Рассказы о любви

ВАГОН ДЛЯ НЕКУРЯЩИХ

В старых вагонах железной дороги через перевал Готард, которые во всем остальном вряд ли являются образцом, если иметь в виду удобство способа передвижения, есть одно милое и подкупающее устройство, которое всегда мне нравилось и достойно, кажется, того, чтобы другие его переняли. Вагон для курящих и некурящих разделен не деревянной перегородкой, а стеклянной дверью, и если пассажир пожелает на четверть часа освободиться от своей супруги, чтобы выкурить сигаретку, она сможет наблюдать за ним через стеклянную дверь и помахать ему ручкой, так же, впрочем, как и он ей.

Однажды я с другом Отмаром ехал в таком вагоне на юг, и мы оба были в состоянии натянутой струны, как это бывает перед радостным ожиданием каникул, и пребывали в некоторой тревоге, какая случается у молодых, проезжающих через знаменитую дыру в горах в направлении Италии. Снеговая вода неутомимо сбегала по крутым склонам в долину, а бурлящие потоки посылали снизу, с умопомрачительной глубины, свои отблески наверх сквозь железную конструкцию моста; наш поезд наполнил туннель и ущелье дымом; а если выглянуть из окна и посмотреть назад и вверх, то можно было увидеть высоко-высоко над снежным покровом серых скал узкую полоску неба.

Мой друг сидел спиной к перегородке вагона, а я сидел напротив и мог смотреть сквозь стеклянную дверь на половину вагона для некурящих. Мы курили хорошие длинные сигары из Бриссаго и пили время от времени из бутылки прекрасное вино из Иворне, которое сегодня еще можно купить в буфете в Гешенене и без которого я раньше никогда не проезжал по Тессину вниз. Стояла замечательная погода, у нас были каникулы и были деньги, и у нас не было на уме ничего другого, чтобы вволю покуролесить, вместе или поврозь, как получится по настроению и возможностям.

Тессин ослепил нас сияющими рыжими скалами, белыми деревнями и голубыми тенями высоко в горах, мы только что проехали большим туннелем, и по ходу поезда чувствовалось, что катимся вниз. Мы показывали друг другу на красивейшие водопады и сгорбившиеся, как бы укороченные при взгляде снизу вершины гор, башни церквей и сельские дома, сообщавшие нам воздушными лиственными беседками, радостными яркими красками и итальянскими вывесками харчевен, что мы на юге.

А я тем временем упорно смотрел сквозь стеклянную дверь с медными планками на отделение для некурящих. Напротив меня сидела небольшая компания, по-видимому, немцы с севера Германии: совсем юная пара и один довольного вида господин, чуть постарше, друг или дядя, а может быть, просто попутчик. Молодой человек, про которого я не знал, женат он на девушке или приходится ей родственником, проявлял невероятное самообладание, а также деловую хватку в разговоре, смысл которого мне был неизвестен, как, впрочем, и неизвестны были места, по которым мы проезжали, и вскоре я расценил молодого человека, как бойкого чиновника, которым, если можно доверять их непроницаемым лицам, германский рейх обязан своим сегодняшним процветанием. Друг или дядя, наоборот, производил впечатление человека безобидного, скромного, владеющего в избытке тем, чего недоставало его соседу, а именно — юмором. Было любопытно видеть представителей этих двух типов человечества рядом и сравнивать их: довольный всем дядя, казалось, являл собой прощальную улыбку уходящего времени итого типа людей, которые исполнены доброжелательства и приятного расположения духа; другой — поднимающуюся новую генерацию: холодную и осознанно энергичную, хорошо воспитанную, безжалостно стремящуюся к жесткой цели.

Да, это было любопытно, и я начал усиленно размышлять над этим. Вместе с тем мои взгляды все чаще останавливались с любопытством на лице молодой женщины или девушки, которая казалась мне писаной красавицей. На чистом, очень юном, хорошо ухоженном лице сиял красный хорошенький, немного детский ротик, длинные черные ресницы прикрывали большие темно-голубые глаза, а темные брови и волосы оттеняли необыкновенно нежную белизну лица, делая его необычайно прелестным. Она, без сомнения, была очень хорошо и красиво одета, а на головке у нее с Гешенена была повязана тонкая белая дорожная вуалька, защищавшая волосы от пыли.

Мне доставляло удовольствие снова и снова разглядывать в подходящие для этого моменты прелестное девичье личико, постепенно изучая его. Казалось, иногда она замечала мои восхищенные взгляды, они не мешали ей — во всяком случае, она не прилагала никаких усилий их избегать, что могла без труда сделать, отклонившись немного назад или поменявшись местами со спутником. Этого, который, возможно, был ее мужем, я видел лишь мельком, и если его персона и занимала на какое-то время мои мысли, они были критичными и сухими. Вероятно, умен и делал карьеру, да, но, в общем, бездушный хлыщ и уж, во всяком случае, такой женщины недостойный.

Коротко говоря, едва мы прибыли в Беллинзону, мой друг Отмар заметил, что я отвечаю ему весьма рассеянно, а мои взгляды без всякого энтузиазма следуют его настойчиво указующему мне на прекрасные пейзажи пальцу. И стоило ему лишь заподозрить что-то, как он тут же встал и принялся искать глазами, глядя через стеклянную дверь, и как только открыл среди некурящих прекрасную незнакомку, он сел на подлокотник сиденья и стал смотреть с таким же усердием в ее сторону. Мы не сказали друг другу ни слова, но лицо Отмара помрачнело, словно я совершил по отношению к нему предательство. На подъезде к Лугано он наконец спросил:

— С какого, собственно, времени в нашем вагоне эта компания?

— Думаю, с Флюэлена, — сказал я, и это было ложью только отчасти, потому что я прекрасно помнил: эти господа сели именно во Флюэлене.

Мы опять замолчали, и Отмар повернулся ко мне спиной. Поза его была до крайности неудобной, он выворачивал шею, но не спускал с красотки глаз.

— Ты поедешь до Милана? — спросил он снова после долгой паузы.

— Не знаю. Мне все равно.

Чем дольше мы молчали и чем дольше выражали неравнодушие к прекрасному видению, тем настойчивее каждый из нас стал раздумывать о том, как это обременительно — зависеть от кого-то в поездке. И хотя мы оговорили полную свободу во время путешествия и условие, что каждый без всяких извинений может предаваться своим желаниям и настроениям, однако теперь казалось бесспорным, что мы ощущаем принуждение и ограничение. Каждый из нас, если бы мы ехали поодиночке, выбросил бы свою длинную сигару в окно, подкрутил усики и пересел бы подышать более чистым воздухом в отделении для некурящих. Но ни один из нас этого не сделал, и ни один не признался другому в таком желании, каждый был в душе раздосадован и сердился на другого, что он тут сидел и мешал ему. Ситуация становилась невыносимой, и так как я был настроен миролюбиво, я вновь раскурил потухшую сигару и сказал, притворно зевая:

— А знаешь, я, пожалуй, сойду в Комо. От бесконечной тряски в поезде можно и с ума сойти.

Он приветливо улыбнулся:

— Ты находишь? Я, по правде говоря, еще свеженький как огурчик, вот только иворне сделало меня немного ватным, это всегда одна и та же история с этими западно-швейцарскими винами: пьешь их как воду, а они ударяют в голову. Но ты не стесняйся! Мы определенно встретимся потом в Милане.

— Да, конечно. Здорово, что можно будет опять сходить в пинакотеку Брера, а вечером — в «Ла Скала»; у меня снова появилось желание послушать любимца публики Верди.

Мы неожиданно заговорили как прежде, и Отмар был в таком отличном настроении, что я уже раскаивался в своем решении и втайне даже подумал, что хотя я и сойду в Комо, но только чтобы перейти в другой вагон и поехать дальше. Это ведь никого не касалось, да и вообще…

Мы проехали Лугано и границу тоже и въехали в Комо; старое насиженное место лениво грелось в закатных лучах, с горы Брунате ухмылялись разудалые рекламные щиты вина. Я попрощался с Отмаром за руку и взял свой рюкзак.

С таможенной станции мы сидели уже в итальянских вагонах, стеклянная дверь исчезла, и прекрасная немочка с севера вместе с ней, но мы знали, что она в поезде. Но когда я вышел и в нерешительности споткнулся о рельсы, вдруг увидел дядю, красотку и бодро шагающего стажера, нагруженного багажом, — на плохом итальянском он звал носильщика. Я сразу же предложил им свою помощь, нашелся носильщик, а потом и дрожки, и они все трое отъехали в город, где я надеялся их найти, поскольку запомнил название гостиницы.

Паровоз засвистел, поезд покинул станцию, и я помахал вслед, но не увидел в окне своего друга. Ну, так ему и надо. Я весело зашагал в Комо, снял комнату, умылся и сел с вермутом в кафе с видом на площадь. Больших приключений я себе не обещал, но считал для себя желательным увидеть где-нибудь сегодня вечером ту небольшую компанию из поезда. Те двое были действительно парой молодоженов, как я понял это на станции, наблюдая за ними, и мой интерес к супруге будущего прокурора приобрел с того момента исключительно эстетический характер. И в самом деле, она была прехорошенькой, просто чертовски хороша.

…После ужина я отправился гулять, переодевшись и тщательно побрившись. Без всякой спешки я шел по дороге к гостинице немцев, с желтой гвоздикой в петлице и первой итальянской сигарой в зубах.

Ресторанный зал был пуст, все гости сидели или гуляли в саду за гостиницей, где еще стояли не убранные на ночь большие зонты от солнца в красно-белую полоску. На небольшой террасе у озера застыли юноши с удочками, за некоторыми столиками кто-то пил кофе. Красотка вместе с супругом и дядей прогуливалась по саду, она, очевидно, впервые приехала на юг, поскольку с детским удивлением щупала кожаные листья камелий.

А позади нее я увидел с не меньшим удивлением и моего друга Отмара, прогуливавшегося медленным шагом. Я тут же отошел и спросил про него у портье: да, этот господин живет здесь, в этой гостинице. Значит, он тайком сошел вслед за мной с поезда. Я почувствовал себя обманутым.

Но ситуация показалась мне больше комичной, чем напряженной; мои восторги как-то сразу увяли. Нельзя связывать свои надежды с молодой дамой, совершающей свадебное путешествие. Я предоставил Отмару поле деятельности и исчез, прежде чем он меня заметит. С улицы я еще раз увидел его сквозь решетку сада, как он прошел мимо иностранцев, стрельнув глазами на юную даму. И ее лицо я тоже увидел еще раз на миг, однако моя влюбленность уже пропала, прекрасные черты утратили свою прелесть и показались мне пустыми и непривлекательными.

На следующее утро, когда я садился в ранний утренний поезд, следующий в Милан, Отмар тоже был тут как тут. Он принял из рук портье саквояж и поднялся за мной в вагон как ни в чем не бывало.

— Доброе утро, — совершенно буднично сказал он.

— Доброе утро, — ответил я. — Ты уже видел? Сегодня в «Ла Скала» дают «Аиду».

— Да, я знаю. Отлично!

Поезд тронулся, и городок остался позади.

— Между прочим, — начал я разговор, — в этой красотке, жене стажера, есть что-то кукольное. Я в итоге разочарован. Она, собственно, не настолько и красива. Просто хорошенькая.

Отмар кивнул.

— Он не референт, — сказал он, — а коммивояжер, но, правда, офицер запаса… Да, ты прав: дамочка — просто хорошенькая куколка. Я был в совершенном ужасе, когда понял вдруг это. Ты не заметил, у нее самый ординарный дефект, который только может быть на хорошеньком личике! Не заметил? У нее слишком маленькой рот, у этой цыпочки! Это отвратительно, обычно я безошибочно реагирую на такое.

— Она к тому же немного кокетлива, — бросил я дополнительный пробный шар.

— Кокетлива? Еще как! Могу сказать тебе, дядя-весельчак действительно единственный приятный человек из всей троицы. Знаешь, вчера я просто не позавидовал этому дурню. А сейчас мне его даже жаль — в самом деле жаль. Он еще способен удивляться! Хотя, конечно, может быть, этот чудак счастлив с ней. Может быть, он никогда так ничего и не поймет.

— Что — не поймет?

— Да то, что она попросту манекен! Ничего, кроме смазливой маски на личике, хорошо упакованная и зализанная лаком кукла, и ничего за душой, абсолютно ничего!

— О! Уж настолько глупой я ее не нахожу.

— Нет? Тогда сходи с поезда и отправляйся назад в Комо — они пробудут там восемь дней. Я, к сожалению, пообщался с ней. Но давай не будем больше говорить об этом! Счастье, что мы едем дальше в Италию! Наверняка удастся увидеть подлинных красавиц!

Это действительно было счастьем, и уже через два часа мы, довольные, праздно шатались по улицам Милана и с наслаждением, без всякой ревности, любовались красивыми женщинами этого обетованного города, они гордо проходили мимо нас словно королевы.