Путь Абая. Книга III

2

С собой в поездку Абай взял Ербола, Кокпая, Баймагам-бета - из старших, и Магавью с Дарменом из молодежи. Это было весьма небольшое сопровождение. Хотели ехать и Ка-китай с Абдрахманом, однако Абай просил их оставаться в ауле.

- Айналайын, Какитай, мне пригодилась бы твоя помощь там, но ты лучше побудь здесь. Теперь ты приемный ребенок Оспана и Еркежан, переезжай жить в Большой дом. Будь хозяйским оком в ауле, веди все его дела. Тебе нельзя здесь сплоховать. Такежан и твой отец решили, что ты должен жить в Большом доме, и если ты сейчас поедешь со мной, могут возникнуть всякие пересуды. Так что оставайся, исполняй свое дело!

Абишу сказал ласково:

- Ты человек на отдыхе, сынок. Отдыхай! Зачем тебе все эти наши степные споры-раздоры, дрязги, жалобы, ябеды! Такое в степи не вчера началось, душа моя, и не завтра кончится. Твоя помощь, как вода, принесенная на кончике ласточкиных крыльев, не сможет потушить этот пожар. Постараюсь сам на своих плечах вынести всю тяжесть, что навалят на меня.

Говоря это, отец не знал, что за последнее время Абиш, по совету Павлова, сделал очень много, чтобы обезопасить отца на предстоящих испытаниях. В этом помогали ему молодые друзья из круга Абая.

Абишу, как и Павлову, было понятно, какие опасные последствия могут возникнуть в ходе предстоящего допроса генерал-губернатором, «жандаралом», чему будет подвергнут Абай. И нужно было заранее заручиться огромным числом всяких оправдательных свидетельств, ходатайств, «приговоров», которые единственные для чиновничьих канцелярий имеют значение. Разумеется, там уже заведено дело на Абая и собраны вороха кляуз, жалоб и прошений, порочащих его. А народное доверие к нему, признанная всеми его честность и высокая порядочность - в чиновничьем мире хода не имеют.

Учитывая это, Абиш приступил к составлению заявления и собиранию тех бумаг, в которых были бы записаны случаи беззакония и произвола, допущенные властями в прошлом году во время сборов налога. В заявлении подчеркивалось, что Абай выступил только против незаконных черных поборов, что лишь вмешательство Абая предотвратило опасное столкновение между уездными властями и массой степной бедноты. В подтверждение этому были составлены «приговоры» от имени населения Чингизской волости. Подписать это должны были люди разных родов и аулов.

В Жатак с этой бумагой ездил Дармен. Он обошел все юрты, побывал у старой Ийс, у Жумыра, Канбака, Токсана, Серкеша и у других. «Приговор» подписали не только мужчины, но и жещины. Подписывая бумагу, Даркембай, Базаралы, Абылга-зы и остальные жатаки высказались: «Для Абая кровью своей можем подписаться!»

Поговорив с Дарменом, Даркембай решил послать в Кара-молу расторопного джигита Серкеша, который часто бывал в городе и знал привычки русских чиновников. Также прозорливый Даркембай снарядил в Карамолу любимого Абаем акына, старого Байкокше.

Когда подписи под заявлением были собраны, Абдрахман отослал его с Алмагамбетом в канцелярию губернатора в Семипалатинск. Получилась увесистая пачка бумаг. Копию с них и со свидетельских показаний русских переселенцев о потраве отослал с акыном Байкокше на Карамолинский съезд, с просьбою - постараться вручить бумаги в руки «жандаралу».

Так Абиш, которого отец хотел отгородить от своих неприятных дел, потихоньку от него же оказал существенную услугу. Вообще-то сам Абай не привлекал молодежь к своим заботам по поводу взаимоотношений с властями, не разговаривал, не советовался ни с кем по этому поводу. Единственный человек, с кем он посоветовался, был Павлов.

Тот предварил вопросы Абая словами:

- Ибрагим Кунанбаевич, вам предстоит не очень-то приятная поездка... Не сочтите за назойливость, но нет ли у вас вопросов ко мне? Скоро расстанемся, времени у нас не очень много. Да и когда еще придется свидеться? Вы и ваш аул, степь ваша - стали для меня дороги. Жаль, что приехал к вам не ко времени, в пору, трудную для вас. Зато я впервые увидел поминки, узнал, что у вас в степи есть свои Салтычи-хи и Кабанихи! - рассмеялся Павлов, вспомнив про Манике и Каражан. - Жаль, что не мог участвовать при разделе наследства, потому что Федор Иванович Павлов не является одним из сыновей Кунанбая! Но в остальном, особенно перед вашей сложной поездкой в Карамолу, хочу быть полезен для вас. Спрашивайте!

Абай учтиво поблагодарил Павлова за добрые слова, затем стал спрашивать:

- На этот раз губернатор сам должен приехать на съезд в Карамолу. Что он за человек? Как мне с ним держаться? Я ведь раньше никогда не сталкивался с ним. Может быть, мне лучше обращаться к «жандаралу» через его чиновников? Или же самому встречаться и разговаривать с ним? Может, нанять адвоката? Ведь я предчувствую, сколько жалоб и лживых «приговоров» от моих врагов накопилось там, в канцеляриях.

Павлов тотчас стал отвечать, словно давно ожидал этих вопросов.

- Нынешний генерал-губернатор назначен к нам недавно. Мне приходилось слышать разное о нем в разговорах чиновников. Но у всех прозвучало единое мнение: у него нет снисхождения к человеку, который держится перед ним трусливо. А некоторые даже поговаривают, что генерал вполне благородно поступил с теми, кто вел себя открыто и смело. Примите это во внимание.

- Разумеется. Спасибо, что сказали об этом.

- Но имейте в виду, что, увы, - любой русский чиновник представляет киргиз-кайсацкую степь как дикую страну, населенную невежественными дикарями. И вам нужно показать, что в этой степи есть Ибрагим Кунанбаев! Непременно дать им узнать, кто такой Ибрагим Кунанбаев, родившийся и живущий среди кочевников степи! Сумейте предъявить доказательства этим чинушам, что вы человек высочайшей нравственной культуры! Явите перед ними духовную силу человека степи, свою силу, - которая в беспредельной честности, благородстве, в красоте поступков! Пусть через вас, Ибрагим Кунанбаевич, они почувствуют великую культуру и искусство вашей древней цивилизации! И дайте все это понять ему -со свойственным вам достоинством, деликатностью и уважительным отношением к собеседнику.

Федор Иванович разволновался, лицо его вспыхнуло румянцем. Из больших глаз его, казалось, сыпались красивые синие искры. «Ссыльный, скованный цепью неволи, - а ведет себя как свободный человек на празднике жизни!» - подумал Абай, любуясь своим чудесным другом.

Но разговор их был внезапно прерван.

Раздались тяжелые шаги, забряцали шпоры, - по аулу шел, приближаясь к ним, здоровенный жандарм с красными витыми шнурами, свисавшими с плеча, с длинной саблей в отделанных медными кольцами ножнах. Настоящий блистающий жандарм - в ауле!

- Господин Павлов! По личному распоряжению его высокоблагородия господина полицмейстера Семипалатинска я прибыл за вами. Вы арестованы за самовольный выезд в киргизскую степь и будете сопровождены в Семипалатинск! Прошу немедленно следовать за мной! - обратился он к Павлову.

Абай был удивлен и сильно раздосадован. Павлов же спокойно, с неким даже насмешливым выражением, смотрел на жандарма. Федор Иванович словно не был удивлен появлением в ауле устрашающего вида служаки, явившегося по его душу в эту глухую степь.

- Немедленно следовать за вами я не могу, - спокойным голосом ответил Федор Иванович, явно разыгрывая жандарма. - У меня тут еще дела.

- Не могу задерживаться! Велено доставить вас немедленно!

- Ну и доставляйте! А идти за вами пешком сто верст до Семипалатинска я не собираюсь.

У жандарма сделалось совершенное растерянное выражение на лице.

- Позаботьтесь найти для меня лошадь под седлом или возок. Обратитесь за этим к людям этого аула, да будьте с ними повежливее! Ну а я в последний раз выпью местного кумыса! Пойдемте, Ибрагим Кунанбаевич, надеюсь, вы не откажете мне в чашке кумыса?

Только в полдень жандарм подогнал к юрте телегу об одной лошадке, и Павлов уехал.

Абай крепко обнял и расцеловал друга. Молодежь с грустью прощалась с Федором Ивановичем.

Когда тележка с Павловым была уже далеко от аула, Абай со своими спутниками тоже отправился в путь.

Все эти дни Базаралы проводил в седле, объезжая на коне аулы. Он был теперь здоров. С того самого дня, когда во время схватки в Жатаке Базаралы сумел преодолеть себя и встать на ноги, чтобы кинуться в бой, боль в спине, после ужасного хруста, почти совсем ушла. Увидев, что он покинул постель и может передвигаться самостоятельно, Даркембай уговорил его сесть на коня и поехать вместе на урочище Гайлакпай, полечиться грязью. Там находилось соленое озеро Ушкара. Грязь со дна этого озера была самым лучшим средством против болезни поясницы и суставов. Даркембай пользовал лечебной грязью Базаралы две недели, укладывал друга в деревянное корыто, обмазывал ему ноги. Лечение помогло настолько, что вскоре Базаралы забыл о своих болях, и даже пошучивал:

- Зря я так боялся своей болезни, дрожал перед нею, как напуганный жаворонок, который прячется в траве от лисы. Оказывается, раньше, когда на меня валились всякие беды, я не знал никаких болезней. Спасибо Азимбаю и Даркембаю: один излечил меня черной бедой, другой - черной грязью!

И вот теперь он беспрерывно мотался по аулам, не зная ни сна, ни отдыха. Он старался для Абая. Со дня приезда в аул жатаков Дармена, собиравшего подписи на заявлении в защиту Абая, Базаралы решил сам ездить по всем бедным аулам Жигитек, которым также помогло заступничество Абая во время черных поборов. Базаралы знал, что с прошлого года Абая обвиняют в том, что «тогда он призывал людей к неповиновению и сопротивлению». И это обвинение идет от клики Оразбая, к которой присоединился и Такежан со своими людьми, что ненавидели Абая как вероотступника и разрушителя отческих устоев.

- Пусть говорят, что он откололся от Кунанбаев, ушел из стаи матерых волков, - правду они говорят. Абай ушел к народу, готов душу выложить за него. Но за это Кунанбаи и Ораз-баи хотят его оклеветать и отдать под суд. Жа! Пора народу постоять за Абая! Сажусь на коня, поеду по аулам, соберу кучу бумаг и помчусь вслед за Абаем в Карамолу!

И Базаралы неделю без устали ездил по разным осенним стоянкам многочисленных аулов. Он объехал земли пастбищ племен Мамая, Кокше, Жуантаяк, рассказывая о славных деяниях Абая и о том, какую клевету хотят возвести на него враги.

- Разве мало помогал народу Абай? - говорил везде Ба-заралы. - Но можем ли мы сказать себе, что когда-нибудь помогли ему? Этого не было, так давайте теперь поможем, когда он нуждается в нашем заступничестве!

И стар и млад в серых и черных юртах аулов всех племен, куда заезжал Базаралы, были рады увидеть его. Это был снова их веселый, сильный, умный и добрый Базаралы!

Собрав два полных коржуна «приговоров» и свидетельств в пользу Абая, Базаралы помчался в сторону Карамолы.

Выехавший с малым числом сопровождения, Абай не так уж и спешил скорее попасть на съезд. Ехал три дня, останавливался на обед и на ночевку в знакомых аулах, у своих друзей. На четвертый день путники добрались до окрестностей Карамолы, спустились к долине и двинулись вниз по течению реки Чар.

Близился вечер, но прогретый за день сентябрьский воздух все еще оставался теплым. Благостная речная прохлада смешивалась со степным веянием, порождая приятный для людей и коней вечерний ветерок. Неширокая, с частыми крутыми извивами, река Чар неторопливо катила свои прозрачные бесшумные воды. На пологих местах еще ярко зеленела трава заливных лугов. Речная гладь казалась неподвижной, сквозь невидимые струи виднелось светлое песчаное дно. Лишь разливаясь на мелководье поймы, протекая в лугах, вода тихо колебала тонкие стебли речных трав и едва заметно журчала.

Прилегающая с обоих берегов реки Чар ровная степь была серебристо-палевого цвета из-за устилающего ее сплошным пушистым ковром волнующегося под ветром ковыля. Лишь отдельными яркими пятнами и полосками шла еще сохранившаяся степная зелень.

Выстоянные к осени кони шли бодро, лишь изредка косясь на прозрачные речные струи, негромко пофыркивая. Следуя по речной долине прямой дорогою, всадники переходили реку вброд несколько раз. Наконец, выехав на длинный изволок, передние всадники, ими были старшие в группе, подвели остальных к широкому плесу. Коней завели по колена в воду, остановили их попоить.

Байкокше, возглавляющий ватагу путников, приказал:

- Напоите коней, здесь мы переходим Чар последний раз.

Не слезая с лошадей, всадники разнуздали их. Громоздкий, тучный Абай нагнулся с седла, чтобы вынуть удила изо рта коня, но Ербол его опередил и, подъехав ближе, сам вынул трензель.

- Апырай, сейчас начнут издеваться надо мной: мол, сам не может напоить коня! - шутливо посетовал Абай. - Дружище, ты что, до самых седин все будешь заботиться обо мне?

- Вот, давно завел себе дурную привычку! - засмеялся Ер-бол. - Все кажется мне, что ты, бедняга, ни на что не способен сам, и надо тебя пожалеть!

Слова эти рассмешили всех, ибо чрезмерно располневший Абай хотя и казался менее подвижным, чем остальные, но еще был вполне джигит и управлялся с конем умело, ловко, как и любой казах.

Гнедой конь Байкокше зашел в воду дальше всех и пил самую чистую воду. Обернувшись на седле, старый акын с улыбкой смотрел на шутивших друзей. Глаза его искрились молодым весельем.

- Уай, как жалеете друг друга, словно двое калек! Подружились слепой да хромой, нашли опору друг в друге! А ведь впереди вас ожидают враждебные толпы, шумные битвы, придется пройти через огонь и воду! Где вы силы найдете, два батыра, коли так ослабли заранее?

Кони пили, отфыркиваясь, удила звенели, шутка старого седобородого акына была услышана всеми и приободрила джигитов, молодых и старых. Первым двинулся вброд через реку конь Байкокше, остальные последовали сзади, шумно разбрызгивая воду.

Абай обратился к Ерболу и Дармену, ехавшим рядом с ним, и спросил, указывая на Байкокше:

- Е, а вы ничего не заметили? Нет? Не думаю, что его одолевает наваждение, как шамана-бахсы, но полагаю, друзья, что скоро придет к акыну вдохновение! Вот увидите!

Дармен молча посматривал на Абая. Молодой джигит знал, по опыту прежних отношений, что Абай-ага во многом провидец и может с одного лишь взгляда на человека определить, что тот намерен сделать - и сделает в следующую минуту. И Дармен с затаенным волнением стал ждать появления песенного вдохновения у старого акына.

Дармен и сам знал, как это происходит. Знал и то, что ничего дороже и выше этого не бывает...

Байкокше, уехавший далеко вперед, вдруг остановился в ковылях и слез с лошади. Когда остальные подтянулись к нему, старик уже освободил гнедого от удил и, взяв на длинный чумбур, пустил попастись.

- Всем спешиться! Скорее слезайте с лошадей! - каким-то необычно властным для него голосом повелел старый акын.

И люди молча повиновались. Но, спрыгнув с седел и пустив лошадей пастись, тотчас встали вокруг Байкокше. А он, сняв с головы тымак, в щелочку прищурил свои раскосые глаза, поднял голову к небу и запел.

Необычная это была песня - без сопровождения домбры, монотонная, как молитва. Морщинистое лицо старика, его белая бородка клинышком, задранная вверх, большой орлиный нос делали певца, исполнявшего странную песню, действительно похожим на предсказателя-бахсы. По сути, это была не песня, а песенный пересказ сна, который видел Байкокше накануне ночью. Но все равно акын начал его с традиционного почина: «Ахау!»

Он увидел огромную пустынную местность, затянутую туманной полумглой, а посреди этого пространства неподвижно стоял один человек. Это был Абай. Он словно настороженно ждал чего-то. И вдруг со всех сторон разом, с безобразным шумом стали набегать на него свирепые существа. Была чудовищного размера черная собака с поджатым голодным брюхом. Был громадного роста облезлый тощий волк с выпирающей решеткой ребер. Была облизывавшаяся бешеная лиса, словно почуявшая запах крови. Были другие свирепые хищники, похожие на гривастых темных гиен. Звери окружили человека и со всех сторон стали подступать к нему. Вдруг мгновенно сделалась страшная кутерьма, чудища кинулись на Абая одновременно. Все исчезло в мелькании звериных тел. Тьма накрыла пространство сна.

Рев, визги, глухие стоны - и стало тихо.

А когда снова развиднелось, пред очами Байкокше предстала другая картина. Посреди звериного круга Абая не было. Вместо него стоял могучий желтый лев-арыстан с бурой гривой. Лев сам кинулся на врагов и вмиг разметал их вокруг себя. Удары его громадных клыков и могучих когтей были сокрушительны, клочьями разлеталась шерсть, рвалась в куски звериная плоть, красная, как огонь, кровь залила все вокруг.

Мгновение - и вот уже хищные твари с переломленными хребтами, рассеченными лапами, с перекушенными окровавленными телами валяются мертвыми вокруг торжествующего льва. Стоит он один, словно на холме победы, и грозно оглядывается вокруг себя: «Есть еще кто-нибудь, кто хочет сразиться со мной?» Кривые острые когти его скребут землю, отгребая камни, он бьет хвостом себя по бокам. Ярости и мощи его нет предела.

- Вот что я видел во сне, джигиты! - изменившимся, молодым голосом воскликнул Байкокше. - Думайте сами! Разгадывайте! А теперь - все на коней!

И старый акын первым направился к своему гнедому коню.

Дармен, Магавья и остальные стояли на месте, все еще никак не приходя в себя. Первыми за старым акыном последовали Абай и Ербол.

Вечер уже подступил, а до города еще оставалось ехать не так уж мало. Байкокше, ехавший впереди один, подхлестнул своего темно-гнедого жеребца камчой и перешел на скорую рысь. Остальные подтянулись за ним.

Никто не видел на его лице лукавой улыбки. Четыре дня назад, когда он был в гостях у Даркембая, тот рассказал ему о новых напастях, свалившихся на голову Абая. Рассказал о вызове его в Карамолу, для допроса «жандаралом».

- Сбились в стаи кровожадные толстосумы в степи и хищные сановники в городе и хотят вместе навалиться на нашего Абая. В город на этот раз поезжай ты, ровесник. По мере сил своих постарайся придать ему воли и мужества для сражения с хищниками. Укрепи ему дух умными наставлениями. В час испытания кто поможет Абаю, как не мы с тобой? Пусть наша дружба с ним не будет для него напрасной.

Байкокше в эти дни поездки не раскрыл перед спутниками одного своего секрета. В двух дорожных сумах, перекинутых через спину его небольшого темно-гнедого жеребца, лежали толстые пачки бумаг - заявлений, свидетельств, «приговоров» и писем в защиту Абая, подписанных сотнями простых людей. Этот груз свой Байкокше берег, как зеницу ока.

Задача его была - пройти с этими бумагами к самому «жан-даралу».

У всех в этой маленькой ватаге друзей были свои тайные мысли, желания, намерения, опасения и надежды, направленные только на одно - как помочь Абаю. С этим путники и прибыли поздним вечером в Карамолу. Остановились в гостевой юрте, которую поставил для них Айтказы.