовах Оспана. Но, пожалуй, тема эта завладела жадным вниманием соседей не только в близлежащих аулах, - по всему тобыктинскому краю праздные старички и дряхлые сплетницы обсуждали ее.

По степному обывательскому представлению выходило: «Если у Оспана осталось три жены, то, в самый раз, братьев у него осталось тоже трое. Вот каждому из них и достанется по одной из этих жен. Тут никакого спора нет. Однако которая из жен какому из братьев достанется? Вот вопрос!» С приближением годового аса вопрос этот звучал все громче в тобыктин-ских аулах.

Эти досужие разговоры не могли не дойти до слуха Айге-рим. Однако она, с улыбкою на своем белом, полном, без единой морщины, еще молодом лице, пропускала такие разговоры мимо своих ушей, будто и не слышала их. Она по-прежнему не сомневалась в Абае. Ничто не могло бросить тень на их устоявшую в годах любовь.

Вот и сегодня вечером, когда она встретилась, наконец, с Абаем, ничего другого кроме огромного чувства радости, благодарности за ласковые слова и нежные объятия супруга не было у Айгерим. И ее ответное нежное слово «куним» - солнышко, было самым искренним выражением того, что она чувствовала: над нею словно взошло яркое солнце! И то, что он со словами «айналайын, жаным» прижал ее с особой бережностью к своей груди, словно ребенка, было для нее чем-то новым, - но еще более укрепляющим ее надежду и веру к нему.

После первого порывистого всплеска чувств, смывших с их сердец всю тоску разлуки, супруги успокоились и тихо повели разговоры о делах насущных.

- Айгерим, через некоторое время к нам пожалует молодежь. Я пригласил Магаша, Абиша и других из нашего круга. Хотим побыть одни, без чужих, поговорить в непринужденной обстановке. Ты сейчас пойди, светик мой, и распорядись, чтобы приготовились к встрече гостей. Пусть зарежут барана, принесут кумыс, поставят чай, - попросил Абай.

Айгерим уже засветила большую керосиновую лампу, поставила широкий стол перед мужем, усадила его на сложенное вдвое корпе, подложила две большие подушки ему под локти. После этого собралась выйти. Однако Абай задержал ее.

- Принеси мне книгу Лермонтова, - попросил он.

Эта зачитанная пухлая книга была для Айгерим привычной, как любая повседневная вещь домашнего обихода. Взяв ее из рук жены, Абай открыл на нужной странице и погрузился в чтение.

Молодежь вошла в дом оживленной толпой, сразу наполнив его бодрым шумом, веселыми шутками. С довольным видом, расположившись в ее кругу, Абай попил чаю, приняв чашку из рук Айгерим. В последние годы Абай старался ради здоровья как можно меньше употреблять жидкости. Так посоветовал ему Павлов: беречь сердце, не так много чаевничать, как это принято в степи у казахов.

Магаш с утра был озабочен вызовом Абая к уездному начальнику, хотел поговорить с отцом по этому поводу, но как-то все не выходило. Вот и сейчас, когда все пришли, полагая, что Абай хочет поговорить, посоветоваться с ними именно об этом, - разговор пошел совсем о другом. И начал его сам Абай.

- Вот, дорогие мои, хочу рассказать вам об одном послании, которое получил я утром. Принес его шабарман Есиркеп, отправляли Такежан и Исхак. Один из них, как вы знаете, мой старший брат, другой - младший. Так вот, договорившись между собой, они хотят теперь обработать меня с двух сторон, - сказав это, Абай замолк, будто осекся...

Среди молодых гостей был Какитай, сын Исхака. Но с детства он воспитывался в доме Абая, был ему как родной сын, поэтому на все дела и поступки Исхака, родного отца, Какитай смотрел глазами Абая-ага. И постоянно тревожился и опасался, как бы Исхак не сделал что-нибудь плохое для Абая. И сейчас Абай заметил, как напряглось и побледнело красивое лицо юноши. Успокаивающе глядя на него, Абай продолжил:

- После сшибки с жатаками, я думал, мне теперь надо ожидать от братьев только ругани да всяческих поношений. Однако я получил послание, достойное доброго внимания всех нас. Выношу его на всеобщее обсуждение, потому что дело касается всего нашего аула и каждого очага в нашем роду.

Такежан и Исхак говорят о желании провести ас по Оспану раньше, чем пройдет год...

- Е, чего они так торопятся? - с недовольством проговорил Магаш, которому хотелось быстрее вернуться к вопросу о вызове отца в город. - Год и так уже скоро пройдет.

Абай окинул спокойным взглядом сына, других и заговорил, обращаясь ко всем. Он объяснил, чем вызвано предложение его братьев.

Конец траурного года наступит в декабре, когда люди будут сидеть в своих тесных зимниках. Справить многолюдный ас в таких условиях невозможно. Да и какою будет зима, одному Богу известно, а ехать людям придется издалека. Сейчас, к концу лета, народ ничем особенным не занят, - можно провести ас дней через пятнадцать-двадцать. Если затянуть дольше со сроком - могут начаться осенние дожди, непролазная слякоть на дорогах. С водой-топливом будет туговато. И люди уже начнут разбредаться по своим зимникам. Так что есть основание подумать, чтобы провести годовую тризну по Оспану на три месяца раньше.

Абай закончил излагать дело, все присутствующие в доме призадумались. Хозяин терпеливо ждал ответа. Наконец, покряхтев, откашлявшись, заговорил первым Кокпай.

- Е, Абай-ага, по-моему, они дело предлагают. Называть можно «годовщина» или «поминки» - это ведь одно и то же. Справлять все равно надо. Я тоже не нахожу времени удобнее, чем теперь, чтобы провести ас.

С Кокпаем согласились и Абиш, и Какитай. Не был против и сам Абай-ага. После его одобрения не стал возражать общему решению и Магавья. Назначили Кокпая назавтра ехать гонцом к Такежану, сообщить ему согласие абаевского аула.

Но мягкий характером, деликатный Магаш вдруг выступил с неожиданным для всех личным соображением:

- Ага, решение это правильное, - начал он, спокойно глядя на отца. - Но не лучше ли будет, если обсудить его спокойно в семейном кругу, а не посылать гонцов друг к другу? Я думаю, что было бы хорошо - собраться всем старшим в доме Оспана, и в присутствии его трех жен, а также приемных детей - Аубаки-ра и Пакизат, обсудить все это!

Абаю не приходило на ум такое соображение, но оно ему понравилось, и он ласково посмотрел на сына. Существенное упущение в деле было поправлено.

Тонкий, хрупкого телосложения, бледнолицый, с едва заметно пробивающейся бородкой, Магаш был человеком большого сердца, кроткого нрава. Он всегда чутко воспринимал страдание другого человека. За это его любили и ценили - и отец, и родные, и все те, которые его знали.

Разговор по поводу аса был завершен, и, наконец, Магаш мог перевести его к вызову отца в город.

- А теперь - не заслуживает ли нашего внимания бумага от уездного головы? - произнес он.

Чуткий Абиш заметил, что по прочтении бумаги Абай весь день пребывает в беспокойстве и напряжении, но старается все это удержать в душе. И теперь, желая успокоить отца, Абдрахман взял непринужденный тон:

- Вот и мне хотелось бы узнать, - я не услышал ни слова, - что думает по этому поводу сам ага? - сказал и выжидающе поднял глаза на отца.

И тут Абай заговорил, сразу взяв решительный, деловитый тон:

- Е, чего там особенно думать. Разве не услышали вы решение в письме Федора Ивановича? Поеду к уездному голове, поеду и на собрание чиновников в Карамолу, встречусь с ними лицом к лицу, послушаю, в чем они обвиняют меня. Со всеми кляузниками и жалобщиками встречусь в схватке там, где они назначат. Вот вам мое решение.

Услышав это, Магаш облегченно вздохнул. Лицо его оставило выражение тревоги и озабоченности.

Оказалось, что и другие из круга молодых были в душе озабочены вызовом Абая к начальству. Услышав спокойный, уверенный ответ Абая-ага, все одобрительно закивали, с успокоенным видом переглянулись.

Абай решил вступить в борьбу с большим злом. Он стряхнул с души тягостное оцепенение перед его беспредельным всемогуществом, решил не обнажать перед юными, чистыми сердцами своих душевных ран. Он хотел явить перед ними свою решимость и волю к борьбе. Пусть увидят они, что он не упадет и не отступит перед злом, каким бы оно ни казалось им огромным и страшным. И он не хочет переложить на их неокрепшие плечи тяжесть грядущих испытаний. Он не может спрашивать у них совета в делах, для них непосильных. Ему надо думать о том, чтобы молодая поросль вокруг него сохранила чистоту души, исподволь воспитанную ими его уроками. Казалось, учитель решил: «Не буду отравлять им душу, заставляя думать их о подлостях мира. Пожалуй, не стоит мутить их чистые, прекрасные души!»

Кокпай, смотревший на Абая, как зачарованный, словно прочел эти мысли учителя.

Эта чуткая, любящая молодежь подозревала некий скрытый злой умысел в действиях Такежана, Исхака и иже с ними, направленный против Абая. Он чувствовал, что молодежь многое понимает, - но сознательно не хотел вызывать их на разговоры об этом. Пусть потом сами все увидят и утвердятся в правде.

В связи со своим решением ехать в город, Абай лишь высказался:

- Все правильно. Ас по нашему Оспану лучше справить до моего отъезда в Карамолу. Времени до этого - целый месяц. Вполне успеется...

Это предположение Абая прозвучало как продолжение его некой скрытой мысли. Абиш первым заметил это и высказал:

- Ага, эти два события имеют связь? Каждое из них будет иметь какое-то продолжение?

- Продолжение? - задумчиво посмотрел Абай на сына. - Хорошо, если бы это не имело никакого продолжения. Не хочу я, чтобы моя тяжба с недругами отразилась на вас, дети мои... Пусть хотя бы у вас будет спокойно на душе.

На следующий день в траурной юрте Оспана состоялся сход всех его родственников. Участие приняли все его жены, двое приемных детей, из старшего поколения - Такежан, Абай, Исхак. Из молодого поколения дозволили присутствовать только Абишу.

Еркежан и Зейнеп, вдовы Оспана, вначале посчитали неприемлемым предложение Такежана и Исхака, но когда Абай объяснил им, чем оно вызвано, женщины приумолкли. В этот день Абай встретился с Такежаном впервые после нашумевшего дела жатаков. Со стороны казалось, что два брата уже забыли об этих событиях. Такежан и бровью не повел, ни единого слова не сказал по тому случаю. Но чем искусней тот скрывал свое подлинное отношение к Абаю, тем он настороженнее приглядывался к своему старшему брату. Зная, что Такежан не способен на искренность и прямоту, что за его внешним благодушием кроется что-то совсем иное, Абай постарался ничем не выдать своего недоверия. И снова он с острой тоской вспоминал Оспа-на. Только он один в семье был искренен в чувствах приятия и откровенен в проявлениях неприятия. Только рядом с Оспа-ном испытывал Абай подлинное братство, - остальные братья и близкие родичи казались ему людьми из чужого племени, с неведомыми душами. Но ничего не поделаешь - надо сидеть рядом и спокойно обсуждать общие семейные дела. Сход родственников принял решение провести поминки Оспана через двадцать дней.

Решили называть поминки не «ас», что означает - годовая тризна, а «жылы» - годовщина смерти.

Древняя традиция проведения годовой тризны - аса, в последние времена стала забываться в степи. Так, уже много лет назад, не проводилось аса по смерти хаджи Кунанбая.

И тогда было много нареканий к Абаю, который не приложил усилий к этому. Но именно с кончиной Кунанбая в роду Иргиз-бай не проводилось аса по смерти знатного соплеменника.

Поскольку был объявлен вместо аса - жылы, то уже на другом, более скромном уровне, определялись число приглашаемых гостей и количество убойного скота.

И все равно, ввиду того, что Оспан имел огромное влияние на весь род Иргизбай и его покровительством пользовались очень многие, все его богатые родственники изъявили готовность понести немалые затраты на жылы. И общее число приглашенных было огромное. На забой должен был пойти скот как из имущества самого Оспана, так и из стад многочисленных аулов Оскенбая и всех кочующих тобыктинцев, считающих себя иргизбаями.

Абай и жены Оспана не были против такого изобилия на его поминках. Но Абиш высказал свое отдельное мнение:

- Это же так неуместно! Столько скота будет забито, чтобы съесть его за один день! Не лучше ли было бы использовать этот скот ради какого-нибудь хорошего, полезного дела?

Такежан даже не был удивлен словами Абдрахмана: «Это у него от русского воспитания. Ничего не понимает!» - посчитал он, с улыбкой снисхождения глядя на племянника.

- Е, голубчик мой! Что может быть более полезного, чем исполнить дело, угодное духу наших предков? Ради такого дела вполне уместно израсходовать сколько угодно скота. Так было всегда! И это вполне одобряется шариатом! - поучал Та-кежан.

- Шариат предписывает, чтобы еда с поминок попадала к голодным и бедствующим, - возражал ему Абиш, давая знать, что он сведущ в шариате. - Но у вас-то что получается? Вы заваливаете мясом сытых, заливаете кумысом уже захмелевший от него праздный люд! Я понимаю дело так: весь щедро выделенный на поминки скот не надо использовать полностью, через силу поедать за один день, - а передать весомую его часть в живом виде тем, у которых совсем нет скота. Именно такое ваше деяние пойдет во благо духу усопшего, а не в похвалу и хвастовство его рода.

Абаю захотелось уточнить пожелание Абиша, и он спросил:

- Кому следует, по-твоему, передать часть жертвенного скота?

- А хотя бы тем же неимущим жатакам. Или мало других, доведенных до отчаяния нуждой и нищетой? Они ведь многие годы трудились на этот аул, работали скотниками, пастухами, были прислугой. Почему бы именно сейчас, по случаю поминок, не поддержать своих бедных соседей?

Речь Абиша явно не понравилась Такежану и его окружению. Однако никто Абишу и не возражал. Его слова были убедительны. Отцу же, Абаю, они показались просто замечательными. Он за этими словами услышал голос нового поколения.

Такежан не испытывал никаких враждебных чувств к Абишу. Но его «неприличная прямота» была воспринята дядей как признак легкомыслия и пустопорожней болтливости. И посему, коротко хихикнув, Такежан пренебрежительно заметил:

- Абдрахман, голубчик, с чего ты заладил одно: жатаки-матаки! Черт с ними! Если ты говоришь о бедных, то предостаточно их можно откопать и среди наших соседей. Кому надо - тому и поможем! - и, отвернув голову в сторону Исхака, подмигнул ему.

Исхак же не собирался придавать хоть малейшее значение словам Абиша, он даже не слушал его, уделяя внимание только словам старших. Но сейчас, желая окоротить говорливого племянника, Исхак коротко подытожил:

- На поминках предусмотрен скот и на пожертвование, и на подаяние бедным. Придет время, - посмотрим, что к чему. А сейчас незачем об этом говорить.

Здесь Абай промолчал.

С наступлением вечера родственники, обговорившие все вопросы, стали расходиться.

Абай, взяв с собой Абиша, направился к своему аулу. Они решили пройтись пешком, вели своих коней в поводу.

Положив руку на плечо сына, Абай шагал неторопливо, вспоминая недавние слова Абиша.

- Ты говорил правильно о жатаках, нищих и обездоленных. Но я хочу тебя вот о чем спросить... Ты говорил это, начитавшись умных русских книг, или же сам стал понимать, отчего такое положение у жатаков?

- И книг начитался, отец, и сам увидел то, как живут жатаки.

- Ты разве бывал у жатаков?

- Гуляя пешком, заходил к ним в аул.

- Что, и Даркембая видел?

- Да.

- Это хорошо, сынок. Даркембай - мудрый человек. То, что вычитываем мы из книг, он берет из самой жизни.

- И пробует на собственной шкуре.

- Да, и это правда. Если сумеешь аксакала расположить к себе, то услышишь от него назидательное слово самого народа. Но я хочу поговорить с тобой вот еще о чем. Ты хотел бы, чтобы часть жертвенного скота мы раздали неимущим жатакам. Ну хорошо, мы распылим скотину по одной, по полутора голов. Это будет неплохая подмога многим беднякам на целый месяц. Но, астапыралла... знаешь ли ты, как огромна масса нуждающихся в одной только нашей тобыктинской степи? Для них такая благотворительность - как клочок старой шкурки. Сможешь ли ты таким образом помочь своему несчастному народу, Абиш? Станешь ли ты лекарем от нищеты для бедного люда? - спросив это, Абай испытующе посмотрел на сына.

Абиш смутился, не нашелся сразу, что ответить. Потом, опустив голову, тихо молвил:

- Отец, я ведь еще не закончил свою учебу.

- Да, не закончил. Но скоро закончишь. И таких, как ты, будет уже немало на нашей земле. Казахские дети получают сейчас русское образование. Уже известна учащаяся молодежь из Кар-каралинска, Омска, Караоткеля, из еще более дальних мест -Оренбурга, Троицка, из среды обитания Младшего жуза... Вы будете первыми ласточками новой эпохи. Как перелетные птицы из настоящего в будущее.

- Ага, но казахская молодежь из тех мест, что вы перечислили, получает не такое уж хорошее образование.

- Знаю. Им приходится довольствоваться малым. Они поголовно становятся толмачами, писарями. И многие из них вместо добра приносят своим людям одно зло, занимаясь вымогательством, беря взятки. В лучшем случае, они могут стать исправными чиновниками.

- Мне встречались люди, в Петербурге и Омске, которые читали ваше стихотворение «Учатся в интернате». Они лестно отзывались об этих стихах.

- Ну, в таком случае, можно считать, что это мыслящая молодежь, - улыбнулся Абай. - К таким относишься и ты, мой сын. Вот и скажи мне, от себя и от всей мыслящей молодежи, как вы представляете свое будущее?

- Ответ один: закончим учебу, начнем работать. Постараемся быть полезными людям, находясь на своей службе.

- На службе при канцелярии «жандарала» или в конторе уездного начальника? Толмачом в суде? Для народа пользы будет немного, сынок. А найдется ли среди вас человек, который захочет послужить своему народу в самом высоком смысле? Как лучшие русские мыслители?

- Из подобных людей среди казахов я знаю только двоих.

- И кто же они? - спросил Абай.

- Один из них - Чокан Валиханов, умерший совсем молодым. Второй - Ибрай Алтынсарин, выходец из Оренбургской земли, - ответил Абиш.

Абай знал об Алтынсарине, слышал о нем много хорошего. Про Чокана знал мало. Абиш охотно стал рассказывать отцу о них. Он слышал от многих известных людей Сибири про писателя Чокана Валиханова.

- Мне, к сожалению, не приходилось читать его книг, - сказал Абиш. - Но каждый, кто читал, высоко отзывался о них. И еще говорили мне, что после него оставалось много рукописей, которые куда-то исчезли.

Абай и Абдрахман с сожалением говорили о ранней смерти Чокана, о пропаже его рукописей.

- Алтынсарин тоже писал книги, сочинял стихи. Он также открыл первую русско-киргизскую школу. Вот кто своими знаниями послужил казахской молодежи в самом высоком смысле! -воскликнул Абиш.

- Барекельди! Это достойный пример для всех. Его школа -великое начинание! Если бы все казахи, получившие хорошее образование, вернулись в родную среду и открыли в своих уездах такие же школы! - рассуждал Абай.

- Отец, а я ведь хочу поставить перед собой именно такую цель! - вдруг взволнованно заговорил Абиш. - Прошу выслушать и не судить меня строго...

Отец при всех встречах всегда выказывал ему беспредельное доверие, был откровенен с Абишем, до конца искренен во всем. Благодарный сын отвечал отцу тем же. Но все равно ему было трудно сейчас сделать свое признание.

Абиш признался, что артиллерийское училище, куда он поступил волею случая, стало ему в тягость. Военная школа воспитывала и муштровала учеников только в одном направлении, - готовила из каждого юнкера орудие, инструмент для защиты и поддержания царского престола, короны. На всю жизнь оставаться бездушным, тупым исполнителем чуждой воли - не хотелось.

- Думаю, - надо все оставить и приехать сюда, в Ералы, построить школу и обучать русской грамоте окрестных детей. Недавно мне Даркембай говорил: «Не увози за пазухой полученные знания. Неси свет науки в родные края. За твоей спиной - родная поросль, детишки. Дай им русское образование!» И мне показалось, отец, что это пожелание не только одного Дар-кембая... Сегодня, в разговоре с нашими аксакалами, я не стал раскрывать перед ними все свои мысли. А подумал я, что хорошо бы часть скота, собранного для поминок Оспана-ага, потратить на постройку школы в среде жатаков. Сейчас, после разговора с вами, я окончательно утвердился в своей мысли. Что скажете на это, отец? - волнуясь, спросил Абиш, завершив свое признание.

- Айналайын, мой Абиш, ничего я не могу тебе сказать, кроме того, что счастлив я слышать твои слова и благодарен тебе за них безмерно!

Слова благодарности Абая потрясли Абиша. Сын словно увидел раскрывшуюся душу своего великого отца, в которой жила беспредельная любовь и забота о своем народе. Чувство радости, гордость и восхищение переполнили сердце Абдрахмана.

Их пешая прогулка подошла к концу. Ведя за собой коней в поводу, отец с сыном приблизились к своему аулу. Подходя к дому Айгерим, Абай завершил разговор о поминках Оспана:

- Завтра, когда мы втроем, Такежан, Исхак и я, будем распределять скот для подаяния бедным, я выскажу, в нужную минуту, твое предложение. Своею волей посодействую, чтобы жатакам досталось как можно больше скотины. Чтобы подать пример, я пожертвую своего скота больше, чем каждый из братьев.

Уже возле самых дверей юрты Абиш, словно споткнувшись, пошатнулся и остановился, схватившись рукою за грудь. Абай обеспокоено спросил, что с ним. Сын, невольно скорчившийся от боли, убрал руку с груди и выпрямился.

- Уай, что-то кольнуло в груди. Вчера ночью спал, не укрывшись, вот, наверное, грудь и застудил. Колики напали.

Что бы там у него ни было, но выразился Абиш так, как мог бы объяснить свое недомогание любой степняк из народа. Со дня приезда в родные степи его болезнь не подавала еще столь явного признака. Однако его простонародное объяснение успокоило отца, сняло с него вдруг появившуюся на сердце тревогу.

С того дня прошло около недели. Вдруг в полдень приехал Утегелды, джигит из ногайского аула. Он решительно был настроен откровенно поговорить с Дарменом и Абишем. Никто ему не поручал это сделать, послания никакого не отправил с ним. Он выехал самостоятельно, единственно по той причине, что уже никакого не было покоя у него на душе - от сочувствия к девушке Магрипе, исстрадавшейся в гнетущей неизвестности. Но страдала не только одна Магрипа. Взрослые ногаи, главы большого аула, старики и старухи-родственницы пребывали в состоянии неопределенности и выжидательной настороженности. Все окружающие казахские аулы были отнюдь не прочь породниться с ногайским, богатым и сильным, с красивыми невестами, и засылали туда сватов довольно часто. И к Магрипе этим летом уже дважды приезжали свататься. Но сватам было отказано, ибо сдерживало родичей девушки тайное послание Дильды к матери Магрипы: «Пусть не отвлекаются на других женихов, наши намерения не изменятся. Всевышнему будет угодно, так порадуемся, соединив Абиша и Магрипу. Просьба только одна: потерпите. Храните спокойствие».

С тех пор ничего не изменилось. Магрипа сидит, словно без веревки связанная. В этом году и отцам ногайского аула пора было заполучить ясность насчет ее сватовства. Задержка с ним могла быть объяснена только одним: смертью Оспана в роду Кунанбая. «Видимо, глубокая печаль, охватившая Абая, не позволяет ему без задержки заслать сватов. А потому нельзя их винить в том, что не сказано следующего слова после первого, обещанного».

Молодые женщины, подружки-невесты, сочувствующие Ма-грипе, закручинились о том, что с тех пор, как побывал в ауле и уехал Абиш, не было от него ни единой весточки. Утегелды хорошо прознал обо всех этих женских переживаниях и пересудах в ауле, однако от самой девушки он не услышал ни слова жалобы. И ему, столь постаравшемуся ради первых шагов их встречи и знакомства, была известна секретная причина терпения и спокойствия Магрипы. В начале прошлой зимы Дар-мен и Утегелды, встретившись, «написали», поочередно диктуя Магашу, якобы письмо от него старшему брату. В письме было с чувством поведано о состоянии души красавицы Магрипы, в чем-то крепко обнадеженной Абишем. И, получив это письмо, Абиш написал братишке ответное письмо из Петербурга. В нем были строчки, обращенные напрямую к Магрипе. Письмо было передано через Утегелды девушке в ногайский аул. Он и те, которые ждали от далекого джигита прямых и ясных слов: «мол, хочу немедленно жениться на тебе», были сильно разочарованы. Ибо он написал: «Милая ровесница! Я не забыл вас. В моей душе хранится великое уважение и почтение к вам. Посылаю свой привет, чтобы вы знали и помнили об этом».

Утегелды даже и предполагать не мог, что пишутся такие письма, напичканные столь мягкотелой деликатностью.

- О чем тут настрочил твой умный торе? - забушевал Уте-гелды. - Почему Кудай не вложил ему в уста такие хорошие, крепкие слова: «Сгораю от любовной страсти по тебе! В скором времени в ваш аул прискачет атшабар от меня! Передай с ним свое слово верности мне!» Или у Абиша, если он скажет откровенные слова, коня отнимут, чапан стянут с плеч? Отчего же уклоняться ему? Какие-то проволочки устраивает, жилы тянет! Мне поехать к Магыш - и что сказать? Намерен он ее брать или не намерен? Омай! Или сказать мне, что свататься пока еще не собирается, а посылает свой скромный привет?»

Но когда Магрипа получила в руки то письмо Абиша, она была бесконечно счастлива. Веселый, звонкий смех ее несколько дней доносился до юрты Утегелды. Девушка целыми днями пела нежным своим голосом разные песни. Утегелды только руками разводил.

В ее голосе звучала надежда, которую Абиш сумел ей переслать из Петербурга в степь - прямо в ее сердце.

Но чем больше слушал трепетный голос Магыш джигит Уте-гелды, доверенный от предполагаемого жениха, тем больше простодушный ногаец возмущался в душе на этого жениха.

И вот теперь он приехал с намерением своими устами, открыто высказать Абдрахману, что терпению его пришел конец. Но сначала Утегелды об этом высказал Дармену. Тот уговорил ногайца не горячиться и оставил его у себя ночевать. Вечером того же дня Дармен пошел к Абдрахману и, наедине с ним, искренне выразил ему свое мнение, - такое же, как у ногайца Уте-гелды.

На этот раз Абиш не ушел от разговора.

- Приехал Утегелды? Магрипа, говоришь, ждет от меня одной весточки? Знаю. Но и ты должен знать: у меня также есть тайна, которую она должна узнать только от меня... Передай Утегел-ды, что я не доставлю Магыш никаких неприятностей. Даже нечаянно... Будет у меня к нему и к тебе одна просьба. На днях мы с тобой вечером тайно отправимся в ногайский аул. Сделайте так, чтобы мы с Магрипой встретились где-нибудь, хотя бы на часик, - попросил Абиш.

Дармен немедленно передал просьбу Утегелды, тот уехал, не задерживаясь. По приезде домой поговорил с Магрипой и с женой Мусабая, они втроем составили ответ Абишу: «Пусть приезжает, встретитесь в доме Утегелды».

На третий день, как было условлено, в час отхода ко сну, на каменистой тропе, за небольшой горой перед ногайским аулом Абиша и Дармена встретил Утегелды.

Все пространство прохладной осенней ночи было залито лунным светом. Путники выезжали из Ералы под вечер, после возвращения овец с пастбищ. Им не хотелось встречаться с людьми на дороге, ибо приближались поминки по Оспану, и всякие досужие разговоры по поводу сватовства невесты были недопустимы для Абиша. И сейчас, уже подъезжая к ногайскому аулу, путники были довольны тем, что никто не увидел их на пути, при свете яркой луны.

Когда в тишине ночи послышался звонкий топот копыт, Дар-мен успокоительно поднял руку: «Едет!» И вскоре впереди показался Утегелды, одетый в серый чекмень, на коне серой масти - чтобы сливаться с мглой ночи. Этот джигит был опытным человеком в делах устроения ночных свиданий и всяких других джигитских проделок, когда нужно было быть невидимым.

Абиш давно слышат цокот копыт коня по камням, - но увидел всадника внезапно, словно тот возник из воздуха перед самой головой его лошади.

- Омай, Утегелды, ты ли это? Появляешься из ниоткуда, как привидение!

Утегелды припал к гриве лошади, распластался на ней и вовсе слился с нею. Снизу искоса глядя на Абиша, стал балагурить:

- Гляди, чем я не ночной вор? Никакая собака меня не заметит! Ни одна сука в ауле не тявкнет! - шутливо похвалялся он, горделиво выпрямившись в седле, поводя плечами. - Теперь отсюда держитесь прямо на ту звезду. Подъедете к заметному утесу с острой макушкой. Оттуда до аула рукой подать, там и подождете немного. А я сейчас отправлюсь назад, всех подготовлю к встрече и подъеду за вами. - С тем Утегелды и ускакал.

Спустя примерно час, привязав коней на калмыцкий манер, голова к голове, джигиты направились пешком к аулу.

Место встречи, по последнему выбору Магрипы и ее женге, было назначено не в доме Утегелды, как договаривались раньше, а в юрте-отау для молодых, стоявшей рядом с Большой юртой Мусабая.

К приходу Абиша и его спутника в юрте был поставлен круглый столик, на торе расстелены корпе для гостей, горела яркая лампа. Магрипа и ее женге Турай стояли перед высокой кроватью с костяной инкрустацией, находившейся справа от тора. На девушке был расшитый камзол, сверху накинут бешмет из крашеной черной чесучи. Головку ее накрывала тюбетейка-такия в позументах, украшенная пучком перьев филина. Эту шапочку с особенным волнением рассматривал Абиш, - она была на девушке в первое их знакомство... Там, далеко за снежными вьюгами зимы, он не раз представлял ее именно в этой шапочке... тогда лицо ее было безмятежно прекрасным, сияющим.

Теперь на этом лице читалось напряженное волнение. Девушка была бледна. Она показалась Абишу сильно похудевшей, утратившей пылкую радость юной женщины, осознающей всю силу своей незаурядной красоты, - как было в прошлом году...

Но вместо этого, - другая, еще более могущественная и притягательная красота воссияла на ее лице, излучалась в блеске ее огромных серых глаз. Это была красота пробудившейся чудесной души, осиянная светом зрелого разума.

Сначала, когда в юрту вошли гости, Магрипа стояла скованно, без кровинки в лице. Но когда Абиш подошел и, на русский манер, протянул ей руку для приветствия, она вся вспыхнула, словно ее накрыло горячей волной.

Жена Мусабая была взята из рода Иргизбай и приходилась старшей родственницей Абишу, она встретила его тепло. В доме уже закипал самовар. Женге сама взялась прислуживать гостям, разливала чай, потчевала и Магрипу, и Абиша с его друзьями.

За чаем почтенная, обстоятельная байбише начала расспрашивать у Абиша, сколько времени он пробудет в ауле, сколько ему осталось учиться у русских, где он собирается жить после учебы. Умело налаживая непринужденную беседу, ловкая бай-бише сумела преодолеть общую скованность первых минут встречи.

В ее вопросах не было ничего предосудительного, излишнего по отношению к гостю, ибо она приходилась ему родственницей и резонно могла пожелать услышать многое из того, чего еще не знала. Задавая свои вопросы, хитроумная женге заставляла Абиша высказать все, что интересовало ее подопечную Магыш. Итак, справившись со своими задачами посредницы, женге Ту-рай удалилась.

После чаепития Утегелды и Дармен, заявив, что идут проверить коней, также вышли из юрты.

Оставшись наедине с девушкой, Абиш разволновался еще сильнее, заговорил с дрожью в голосе:

- Магыш, я очень хотел увидеться с вами. Благодарю, что вы не воспротивились этому.

Магрипа на это ничего не ответила. Смущенно улыбнувшись, бросила мимолетный взгляд в его сторону и сразу же опустила ресницы. Молодая, чистая, хорошо воспитанная красавица-ногайка, никогда еще не остававшаяся наедине с молодым джигитом, не столько стеснялась его, сколько была в недоумении от его поведения и речей. Однако, ничего не отвечая ему, она сидела к нему вполоборота и, - по всему виду ее, - вслушивалась не столько в его слова, как прислушивалась к тому, что говорило ее собственное сердце.

- Айналайын, Магыш, я приехал в этот раз, чтобы просить у вас прощения... - наконец высказался он определенно.

Магрипа продолжала молчать, ощущая в душе сильнейшее недоразумение: «Просить прощения?! За что?» Как бы услышав эти слова, Абиш опустил голову и тихо произнес:

- За то, что заставил слишком долго ждать. Без веревки связал вас.

Магрипа сидела, прикрыв ресницами глаза, и спрашивала себя: «О, Аллах. Да разве я винила его за то, что ждать пришлось?..»

Мгновенно лицо ее вспыхнуло от стыда, покрылось пунцовым румянцем. У джигита, наоборот, оно побледнело, нахмурилось, стало отчаянным, лицо его истинно представляло все, что происходило у него в душе.

- Также заранее прошу прощения за то, что хочу я вам сегодня сказать. признаться. Никогда не поздно, как говорится, сделать благое дело. Я приехал открыть вам тайну, которую не открыл ни отцу с матерью, ни братьям. Вся недобрая правда в том, что я вовсе не собирался сегодня объявить свое окончательное решение для нас двоих. - Так говорил Абиш, и голос его не раз прерывался.

«Но тогда зачем, зачем он приехал?» - Магрипа на этот раз вся похолодела, и лицо ее сразу стало натянутым, побледнело.

- Магыш, увидев вас в прошлом году, я понял, что встретил на этом свете самого дорогого для меня человека. Это так, Магыш... Но есть одна тайная причина, которая не дает мне возможности поклясться в верности вам и просить своих родителей: «сватайтесь!» И я никак не решаюсь теперь приоткрыть перед вами завесу тайны...

Бесконечная печаль пала на сердце Магыш. Она сразу подумала, что это за тайна может быть у такого чистого душою, открытого для всех джигита. Эта тайна, наверное, - данное уже кому-то слово, которое он не может нарушить. Есть у него другая возлюбленная. Что тут удивительного? Разве только я одна могу изводиться из-за такого джигита? У него обещание, которое он дал той возлюбленной, - вот и вся «страшная тайна». А иначе - что может быть?

И снова, услышав ее невысказанный вопрос, Абиш тихо ответил:

- Это болезнь, Магыш. Я имею в виду мою болезнь.

- Какая болезнь? - невольно вскрикнула Магрипа, впервые за все время встречи подав свой голос.

И вновь ее лицо запылало, разрумянилось. Сумасшедшая радость охватила ее: значит, не соперница? Ну а болезнь. Что за болезнь? О, разве болезнь может иметь какое-то значение! Ведь Абиш для нее - все, и вместе со своей болезнью.

- Еще с прошлого года врачи в Петербурге нашли у меня больные легкие. Ничего не буду скрывать, Магыш. Очень хороший доктор сказал мне, вполне откровенно: я не должен обзаводиться семьей. Девушке за меня нельзя выходить, потому что, если болезнь пойдет дальше, она может передаться жене. Как видишь, моя радость, я очень болен, в этом и вся моя тайна. Вот я и приехал, чтобы открыть тебе, душа моя, всю горькую, недобрую правду.

- Абиш, и это все?

Короткий этот ответ мгновенно открыл Абишу многое. Ее серые большие глаза, блестя набежавшими слезами, неподвижно смотрели на него. В этих глазах он читал ее, Магрипы, сокровенную тайну. Она была в том, что ногайская красавица всем сердцем своим любит его, верит ему, что уже давно все свои помыслы о беззаветном супружестве и привязанности на всю жизнь связала с ним. И если была бы другая, более спокойная и соответствующая обстановка для признания, то девушке было бы труднее выразить все это. Пораженному джигиту показалось, что она даже благодарна ему за его откровенное признание.

- Оу, но я же сказал, что болезнь передается... Неужели вы не поняли, что это не дает мне никакой надежды. Видно, не судьба быть вместе. Она оказалась жестокой к нам.

Удивительно повела себя дальше ногайская красавица. То, что она с таким спокойствием восприняла известие о страшной болезни Абиша, вначале насторожило его: не легкомыслие ли девичье проявилось при этом? Но в следующую минуту, услышав ее ответные слова, высказанные со всей искренностью и страстью любящего сердца, джигит снова был потрясен ее словами:

- Абиш, мне тяжело слышать, что вы больны. Но если вы думаете, что любая болезнь, пусть самая страшная, станет преградой между нами, то я скажу вам, что это не так. Для меня ясно давно, что я с вами готова разделить все радости и все горести, Абиш. Искренне любящие друг друга люди должны ведь так и поступать. У меня нет другого желания, кроме того, чтобы связать свою судьбу с вашей и вместе пройти через все испытания жизни.

- Магыштай, жаным, неужели вы так сильно любите меня? Могу ли я поверить?

- О, я ничего не боюсь! Что бы ни стало на моем пути к вам.

- Магыш, айналайын, до конца ли вы понимаете, что говорите? Если болезнь усилится, можете заболеть и вы. Ведь между нами стоит смерть! Смерть, моя любимая! Вы понимаете?

- Всего лишь смерть?

- Да, смерть! Я уйду и тебя заберу с собой... Зачем нам это?

- Ты умрешь, - но день вечной разлуки с тобой для меня станет последним днем моей жизни, родной мой!

Магыш заплакала, крупные слезы переполнили глаза, хлынули по ее лицу. Не помня себя, джигит обнял плачущую девушку и стал покрывать поцелуями это прекрасное лицо, эти плачущие глаза. Не противясь ему, Магрипа отдалась поцелуям, сомкнув свои длинные нежные руки на его шее.

Их молодая, сильная взаимная страсть возникла сразу и внезапно, в минуту самую горькую и трудную для них обоих. И в том была порука истинности их чувства. Прежде чем оно родилось на берегах этой жизни, они успели вместе познать и преодолеть такие роковые преграды, как «разлука», «судьба», «болезнь», «смерть». Теперь все эти мучительные преграды позади, - и жаркое солнце великой любви воссияло над ними.

Бесконечно длилось их безмолвное, беспамятное объятие. Надолго замерли они, не отрывая глаз друг от друга, любуясь друг другом, тихо торжествуя.

Но пришло время расставания. Абиш объявил невесте свое решение:

- Скоро справим поминки Оспану-ага. После чего в аул к вам приедут свататься мои близкие люди. Но уже отныне и навсегда, Магыштай, - ты самый близкий и дорогой мне человек, ты моя радость и счастье, единственная любовь и спутница моей жизни!

Эти слова вознесли Магрипу в сияющее поднебесье счастья.

Наутро, собираясь садиться на коня, Абиш поведал о своем решении Дармену и Утегелды. Последний не уезжал с ними, оставался в ногайском ауле.

- Тебе и Дармену - вам обоим от всей души моя благодарность за все! Теперь Магыш будет моей супругой. Иншалла! Мы уже все решили.

- Е! Зятек! Айналайын, хвала твоим устам! Давно бы так и сказал, по-нашему, по-простому. А то ведь было не понять - то ли по-казахски, то ли по-русски... Иди ко мне, дай обниму тебя! - И Утегелды крепко прижал к груди Абиша.

Абдрахман и Дармен уехали из аула радостные, веселые, -чтобы в следующий раз вернуться туда уже за невестой.