Разведка и другие тайные службы древнего Рима и его противников

Деятельность античных разведчиков неизменно была тесно увязана с деятельностью дипломатов. Там, где было возможно, дипломаты действовали легально. Большое значение имели и красноречие послов, и их умение достойно держаться, и хорошие манеры. Но дружелюбие дипломатов редко бывало искренним. Более того, послы, помимо своей официальной миссии, нередко выполняли и чисто разведывательные функции. Вот как, например, по словам Секста Юлия Фронтина, действовали порою дипломаты Карфагена: «Карфагеняне, заметив у Александра (Александра Македонского — В. Д.) столь большие силы, что он стал угрозой для Африки, приказали одному из граждан, человеку энергичному, по имени Гамилькар Родин, отправиться под видом изгнанника к царю и всеми мерами войти к нему в дружбу. Добившись этого, он сообщил согражданам планы царя.

Те же карфагеняне послали людей, которые, пребывая долгое время в Риме под видом послов, перехватывали планы наших» [Front. «Strat.», I, II, 3–4].

Надо сказать, что и дипломаты других античных держав, соперничавших и враждовавших с Римом, действовали не менее изощрённо и иногда достигали успеха. Однако самыми непревзойдёнными дипломатами античного мира являлись римляне, всегда умело сочетавшие как явные, так и тайные средства борьбы. Особенно преуспели римские дипломаты в создании дружественных и развале вражеских коалиций во время бесчисленных войн, которыми почти постоянно был занят Рим. Успешно использовалась дипломатия и для дискредитации вражеских полководцев и государственных деятелей, враждебно настроенных по отношению к Риму, и для того чтобы привести к власти дружественно настроенных или зависимых от Рима людей, римские дипломаты обычно были хорошо осведомлены о положении дел в той стране, куда они отправлялись, и умело добивались цели, используя и обычные аргументы, и угрозы, и лесть, и обман, а подкуп влиятельных лиц для решения вопросов в свою пользу был и вовсе делом обычным. Хотя дипломатические интриги всегда развивались тайно, много из того, что было тайным, со временем становилось явным. О некоторых знаменитых операциях римских дипломатов и их противников и будет рассказано далее.

1. Дипломатическая борьба Рима и Македонии во время второй Пунической войны

Начавшаяся в 218 г. до н. э. вторая Пуническая война была не только войной римлян и карфагенян. От исхода этой схватки зависела судьба очень многих народов. Хотя война охватила только Западное Средиземноморье, но волновался весь античный мир.

Как пишет Тит Ливий, «за этой борьбой сильнейших на земле народов следили все племена и цари, и особенно Филипп, царь Македонский[252]: его царство было ближайшим к Италии, отделяло его от неё только Ионийское море. Услышав о переходе Ганнибала через Альпы, Филипп обрадовался войне между римлянами и карфагенянами, но пока было неизвестно, на чьей стороне перевес, он колебался, кому желать победы. Когда в третьем сражении карфагеняне в третий раз оказались победителями[253], Филипп склонился к тем, кому счастье благоприятствовало, отправил послов к Ганнибалу. Миновав охраняемые римским флотом Брундизий и Тарент, они высадились у храма Юноны Лацинии (в Бруттии, на юге Италии — В. Д.), оттуда через Апулию направились в Капую, но на пути наткнулись на римский гарнизон и были отведены к претору Валерию Левину, стоявшему лагерем подле Луцерии[254]» [Т. Liv., XXIII, 33, 1–5].

Посланцам царя Филиппа грозил плен, а то и гибель, но они сумели выкрутиться. «Ксенофан, глава посольства, смело заявил, что он послан царём Филиппом заключить дружественный союз с римским народом: у него поручения к консулам, сенату и римскому народу. Старые союзники отпадали одни за другими; претор очень обрадовался новому союзнику, славному царю, и дружелюбно принял врагов как гостей, дал им провожатых, заботливо рассказал, какой дорогой идти, какие места, леса и ущелья во власти римлян и какие — врагов. Ксенофан прошёл среди римских гарнизонов в Кампанию и оттуда ближайшей дорогой прибыл к Ганнибалу и заключил с ним дружественный союз на таких условиях: царь Филипп переправится в Италию с флотом как можно большим (полагали, что он сможет снарядить двести кораблей) и будет опустошать морское побережье, на его долю выпадет война на суше и на море; по окончании войны вся Италия и самый Рим будут принадлежать Карфагену и Ганнибалу, и вся добыча достанется Ганнибалу; окончательно покорив Италию, они отплывут в Грецию и поведут войну, с кем укажет царь; государства на материке и острова, принадлежащие к Македонии, будут принадлежать Филиппу и войдут в его царство» [Т. Liv., XXIII, 33, 6—12].

Трудно сказать, собирался ли Ганнибал в дальнейшем помогать царю Филиппу или хитрил, но такой союз был ему крайне выгоден. Высадка македонской армии в Италии грозила Риму катастрофой. От Рима могли отпасть все союзники, а силы антиримской коалиции могли увеличиться настолько, что римляне в течение двух-трёх лет вынуждены были бы сложить оружие. Договорившись обо всём с македонскими послами, Ганнибал поспешил отправить с ними в Македонию собственных послов, Гисгона, Бостара и Магона, дабы как можно скорее подписать договор с царём Филиппом. Сумей карфагеняне и македонцы вовремя заключить союз и скоординировать свои действия, кто знает, каков бы был исход войны? Однако их планы были сорваны благодаря бдительности римских флотоводцев, сумевших исправить ошибку, допущенную претором Валерием Левином. Послы хотели добраться до Македонии тем же путём, что и прибыли оттуда. «Они пришли к храму Юноны Лацинии, где стоял на причале спрятанный корабль, но, когда они вышли в открытое море, их заметил римский флот, охранявший берега Калабрии. Валерий Флакк (префект, командовавший там римским флотом — В. Д.) послал вдогонку лёгкие суда с приказом захватить этот корабль; царские послы сначала пытались убежать, но видя, что преследователи превосходят их скоростью, сдались римлянам. Их привели к префекту флота, который спросил, кто они, откуда и куда держат путь. Ксенофан, счастливо сочинивший уже одну лживую выдумку, заявил: он послан царём Филиппом к римлянам, к Марку Валерию[255] он добрался единственной безопасной дорогой, пройти через Кампанию он не смог, так как она вся в кольце неприятельских отрядов. Пуническая одежда и всё обличье Ганнибаловых послов внушали подозрение; их стали расспрашивать, речь их выдала. Их, до смерти напуганных, разъединили, нашли письма от Ганнибала к Филиппу и договор между царём македонян и вождём карфагенян. Хорошо с ними ознакомившись, сочли наилучшим поскорее отвезти пленников и их спутников в Рим, к сенату и консулам, где бы они ни находились. Выбрали пять самых быстрых кораблей и командиру их, Луцию Валерию Антиату, велели рассадить послов по всем кораблям, держать их под стражей и следить, чтобы они не разговаривали друг с другом и не делились бы замыслами» [Т. Liv., XXIII, 34, 2–9].

Меры предосторожности, предпринятые римлянами для доставки захваченных вражеских послов и документов, оказались отнюдь не лишними: «один из захваченных кораблей, направленных в Рим, по дороге ускользнул и вернулся к Филиппу; потому и узнали, что послы с письмами перехвачены» [Т. Liv., XXIII, 39, 1]. Но эта оплошность не стала для римлян роковой. «Царь, не зная, как договорились его послы с Ганнибалом и что они ему сообщили бы, отправил второе посольство с теми же поручениями. Отправлены были к Ганнибалу Гераклит, прозванный Тёмным[256], беотиец Критон и Сосифей из Магнесии. Они благополучно выполнили поручение и принесли ответ. Лето, однако, прошло раньше, чем царь успел что-либо предпринять и сделать; так, захват одного корабля с послами оказался весьма важным: отсрочил войну, нависшую над римлянами» [Т. Liv., XXIII, 39, 2–4].

Этой задержкой в полной мере сумели воспользоваться не только римские полководцы, не давшие не получившему подкреплений ни из Карфагена, ни из Македонии Ганнибалу развить успех, но и римские дипломаты, которые сумели за это время настроить против царя Филиппа некоторых правителей Иллирии, а также Этолийский союз, объединявший большинство городов и государств Северной Греции. В итоге, вместо того чтобы высадиться в Италии и поддержать Ганнибала, царь Филипп был втянут в длительную войну у своих собственных границ. Часть греческих государств, не входивших в Этолийский союз, поддержала Македонию, а часть — этолийцев. Война затянулась и истощала ресурсы и греков, и македонян, а Карфаген не только не получил ожидаемой помощи в своей войне против Рима, но потерял даже возможность вербовать в Греции и Македонии наёмников в свою армию, так как все солдаты теперь были нужны местным правителям.

Несколько раз Филипп пробовал примириться с этолийцами, но всякий раз, не без влияния римлян, эти переговоры срывались. Лишь в 206 г. до н. э. македонскому царю наконец удалось заключить мир с этолийцами. Но к этому времени римляне уже выбили карфагенян из Испании, Сардинии, Сицилии, да и в самой Италии теснимый римлянами Ганнибал удерживал лишь несколько южных городов. Поэтому царю Филиппу пришлось думать уже не о вторжении в Италию, а о том, как бы поскорее заключить мир и с римлянами. В 204 г. до н. э. он с большим трудом сумел заключить мир с Римом, но вынужден был пойти на значительные уступки.

Так за счёт умелой дипломатии римляне в первой войне с Македонией добились успеха, даже практически не задействовав для этого своих войск. Воевали македонцы и греки, а победителями оказались римляне. Понеся огромные потери, Македония и Этолийский союз ослабили друг друга и попали в зависимость от Рима, избавиться от которой уже не смогли никогда — очень скоро римляне без особого труда завоевали и Грецию, и Македонию, сделав их своими провинциями.

2. Как хитрая дипломатия карфагенян в Испании привела к гибели римских полководцев Публия Сципиона и Гнея Сципиона

И во время первой, и во время второй Пунических войн Испания была одним из главных оплотов Карфагена. Лишившись во время первой Пунической войны Сицилии, а затем потеряв Сардинию и Корсику, карфагеняне сумели удержать за собой все имевшиеся у них к тому времени колонии на юге Испании. Готовясь к новой войне, они расширили свои владения, за два десятилетия покорили весь юг и центральную часть Испании и именно отсюда, из Испании, двинулся с началом второй Пунической войны в свой поход на Рим Ганнибал.

Испания давала Карфагену лес, медь, железо. Благодаря испанским серебряным рудникам карфагеняне имели достаточно денег для ведения войны. В Испании карфагеняне вербовали и большую часть своих солдат.

В Риме прекрасно понимали, что для победы над Карфагеном очень важно выбить карфагенян из Испании. Поэтому, несмотря на сложное положение в самой Италии, в начале лета 216 г. до н. э. римляне отправили экспедицию в Испанию. Решением римского сената командовать направленной в Испанию армией было поручено братьям Публию и Гнею Сципионам. По пути в Испанию Сципионы присоединили к своей эскадре флотилию подвластного римлянам города Массилии (современный Марсель), но и после этого их эскадра насчитывала всего 35 кораблей, в то время как у карфагенян в Восточной Испании было 40 кораблей. Особенно же сильно карфагеняне превосходили Сципионов по численности сухопутных войск, так как сумели навербовать себе много наёмников из местных племён.

Римлян это не остановило. Высадившись в испанском городе Таррако-не (современная Таррагона) и узнав о том, что навстречу им выдвигаются карфагенские войска и флот, а также выяснив, какими силами располагает неприятель, командовавший экспедицией Гней Сципион «не. отважился искать встречи на суше из-за громкой молвы о новых вспомогательных войсках у врагов» [Т. Liv., XXII, 19, 4]. Однако от продолжения похода не отказался и решил напасть на карфагенян с моря, причём предварительно постарался всё тщательно разведать, поручив это массилийцам, так как те хорошо знали местные берега. «Отплыв из Тарракона, он на следующий день прибыл на стоянку, находившуюся в десяти милях от устья реки Ибер (современная Эбро — В. Д.). Высланные оттуда вперёд на разведку два масси-лийских судна донесли, что пунийский флот стоит в устье реки, а лагерь разбит на берегу. Сципион снялся с якоря и двинулся на беспечного, ничего не подозревающего врага, рассчитывая, что тот потеряет голову со страху» [Т. Liv., XXII, 19, 5–6].

Так и случилось. Карфагеняне заметили со своих сторожевых вышек подплывавшую римскую эскадру. Командовавший карфагенянами Гасдру-бал, брат знаменитого Ганнибала, приказал воинам погрузиться на корабли и принять бой, но дисциплина у карфагенян была отнюдь не на высоком уровне и выполнить этот вполне разумный приказ не удалось. «Приказ выкрикивали разосланные повсюду всадники; тут же со всем войском находился и Гасдрубал; всюду смятение, грохот и крик; гребцы и солдаты ринулись на суда, похожие скорее на беглецов, чем на идущих в битву. Только все погрузились, как одни, отвязавши канат, закреплённый на берегу, бросаются к якорям, другие, чтобы не было задержки, перерубают якорный канат — всё делалось в спешке; солдаты со своим оружием мешали морякам с их снастями; суета моряков мешала солдатам как следует вооружиться. А Сципион не только подошёл ближе, но и выстраивал суда в боевом порядке. Тут карфагеняне растерялись не столько при виде врага, готового сразиться, сколько от собственной бестолковой суеты: они едва лишь вступили в бой, как обратились со всем флотом в бегство» [Т. Liv., XXII, 19, 9—12]. Рассыпав строй, карфагенские корабли стали искать спасения в устье Ибера. Не зная форватера и мешая друг другу, многие из кораблей сели на мель и стали лёгкой добычей римлян: «все суда, которые не разбились носом о берег и не сели крепко на мель, римляне, привязав за корму, увели в открытое море; из сорока судов взято было двадцать пять» [Т. Liv., XXII, 20, 2]. Ещё более важным достижением римлян, чем захват двадцати пяти вражеских кораблей и потопление ещё нескольких других, было то, что «одной незначительной схватки оказалось довольно, чтобы сделать римлян хозяевами всего этого побережья» [Т. Liv., XXII, 20, 3]. Римляне беспрепятственно разграбили несколько подвластных карфагенянам портовых городов и десятки прибрежных селений, а многие испанские племена, ранее поддерживавшие карфагенян, поспешили примкнуть к победителям. Когда Сципион с награбленной добычей вернулся в Тарракону, туда «пришли послы от всех народов, живущих по Иберу, и от многих, населяющих самые дальние области Испании: больше ста двадцати народов признали власть Рима и дали заложников» [Т. Liv., XXII, 20, 4]. Римляне быстро подчинили своей власти все испанские земли к востоку от Ибера и начали вторгаться в центральную часть Испании, а Гасдрубал вынужден был отвести свои основные силы в Лузитанию.

Шаг за шагом братья Сципионы теснили карфагенян. Римская армия была лучше организована, и её ядро состояло из свободных граждан, в то время как карфагенская армия почти полностью состояла из наёмников. Римские полководцы обладали полной свободой действий, в то время как Гасдрубалу и другим карфагенским полководцам нередко мешали противоречивые указания своего же карфагенского сената, где постоянно шла острая политическая борьба. Да и среди полководцев Карфагена не было другого, равного Ганнибалу. Но и остальные карфагенские полководцы отнюдь не были простаками. Оправившись от первых неудач, они цеплялись за каждый клочок земли, упорно защищали каждую крепость. Продвижение римлян замедлилось, а затем и вовсе приостановилось. Как пишет Тит Ливий, «в течение двух лет ничего достопамятного сделано не было, а война велась не столько оружием, сколько сговорами и переговорами» [Т. Liv., XXV, 32, 1]. Обуславливалось это тем, что ни римляне, ни карфагеняне не получали достаточно подкреплений из метрополии, чтобы добиться перевеса сил, и пополняли свои войска за счёт вербовки воинов из местных племён кельтиберов. Некоторое время такое положение устраивало Сципионов, так как они считали главной своей задачей не дать карфагенянам перебросить войска из Испании в Италию на помощь Ганнибалу. Но в 212 г. до н. э. братья Сципионы, полагая, что смогут добиться полной победы в войне в Испании, перешли к решительным действиям.

Расчёт Сципионов основывался на том, что им удалось набрать достаточно наёмников из кельтиберов, а карфагенские войска в Испании в то время были разделены на три армии, одной из которых командовал Гасдру-бал Барка, сын Гамилькара, брат знаменитого полководца Ганнибала, другой армией — Гасдрубал, сын Гисгона, а третьей — Магон, общего же командования у карфагенян не было. Первый удар Сципионы решили нанести по находившейся к ним ближе других армии Гасдрубала, брата Ганнибала, стоявшей вблизи города Амторгис. По словам Тита Ливия, Сципионы «надеялись, что сил для этого хватит с избытком. Беспокоило одно — как бы Гасдрубал-второй и Магон, перепуганные его бегством, не ушли в непроходимые горные леса и не затянули бы войну» [Т. Liv., XXV, 32, 6]. Чтобы не допустить этого, Сципионы приняли решение разделить свои войска с тем, чтобы Публий Сципион повёл две трети войск против Гасдрубала и Маго-на, а Гней Сципион с оставшейся третью и кельтиберами выступил против Гасдрубала Барки.

Сначала Гней и Публий Сципионы совместно выдвинулись к Амторгису и разбили свой лагерь на виду у неприятеля так, что от карфагенян их лагерь отделяла только река, а уже затем братья разделились: Гней Сципион остался у Амторгиса, а Публий Сципион отправился со своей частью войск преследовать Гасдрубала-второго и Магона. Сципионы полагали, что скоро будут праздновать победу, но ни праздновать победу, ни вновь встретиться в этой жизни им уже не удалось. «Гасдрубал проведал, как малочисленно собственное войско у римлян в лагере, римлян, которым оставалось надеяться на вспомогательные отряды кельтиберов. Он по опыту знал всё вероломство варваров и особенно тех племён, с которыми столько лет воевал. Устные сношения были легки, так как оба лагеря были полны испанцев. Тайно ему удалось за большие деньги договориться с вождями кельтиберов о том, чтобы они увели свои войска от римлян. Они даже не видели в том ужасного преступления: они ведь не поднимают руку на римлян, а платят им — и не меньше, чем достало бы на войну, — только за то, чтобы они не воевали. А ведь не только мир, но и удовольствие вернуться домой, свидеться со своими, увидеть своё добро — всё это радовало всех. Ещё легче, чем вождей, было убедить толпу. Нечего было бояться, что малочисленные римляне могут задержать их силой» [Т. Liv., XXV, 33, 1–5]. Внезапно собравшись, кельтиберы стали уходить, а на расспросы и уговоры римлян отвечали, что вынуждены сделать это из-за начавшихся на родине местных распрей. Не имея возможности ни силой, ни уговорами удержать своих бывших союзников и, понимая, что без них стал гораздо слабее неприятеля, Гней Сципион начал отступать, стремясь уклониться от сражения.

В это время карфагеняне всей своей мощью обрушились на армию Публия Сципиона, отрезав ему и возможность наступать и пути отхода. Публий Сципион укрылся в лагере, но долго оставаться там не мог, так как карфагеняне перехватывали его фуражиров, и вскоре он мог остаться без продовольствия. Узнав, что на помощь к карфагенянам подходит царь свес-сетанов Индибилис, ведя с собою семь с половиной тысяч воинов, римский полководец, оставив в лагере лишь небольшой отряд для охраны, попробовал незаметно обойти карфагенян и перехватить Индибилиса. Ему удалось, найдя брешь в карфагенских заслонах, вырваться из лагеря и, завязав сражение с подходившими свессетанами, потеснить Индибилиса, но затем враги навалились с новой силой. На фланги римлян напала нумидийская конница, а в тыл ударила подошедшая армия карфагенян. Римляне дрались упорно, но когда Публий Сципион был убит ударом копья, организованное сопротивление прекратилось. Как пишет Тит Ливий, «вождя не стало, и строй распался, воины кинулись бежать; прорваться между нумидийцами и легковооружёнными вспомогательными отрядами оказалось нетрудно, но ускользнуть от многочисленных всадников и пехотинцев, бежавших так же быстро, как лошади, было вряд ли возможно. Бежавших погибло, пожалуй, больше, чем пало на поле брани, да никто бы и не остался в живых, если бы не темнело так быстро и не наступила ночь» [Т. Liv., XXV, 34, 13–14]. Между тем «карфагенские вожди не сидели сложа руки: им везло и они сразу же после битвы, не дав солдатам даже отдохнуть, торопливо, ускоренными переходами, помчались к Гасдрубалу, сыну Гамилькара. Они не сомневались, что, соединив свои силы, успешно закончат войну» [Т. Liv., XXV, 35, 1].

Когда силы карфагенян соединились, Гней Сципион, увидев, что к Гасдрубалу Барке подошли подкрепления, и поняв, что войска брата разбиты, попытался ускорить отступление, но очень скоро путь ему преградила обошедшая его нумидийская конница, вслед за нумидийцами подошли и основные силы карфагенян. Местность была безлесной — укрыться было негде. Чтобы хоть как-то продержаться, Гнею Сципиону не осталось ничего иного, как обосноваться со своей армией на пологом холме, соорудив вал из вьюков с поклажей. Такая стена недолго сдерживала превосходящие силы противника — решившись на штурм, «разбросав баграми поклажу, враги расчистили себе дорогу, и лагерь был взят» [Т. Liv., XXV, 36, 11]. Гней Сципион погиб при взятии лагеря через двадцать девять дней после гибели своего брата.

За один месяц Рим потерял двух прославленных полководцев, а от двух их армий остались лишь жалкие остатки, добиться же этого карфагенянам удалось лишь благодаря тайной дипломатии.

Карфагенянам теперь ничего не стоило добить деморализованные остатки римских армий, и лишь самонадеянность помешала карфагенянам воспользоваться плодами этой победы. Они слишком рано занялись дележом добычи, и, видимо, именно поэтому большей части солдат Гнея Сципиона удалось вырваться из взятого врагом лагеря и добраться до лагеря Публия Сципиона. Даже соединившись, уцелевшие остатки разбитых армий не представляли бы серьёзной опасности для победителей. Однако карфагеняне вместо того, чтобы покончить с остатками римских армий, принялись праздновать, позабыв обо всех мерах предосторожности. Это и дало римлянам возможность через несколько дней взять реванш, но об этом более подробно рассказано в главе II.

3. Как разведывательная операция, проведённая римским посольством, дала римлянам возможность разгромить карфагенян и нумидийцев в Африке

Обычной задачей послов было заключение выгодных союзов и ведение различных переговоров. Но послы иногда могли выполнять и сугубо разведывательные операции.

В 205 г. до н. э. вторая Пуническая война между Римом и Карфагеном всё ещё продолжалась. К тому времени римлянам удалось добиться победы в Испании, Сицилии и Сардинии, признал своё поражение и заключил мир с римлянами македонский царь Филипп, но полностью выбить карфагенян из Италии римлянам не удавалось. И вот они, вместо того чтобы по-прежнему шаг за шагом вытеснять карфагенян из Италии, решили ударить по самому Карфагену. Через четырнадцать лет после начала войны римская армия во главе с проконсулом Публием Корнелием Сципионом, сыном Публия Корнелия Сципиона, погибшего в Испании, высадилась в Африке. Для переправы было задействовано 40 военных и 400 грузовых судов — огромный по тому времени флот, а войско, отправившееся со Сципионом, было столь велико, что, по образному выражению римского историка Целия, чьи слова цитирует Тит Ливий, при отправлении армии «от крика солдат птицы падали на землю, а на суда взошло столько людей, что, казалось, ни в Сицилии, ни в Италии никого не осталось» [Т. Liv., XXIX, 25, 2]. Если же перейти от образности к конкретным цифрам, то численность римского десанта составляла, по мнению Тита Ливия, до 35 тысяч человек.

Высадка римлян в Африке вызвала переполох среди карфагенян, особенно после того, как Сципион разграбил окрестные селения и осадил Утику — второй по значению после Карфагена город карфагенян. Но карфагеняне быстро собрали армию и преградили Сципиону возможность продвижения вглубь страны. Помимо этого карфагеняне усиленно строили всё новые и новые корабли, надеясь, собрав сильный флот, отрезать Сципиону все пути снабжения.

Победа в войне явно клонилась в сторону Рима, но и силы Карфагена не были ещё исчерпаны: на севере Италии всё ещё действовал карфагенский полководец Магон, которого поддерживали местные племена лигуров, а также отдельные племена галлов и некоторые города Этрурии, а юг Италии продолжал удерживать Ганнибал. Карфагеняне уже не мечтали победить в войне, но надеялись, что им удастся заключить с Римом почётный мир, признав потерю всех своих заморских владений, но сохранив все свои владения в Африке. Надежды эти были вполне реальны, учитывая то, что Рим был истощён войной ничуть не менее, чем Карфаген, а вторжение в Африку могло окончиться для римлян и неудачей, как закончилось катастрофой вторжение в Африку римского консула Регула во время первой Пунической войны. К тому же карфагенянам удалось склонить на свою сторону наиболее сильного из местных правителей Нумидии — царя Сифака, для чего знатнейший из карфагенян, Гасдрубал, сын Гисгона, выдал за Сифака замуж свою красавицу дочь, в которую тот был влюблён. Соперничавший с Сифаком другой нумидийский царь, Масинисса, наоборот, встал на сторону римлян, но у Масиниссы было гораздо меньше войск, чем у Сифака. Основной ударной силой нумидийцев была конница, и перевес в коннице оказался на стороне карфагенян, что сильно сковывало возможности римлян.

Вплоть до весны 203 г. до н. э. Сципион осаждал Утику. Но город держался, получая подкрепления и продовольствие по морю. А путь к Карфагену был преграждён римлянам войсками Гасдрубала и Сифака, ставшими двумя отдельными лагерями рядом с лагерем римлян. Война затягивалась, и между сторонами начались переговоры. Однако если карфагеняне действительно желали поскорее заключить мир, то Сципион, отец и дядя которого погибли в Испании, мечтал о том, как перехитрить противника. Сначала он пытался вновь склонить на свою сторону нумидийского царя Сифака, в распоряжении которого была прекрасная конница, но находившийся под влиянием жены-карфагенянки Сифак настаивал на том, что для прочного мира римлянам следует уйти из Африки, а карфагенянам из Италии. «Сперва римский командующий не хотел и слышать такого, но потом — чтобы дать своим воинам удобный повод наведываться в неприятельский лагерь — он стал менее резок в своих отказах, подавая тем самым надежду, что более частые встречи помогут уладить дело» [Т. Liv., XXX, 3, 7].

Причина такой перемены поведения заключалась в том, что у Сципиона возник план, как добиться победы. «Зимний лагерь карфагенян был целиком выстроен из дерева, кое-как собранного в окрестностях. Нумидийцы жили в хижинах из тростника, крытых циновками, беспорядочно разбросанных, где кто хотел; некоторые даже за рвом и валом. Об этом донесли Сципиону, и он решил при случае поджечь вражеский лагерь» [Т. Liv., XXX, 3, 8].

Сципиону было важно не просто нанести врагу определённый урон, а в одночасье полностью разгромить противника. И он коварно использовал переговоры для того, чтобы подготовить внезапный и сокрушительный удар. «Вместе с послами, которых Сципион отправлял к Сифаку, он стал посылать старших центурионов, людей испытанной доблести и осмотрительности. Пока послы вели переговоры, они, одетые рабами-конюхами, бродили по лагерю, высматривая все входы и выходы, общее расположение лагеря и размещение его частей', где стоят карфагеняне и где нумидийцы, каково расстояние между лагерем Гасдрубала и царским; они разузнавали, как расставляют караулы и сторожевые посты, когда лучше было бы устроить засаду: ночью или днём. Послы к Сифаку ездили часто, и центурионов Сципион нарочно посылал то одних, то других, чтобы многим было во вражеском лагере всё знакомо» [Т. Liv., XXX, 4, 1–3].

Однажды план Сципиона чуть было не сорвался: Гай Лелий, которому Сципион поручил ведение переговоров, «отправляясь послом к Сифаку, взял с собой разведчиков под видом рабов и служителей. Среди них был Луций Статорий, который не раз бывал в этом лагере, и кое-кто из неприятелей, по-видимому, узнал его» [Front. «Strat.», I, I, 3]. Если бы Статория разоблачили, то послов, возможно, и выпустили бы из лагеря, но охрану лагеря наверняка бы усилили, а сам план был бы сорван. Чтобы не допустить разоблачения Луция Статория, Гай Лелий пошёл на хитрость: «чтобы скрыть его действительное общественное положение, Лелий избил его палками как раба» [Front. «Strat.», I, I, 3]. Такая хитрость развеяла сомнения карфагенян.

Подготовка к акции между тем продолжалась, и в начале весны 203 г. до н. э. Сципион решил, что пора действовать. «Когда переговоры внушили наконец Сифаку, а через него и карфагенянам надежду на мир, римские послы заявили, что Сципион им запретил возвращаться без твёрдого ответа, поэтому если Сифак уже всё решил сам, пусть сообщит о своём решении, а если ему нужно ещё посоветоваться с Гасдрубалом и карфагенянами, пусть советуется: сейчас как раз время или заключать мир, или воевать по-настоящему. Пока Сифак советовался с Гасдрубалом, а Гасдрубал с карфагенянами, у разведчиков было время всё высмотреть, а у Сципиона приготовить что нужно для задуманного дела. Среди разговоров о мире обнадёженные нумидийцы и карфагеняне по обычной своей беспечности решили, что остерегаться им нечего. Пришёл от них наконец и ответ. Так как римляне, казалось, очень хотели мира, то в нём предложены были кое-какие новые неприемлемые условия. Это было на руку Сципиону, который хотел сорвать перемирие. Он сказал царскому послу, что доложит обо всём своему совету, а на другой день ответил: как он ни противился, мир отвергли все; больше нету надежды на мир; разве только Сифак оставит карфагенян и будет с римлянами» [Т. Liv., XXX, 4, 4–9].

Таким образом, Сципион прервал переговоры и мог, не нарушая слова, выполнить то, что задумал. Для отвлечения противника он приказал спустить на воду корабли и погрузить на них стенобитные машины, делая вид, что собирается атаковать Утику с моря, а двум тысячам солдат приказал занять холм над Утикой, обезопасив себя на случай возможной вылазки горожан, так как при нападении на лагеря Гасдрубала и Сифака собирался оставить в своём лагере лишь небольшой отряд.

Когда всё было окончательно подготовлено, Сципион собрал свой военный совет, выслушал своих разведчиков и Масиниссу, который также был в курсе всех дел, и, объявив, что нападёт на карфагенян и Сифакса в эту ночь, поставил задачу каждому из военных трибунов. «Как и было приказано, под вечер войско стало выходить из лагеря, около первой стражи построилось и в полночь, идя обычным шагом, подошло к вражескому лагерю; пути было семь миль[257]. Сципион поручил Лелию часть своего войска и Масиниссу с его нумидийцами и распорядился напасть на лагерь Сифака и поджечь его» [Т. Liv., XXX, 5, 3–4]. Особое внимание Сципион уделил осторожности и согласованности действий — он заклинал Лелия и Масиниссу, каждого особо, быть внимательными и осмотрительными и предупредил их, что нападёт на карфагенский лагерь лишь после того, как увидит пожар в лагере царя.

Всё произошло так, как и спланировал римский главнокомандующий. Лелий и Масинисса подошли к лагерю Сифака бесшумно. После того как Масинисса, прекрасно знавший местность, расставил своих людей, перекрыв выходы и отрезав находившимся в лагере пути бегства, нападавшие так умело осуществили поджог, что никто поначалу даже не понял, что лагерь подвергся нападению: «никто не подумал, что это поджог; люди, не взяв оружия, разбежались тушить огонь и наткнулись на вооружённых врагов» [Т. Liv., XXX, 5, 8]. Началось избиение: «многие прямо в постелях, полусонные, были застигнуты пламенем; многие бросились бежать очертя голову и в давке были затоптаны в узких воротах лагеря» [Т. Liv., XXX, 5, 10].

Так же успешно действовал и сам Сципион, незаметно подошедший с основными силами своей армии к лагерю карфагенян. «Зарево над нумидий-ским лагерем первыми из карфагенян увидели караульные, а затем и другие воины, разбуженные ночной тревогой; они тоже решили, что у нумидийцев пожар возник сам собой. Никто не понял, в чём дело, не догадался, что доносящийся крик поднят убиваемыми и ранеными, а не просто перепуганными среди ночи. Карфагеняне, совсем не думая о врагах, выбегали без оружия из своего лагеря — из всех ворот, какие кому были ближе. Они несли с собой только то, что могло понадобиться для борьбы с огнём. Тут-то они и натыкались на римское войско. Их всех перебили — не только из ненависти к врагу, но чтобы не осталось никого, кто известил бы своих» [Т. Liv., XXX, 5, 1–4]. Первыми побежали на помощь соседям наиболее лучшие и энергичные карфагенские воины и именно они, безоружные, полегли под мечами бросившихся на них римлян. Расправившись с теми из карфагенян, кто выбежал из лагеря, спеша помочь в тушении пожара нумидийцам, солдаты Сципиона ворвались через неохраняемые ворота в лагерь и начали крушить всё вокруг, поджигая со всех сторон палатки и деревянные строения. Теперь уже оба враждебных римлянам лагеря превратились в пылающие костры. Как пишет об этих же событиях Полибий, «всё пространство, занятое карфагенянами и нумидянами, полно было стонов, бессвязных криков, смятения, неистового шума; в то же время всюду свирепствовал огонь и носилось море пламени. Разом со всею неожиданностью обрушились многие бедствия, из коих каждое, само по себе, способно было бы преисполнить ужасом душу человека. Ни один из смертных не мог бы и вообразить себе ничего подобного тому, что происходило в это время', до такой степени бедствие было ужаснее всех известных раньше» [Polib., XIV, 5, 12–14].

Командовавший карфагенянами Гасдрубал, царь Сифак и небольшая часть воинов сумели прорваться, но это была крохотная часть огромной, превосходившей по численности римскую, карфагенско-нумидийской армии — всего около пятисот всадников и две тысячи пехотинцев. Римляне почти не понесли потерь, в то же время среди карфагенян и нумидийцев, по словам Тита Ливия, «перебито было и погибло в огне около сорока тысяч человек, пленено больше пяти тысяч, в том числе много знатных карфагенян, одиннадцать сенаторов; знамён было захвачено сто семьдесят четыре; ну мидийских коней больше двух тысяч семисот, слонов шесть, а погибло и сгорело восемь. Огромное количество оружия Сципион сжёг, посвятив Вулкану[258]» [Т. Liv., XXX, 6, 1–4].

Победа Сципиона в корне изменила положение дел в Африке и практически предопределила окончательную победу Рима во второй Пунической войне. Карфагеняне вынуждены были отозвать для защиты Африки свои войска из Италии и призвать в армию всех, кого только смогли. Но даже вместе с прибывшими войсками Ганнибала новая армия карфагенян была слабее, чем прежняя: Ганнибал имел к тому времени не так уж много войск, а призванные в армию новобранцы были плохо обучены и времени на их обучение у карфагенян не было. К тому же, если раньше они, за счёт союза с Сифаком, имели существенный перевес над римлянами в коннице, то после этого разгрома значительная часть нумидийцев перешла на сторону Маси-ниссы, союзника римлян, и теперь уже превосходство в коннице оказалось на стороне римлян.

Публию Корнелию Сципиону Старшему и до этого несколько раз удавалось громить врагов, и после этого он ещё несколько раз разгромил пытавшихся организовать сопротивление карфагенян, а в 202 г. до н. э. в битве при Заме ему удалось разгромить непобедимого доселе Ганнибала, став Публием Сципионом «Африканским». Но по мнению Полибия, не просто историка, но человека опытного и в государственных и в военных делах, да к тому же дружившего с внуком Публия Корнелия Сципиона «Африканского» Старшего, именно ночной разгром лагерей Гасдрубала и Сифака был наиболее успешным его сражением. «В числе многих славных подвигов, совершённых Сципионом, этот, мне кажется, — писал Полибий, — был самым блестящий и поразительный…» [Polib., XIV, 5, 15]. И с этим мнением Полибия вполне можно согласиться. Добавить же тут можно лишь то, что совершён этот подвиг был благодаря умело проведённой разведывательной операции римских дипломатов.

4. Как римляне, начиная третью Пуническую войну, путём дипломатического давления заставили карфагенян разоружиться

После поражения во второй Пунической войне Карфаген потерял все свои заморские владения и почти все свои владения в Африке, превратившись из огромной державы, претендовавшей на господство во всём античном мире, в государство, власть которого распространялась лишь на сам город и небольшую часть бывших карфагенских владений вокруг него, хотя и там другие пунические города, ранее беспрекословно подчинявшиеся карфагенскому сенату, стали теперь вести себя более самостоятельно, отстаивая прежде всего свои интересы. Карфагеняне отдали римлянам весь свой флот, за исключением 10 трирем, отдали всех слонов и обязались выплатить Риму в рассрочку невиданную контрибуцию в 10 тысяч эвбейских талантов серебра (более 260 тонн!). Однако, опираясь на выгодное географическое положение Карфагена, его трудолюбивые ремесленники, умелые и расчётливые купцы, отважные мореходы постепенно возрождали былую мощь города. Карфагеняне исправно выплачивали контрибуцию, и, тем не менее, город вместо того чтобы зачахнуть, вновь разбогател. Гавань Карфагена была полна торговых кораблей, в арсеналах накапливалось оружие, а в опустевших после поражения слоновниках вновь появились слоны.

Карфагеняне не только не пытались открыто восстать против Рима, но, наоборот, всячески демонстрировали свою лояльность и даже посылали как союзники в помощь римлянам свои отряды, когда Рим воевал против Македонии и государства Селевкидов. Однако сам факт возрождения Карфагена беспокоил римлян.

Видя, что Карфаген вновь процветает, влиятельный римский сенатор Марк Порций Катон стал призывать к уничтожению потенциального врага, каждое из своих выступлений в сенате, о чём бы ни шла речь, неизменно завершая словами: «Карфаген должен быть разрушен!» Постепенно к мнению Катона стали склоняться и остальные сенаторы.

Долгое время карфагеняне не давали повода к войне, но при желании повод начать войну всегда можно было найти, и он был найден. Подписывая в 202 г. до н. э. мирный договор с Римом, карфагеняне обязались не начинать без разрешения Рима никаких войн. Но в 151 г. до н. э. они вынуждены были начать войну против союзника римлян, нумидийского царя Масиниссы, который с молчаливого одобрения римлян постоянно вторгался в их земли и разорял их. Война была неудачной для карфагенян. В следующем году Масинисса заманил их войска в ловушку и разгромил, да ещё вынудил заплатить выкуп, но затеянный карфагенянами поход против нумидийцев дал римлянам повод, чтобы придраться и обвинить Карфаген в нарушении договора. Стараясь избежать войны теперь уже с Римом, карфагеняне казнили своих полководцев, начавших войну, и отправили в Рим послов, убеждая, что конфликт с нумидийцами спровоцировал сам Масинисса, что же до карфагенских начальников, то они действовали необдуманно, за что понесли суровое наказание.

Римский сенат, «давно уж решивший воевать и изобретавший для этого предлоги», поступил хитро: «кто-то из сенаторов спросил послов, как случилось, что они приговорили виновных к смерти не в начале войны, а после поражения и явились к ним в качестве послов не прежде, но только теперь» [Appian «В. Punic.», 74]. Смущённые послы не смогли возразить, и от имени римского сената им было заявлено, что «карфагеняне недостаточно оправдались перед римлянами», когда же послы попытались узнать, какой ценою смогут смыть обвинение, «сенат дословно ответил так: «если удовлетворите римлян»» [Appian «В. Punic.», 74]. С этим ответом послы и вернулись в Карфаген.

Не зная замысла римлян, одни из карфагенян считали, что римляне требуют увеличения размеров дани, другие считали, что от них требуют отступиться в пользу Масиниссы от спорных земель. Находясь в затруднении, они вновь отправили послов в Рим, чтобы узнать точно, что является для римлян достаточным удовлетворением. Но римляне опять сказали, что карфагеняне хорошо знают это, и отослали послов обратно. После такого ответа, как пишет Аппиан, «карфагеняне были в страхе и смятении, Утика же, величайший после Карфагена город Ливии, имевший удобные гавани для причала судов, достаточно большие к тому же для высадки войск, отстоящий от Карфагена на шестьдесят стадиев[259] и хорошо расположенный для войны с карфагенянами, разочаровался тогда в деле карфагенян и, проявляя в подходящий момент старинную свою ненависть к ним, отправил послов в Рим, которые передали Утику в распоряжение римлян» [Appian «В. Punic.», 75]. В начале 149 г. до н. э., с отпадением от карфагенян Утики, римляне ещё более утвердились в целесообразности войны. «Сенат, до того стремившийся к войне и к ней готовившийся, когда к римлянам присоединился такой укреплённый и удобно расположенный город, открыто выразил своё намерение и, собравшись на Капитолии (где обычно рассматривали вопрос о войне), постановил воевать с карфагенянами. Военачальниками они тотчас же послали консулов: над пехотой — Мания Манилия, а над флотом — Луция Марция Цензорина, которым тайно было указано не прекращать войны, прежде чем они не разрушат Карфаген. Принеся жертвы, консулы отплыли в Сицилию, чтобы переправиться оттуда в Утику; плыли же они на следующих кораблях: на пятидесяти пентерах, на ста гемиолиях и на многих других без военного оборудования, лёгких и круглых торговых судах[260]. На них плыло войско в 80 тысяч пеших и до четырёх тысяч всадников, все отборные воины, ибо, ввиду столь замечательного похода и явной надежды на победу, всякий и из граждан, и из союзников стремился на эту войну, и многие записывались в ряды войска в качестве добровольцев» [Appian «В. Punic.», 75].

Карфагеняне, узнав о прибытии римских войск и об объявлении войны, пришли в отчаяние. Даже в предыдущей войне с Масиниссой, противником куда более слабым, они потерпели поражение, потеряв массу людей. Могли ли они надеяться на успех в войне с Римом? К городу подступала огромная римская армия, поддержанная к тому же и Масиниссой, в то время как у карфагенян не было ни армии, ни флота, ни союзников, ни даже запасов продовольствия на случай длительной осады! В Рим было вновь послано посольство, а послам было дано указание уладить дело любым способом.

Хотя римляне отнюдь не собирались менять своё решение, карфагенских послов приняли. «Сенат сказал им, что, если карфагеняне дадут консулам, ещё находящимся в Сицилии, в качестве заложников триста знатнейших среди них детей в ближайшие тридцать дней и выполнят всё другое, предписанное им, они будут иметь Карфаген свободным и всю землю, которую они имеют в Ливии[261]. Это было постановлено во всеобщее сведение, и сенаторы дали послам отнести это решение в Карфаген; тайно же они послали приказ консулам держаться того, что было поручено им частным образом» [Appian «В. Punic.», 76].

Почувствовали ли карфагеняне некий подвох? Да, почувствовали. Но что им было делать?

Право сильного давало римлянам возможность диктовать условия. «Карфагеняне отнеслись с подозрением к сенатскому решению, передавая заложников не на основании твёрдого соглашения; но так как они находились в такой опасности, то, возлагая надежды на то, что они не уклонятся ни от какого условия, они со всем рвением, предупреждая назначенный срок, повезли своих детей в Сицилию, причём их оплакивали родители и домашние, особенно матери, которые с безумными воплями обнимали детей, хватались за корабли, везущие их, и полководцев, их сопровождавших, бросались к якорям, разрывали снасти, руками обвивали моряков и препятствовали плаванию. Были среди женщин и такие, которые плыли за кораблём далеко в море, проливая слёзы и смотря на детей» [Appian «В. Punic.», 77].

Получив заложников, римские консулы отнюдь не прекратили переброску войск, а карфагенянам заявили, что всё остальное, что нужно для окончания войны, будет сказано им в Утике. Карфагенянам опять оставалось лишь ждать и надеяться.

Когда римляне закончили переправу, карфагенские послы прибыли в римский лагерь, который не без умысла был разбит на месте бывшего лагеря Сципиона «Африканского» Старшего, завершившего предыдущую войну и сумевшего разбить Ганнибала. Гавань Утики была полна римских кораблей, а в лагере послов повели между длинными рядами выстроившихся в полном вооружении римских войск, дабы те видели, с какой силой им придётся столкнуться в случае неповиновения. Подойдя к окружённым пышной свитой консулам, карфагенские послы смиренно просили их быть милостивыми и не начинать войну против тех, кто и так готов подчиниться.

В ответ консулы заявили: «Какая нужда в оружии тем, которые честно хотят жить мирно? Итак, всё оружие, сколько бы его у вас не было, и государственное, и частное, которое каждый из вас имеет, и дротики, и катапульты, передайте нам» [Appian «В. Punic.», 80]. Послы согласились и на это, попросив лишь оставить им часть оружия, чтобы они могли защищаться от Гасдрубала, полководца, которого они приговорили к смерти и который, собрав 20 тысяч воинов, расположился лагерем неподалёку от Карфагена. Но римляне заявили, что сами позаботятся об этом. Всё ещё полагая, что смогут предотвратить войну, карфагеняне согласились отдать оружие. Консулы назначили легатов, чтобы проконтролировать сдачу оружия, и римские легаты «приняли 200 тысяч [комплектов] всякого рода оружия, бесконечное множество стрел и дротиков, до двух тысяч катапульт, выпускающих заострённые стрелы и камни[262]. Это было замечательное и в то же время странное зрелище, когда на огромном количестве повозок враги сами везли своим врагам оружие; за ними следовали послы, и все члены совета старейшин, и знатнейшие лица города, и жрецы, и другие выдающиеся лица; они надеялись, что консулы почувствуют к ним уважение или сожаление» [Appian «В. Punic.», 80]. Но когда эта делегация прибыла в римский лагерь и предстала перед консулами, консул Луций Марций Цензорин, встав и помолчав долгое время, с жёстким выражением лица сказал им следующее:

«Что касается повиновения, о карфагеняне, и готовности до сего времени и в отношении заложников, и в отношении оружия, мы вас хвалим, но нужно в тяжёлых обстоятельствах говорить кратко. Выслушайте с твёрдостью остальные приказы сената, уйдите для нашего спокойствия из Карфагена, поселитесь в каком хотите месте вашей страны в восьмидесяти стадиях от моря, так как этот город решено срыть до основания» [Appian «В. Punic.», 81].

Ответ ошеломил карфагенян. Услышав речь консула, «ом// с криком стали поднимать руки к небу и призывали богов в свидетели совершённого над ними обмана; много горьких поношений высказывалось против римлян или потому, что они уже были готовы умереть, или, обезумев, или сознательно раздражая римлян, чтобы вызвать их на оскорбленье послов. Они бросались на землю, бились о неё руками и головами; некоторые разрывали одежды и истязали собственное тело, как охваченные безумием. Когда же наконец у них прекратился острый приступ отчаяния, наступило долгое полное печали молчание, и они лежали как мёртвые» [Appian «В. Punic.», 81].

Даже римляне были поражены, глядя на это печальное зрелище. Когда карфагенские жрецы, немного оправившись от первого шока, начали, громко называя свои святилища, упрекать своих богов, оплакивая и Родину и самих себя, их горе было так велико, «что и римляне заплакали вместе с ними» [Appian «В. Punic.», 81]. Но хотя римских консулов и «охватила жалость при виде превратностей человеческой судьбы» [Appian «В. Punic.», 82], свой приказ они не отменили. Даже просьба карфагенян разрешить хотя бы вновь отправить послов в Рим, была отвергнута.

Карфагенской делегации не оставалось ничего иного, как вернуться в город и сообщить своим согражданам ужасный приказ римских консулов. Однако беспрекословно выполнив все ранее отданные римлянами приказы, этот приказ римлян карфагеняне выполнять не стали.

Пока сохранялась надежда, карфагеняне унижались, просили, молили, готовы были идти на любые уступки — слишком неравны были силы. Но когда жители города узнали, что город обречён, их настроение изменилось. Были перебиты все те, кто внёс предложение выдать заложников и оружие. Люди «бросились к арсеналам и плакали, видя их пустыми. Иные бежали к верфям и оплакивали корабли, выданные вероломным врагам. Некоторые звали по именам слонов, как будто те были ещё здесь, они поносили и своих предков и самих себя, говоря, что следовало, не передавая ни кораблей, ни слонов, не внося дани, не передавая оружия, умереть вместе с родиной, когда она была в полном вооружении» [Appian «В. Punic.», 92].

Это были не пустые слова — надежд на победу не было, но «Совет в тот же день постановил воевать и объявил об освобождении рабов[263]» [Appian «В. Punic.», 93]. Избрав полководцев, карфагеняне опять попытались получить у консулов отсрочку, прося перемирия, с тем чтобы отправить послов в Рим и ещё раз попытаться добиться мира, но, «потерпев неудачу и на этот раз, они почувствовали в себе удивительную перемену и решимость лучше перетерпеть что угодно, чем покинуть город. В результате перемены настроения их быстро наполнила бодрость. Все государственные и священные участки и все другие обширные помещения были превращены в мастерские. Работали вместе и мужчины, и женщины и днём и ночью, отдыхая и получая пищу посменно в назначенном размере. Они вырабатывали каждый день по сто щитов, по триста мечей, по тысяче стрел для катапульт; дротиков и длинных копий пятьсот и катапульт, сколько смогут. Для того, чтобы их натягивать, они остригли женщин ввиду недостатка в другом волосе» [Appian «В. Punic.», 93]. Закипела работа и на корабельных верфях. Все военные корабли карфагенян были выданы ранее римлянам и сожжены. Но теперь, пустив в дело все имевшиеся в городе запасы строительного леса, карфагеняне смогли построить «в течение двух месяцев 120 палубных кораблей» [Strabon., XVII, III, 15]. «Каково было воодушевление сопротивляющихся, можно представить по тому, что для нужд нового флота они разрушили кровли домов» [Florus., I, XXXI, 10]. Новый карфагенский флот был всё же слабее римского, но даставлял римлянам немало хлопот и долго не давал им возможности замкнуть кольцо блокады.

Три года продержался Карфаген, отбив несколько штурмов. Несмотря на полное превосходство римлян, карфагенянам удавалось, прорываясь сквозь римские заслоны то сушей, то с моря, подвозить продовольствие. Всё это время не прекращались боевые действия и вокруг города, где римлян постоянно тревожили карфагенские отряды. Несколько римских полководцев сменилось, так и не покорив пунийскую твердыню, и лишь в 146 г. до н. э., через три года года после начала осады, возглавивший к тому времени римскую армию в Африке полководец Публий Корнелий Сципион Эмилиан «Африканский» Младший, приёмный внук Сципиона «Африканского» Старшего, завершившего вторую Пуническую войну, сумел взять неприступный ранее город. Однако даже после того, как римские солдаты овладели крепостными стенами, карфагеняне сражались за каждую улицу и каждый дом, и даже после того, как римляне подожгли город, бой шёл ещё шесть дней и шесть ночей. Победитель мог бы ликовать, предвкушая триумф, но глядя на пожарище, Сципион заплакал и прочёл стоявшему рядом с ним Полибию строки из «Иллиады» Гомера:

«Будет некогда день и погибнет священная Троя.

С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама».

А когда Полибий, удивлённо спросил его, что он хотел сказать этими словами, Сципион, «не таясь сознался, что имеет в виду свою родину, за которую он боялся, смотря на изменчивость человеческой судьбы» [Appian «В. Punic.», 132], не зная ещё, насколько пророческими окажутся его слова.

Так был взят Карфаген.

Смогли бы римляне взять этот город, не пойди они на дипломатическую хитрость? Да, скорее всего, смогли бы: к тому времени Римское государство было намного сильнее Карфагена. Но, судя по выданным и конфискованным благодаря обманным уловкам запасам оружия, Карфаген готовился к реваншу и, если бы римляне не прибегли к хитрости, последняя война с Карфагеном была бы для них более тяжёлой.

5. Римская дипломатия в борьбе за Нумидию Роль дипломатии в Югуртинской войне

Нумидийцы, населявшие в древности восточную часть современного Алжира и юго-западную часть современного Туниса, вплоть до конца III в. н. э. жили под властью нескольких царьков, находившихся в зависимости от Карфагена. Но в конце второй Пунической войны все нумидийские земли были объединены под властью царя Масиниссы, вовремя перешедшего на сторону римлян. Именно нумидийская конница во многом обеспечила победу римлян в их последнем сражении с Ганнибалом. В награду римляне не только признали Масиниссу единственным царём всей Нумидии, но и передали ему часть южных владений Карфагена. Они же поощряли Масиниссу к нападениям на оставшиеся у карфагенян земли, а затем использовали попытку карфагенян дать отпор нумидийцам как предлог для начала третьей Пунической войны.

Некоторое время союз Рима и Нумидии был взаимовыгодным, хотя Рим в этом союзе явно доминировал, однако постепенно интересы Нумидии и Рима расходились. Первые трения начались уже тогда, когда, начиная третью Пуническую войну, римляне не сочли нужным посоветоваться прежде с Масиниссой. В отношениях между Нумидийским царством и Римом наступило определённое охлаждение, тем не менее Масинисса поддержал римлян в этой войне, до конца своих дней оставаясь их верным союзником. Дружественную политику по отношению к Риму проводил и сын Масиниссы, Миципса. Но в отличие от отца, прожившего очень долгую жизнь и правившего Нумидией более 55 лет, Миципса обладал не столь отменным здоровьем. Болезни стали донимать его до того, как его сыновья успели повзрослеть. А к этой его проблеме добавилась и ещё одна — для многих нумидийцев гораздо лучшим наследником престола, чем сыновья Миципсы, представлялся Югурта, сын умершего брата Миципсы, Мастанабала.

Несмотря на то, что мать Югурты была всего лишь наложницей, Югурта был прекрасным наездником и великолепным охотником, да и в воинском мастерстве ему не было равных. Как пишет Саллюстий Крисп, «Миципса вначале этому радовался, полагая, что доблесть Югурты прославит его царствование; однако поняв, что при его преклонных летах и при молодости его сыновей юноша приобретает всё большее влияние, он, весьма обеспокоенный этим, над многим стал задумываться. Его страшила человеческая натура, жадная до власти и неудержимая в исполнении своих желаний; кроме того, возраст его и его сыновей, позволяющий даже скромному человеку в надежде на добычу встать на превратный путь; наконец, разгоревшаяся в нумидийцах преданность Югур-те, которая, устрани он предательски такого мужа, могла бы, как он опасался, привести к мятежу или войне» [Sallustius «В. Jugurt», 6, 2–3].

Миципса попытался отделаться от Югурты, послав его командовать ну-мидийскими вспомогательными войсками, выделенными в помощь римлянам для ведения войны против испанского города-государства Нуманции[264]. Нумантинская война была на редкость упорной и стоила жизни многим воинам, однако, вопреки надеждам царя, Югурта не погиб. Более того, избежав всех опасностей, он приобрёл воинскую славу и заручился дружбой многих видных римлян и, прежде всего, влиятельного римского полководца Публия Корнелия Сципиона «Африканского» Младшего, взявшего и разрушившего Карфаген, а затем победившего (в 133 г. до н. э.) и нумантинцев, которых до этого тщетно пытались разбить несколько других полководцев Рима. В итоге, вернувшись на родину, Югурта передал Миципсе благодарственное письмо Сципиона со словами: «В Нумантинской войне твой Югурта проявил величайшую доблесть, что тебя, я уверен, обрадует. За его заслуги я полюбил его; к тому, чтобы сенат и римский народ отнеслись к нему так же, я приложу всяческие старания. Тебя же, помня о нашей дружбе, поздравляю. Этот муж достоин тебя и деда своего Масиниссы» [Sallustius «В. Jugurt», 9, 2].

Другие римские друзья ещё более поддерживали и «всячески разжигали честолюбие Югурты» [Sallustius «В. Jugurt», 8, 1].

Хотя Саллюстий Крисп объясняет такую поддержку доблестью, щедростью души и изощрённым умом самого Югурты, скорее всего, римляне поддерживали Югурта не только в силу его воинских заслуг и личного обаяния, но и в силу того, что, если ранее Риму было выгодно иметь сильную Нумидию как противовес Карфагену, то с началом римской экспансии в Африку, когда владения Карфагена превратились в римскую провинцию, единая Нумидия римлянам была уже не нужна. Им теперь, наоборот, было выгодно разделить Нумидию между сыновьями Миципсы и Югуртой.

Миципса отнюдь не был рад лестному отзыву римского главнокомандующего о своём племяннике, но полученное письмо было как бы завуалированной рекомендацией не только от Сципиона, но от всего Рима сделать Югурту одним из наследников. Расправиться с Югуртой после этого Ми-ципсе стало ещё сложнее и опаснее, чем прежде.

Некоторое время Миципса ничего не предпринимал, надеясь, что его собственные сыновья успеют достаточно подрасти. Однако в 121 г. до н. э., почувствовав, что силы оставляют его, а сыновья не смогут сами удержать власть, он, скрывая своё истинное отношение к племяннику, усыновил Югурту, начал осыпать его подарками и назначил его сонаследником своих сыновей. «Удручённый болезнями и старостью, понимая, что конец его близок» [Sallustius «В. Jugurt», 9, 4], Миципса заклинал Югурту дружить со своими сыновьями, Адгербалом и Гиемпсалом, и быть им опорой.

В 118 г. до н. э. Миципса умер, а Адгербал, Гиемпсал и Югурта стали царями.

Дружбы между ними не получилось. Сразу же после похорон Миципсы молодые цари собрались, чтобы обсудить дела. «И вот Гиемпсал, самый младший из них, жестокий от природы, уже и прежде презиравший Югурту за его незнатностъ, так как он не был равен им ввиду происхождения своей матери, сел справа от Адгербала, чтобы Югурта не оказался в середине, что считается у нумидийцев почётным» [Sallustius «В. Jugurt», 11, 3]. Адгербал убедил брата пересесть, воздав должное годам и посадив Югурту в центре, однако начало ссоре было положено. А усугубило дело то, что когда Югурта, обсуждая дела правления, «среди прочего заметил, что следовало бы отменить все постановления и решения последнего пятилетия, ибо в течение этого срока Миципса, удручённый годами, был слаб рассудком» [Sallustius «В. Jugurt», 11, 5], Гиемпсал, не думая о последствиях, дерзко ответил, «что и он такого мнения, ибо сам Югурта в течение последних трёх лет приобщился к царствованию через усыновление. Эти слова запали Югурте в сердце глубже, чем можно было подумать. И с этого времени он, охваченный гневом и опасениями, замышлял, подготовлял и таил в душе лишь одно — как бы ему хитростью захватить Гиемпсала» [Sallustius «В. Jugurt», 9, 6–7].

Долго ждать ему не пришлось. Во время первой встречи цари договорились разделить между собой земли и сокровища, после чего, назначив время для этого, разъехались, остановившись со своими свитами каждый порознь неподалёку от того места, где хранилась царская казна. Не доверяя друг другу, цари держались настороже, а нападать сразу на двух своих соправителей Югурте было сложно. Но на помощь Югурте пришёл случай. Как пишет Саллюстий Крисп, «Гиемсал в городе Фирмиде случайно попал в дом человека, который, как ближайший ликтор Югурты, всегда пользовался его расположением и доверием» [Sallustius «В. Jugurt», 12, 3]. Югурта тут же этим воспользовался и, не поскупившись на обещания, поручил своему пособнику подобрать вторые ключи к входным дверям. Первые ключи каждый вечер вручались Гиемпсалу, и юный царь полагал, что других ключей не было, однако для хозяина дома не составило большого труда изготовить дубликаты и вручить их Югурте. Той же ночью люди Югурты, тихо открыв двери, ворвались в дом, без труда перебив сонную и не ждавшую нападения охрану Гиемпсала. Гиемпсал пытался укрыться в каморке одной из рабынь, но был найден и обезглавлен.

Расправа над Гиемпсалом привела к войне между Адгербалом и Югуртой. Большинство нумидийцев поддержало Адгербала, однако на сторону Югурты встали люди, «более искушённые в войне» [Sallustius «В. Jugurt», 13, 1]. Адгербал немедленно проинформировал римлян о случившемся и поначалу попытался, надеясь на своё более многочисленное войско, самостоятельно справиться с Югуртой, но, потерпев поражение, бежал сначала в римскую Африку, а оттуда в Рим. «Югурта же, — как пишет Саллюстий Крисп, — осуществив свои замыслы и захватив всю Нумидию, на досуге обдумывая содеянное, стал бояться римского народа и надеялся противопоставить его гневу только алчность знати и собственные деньги. Поэтому он через несколько дней отправил в Рим послов с большим запасом золота и серебра и велел им прежде всего одарить его старых друзей, затем приобрести новых — словом, не мешкая, щедростью своей подготовить всё, что только возможно» [Sallustius «В. Jugurt», 13, 5–6].

Большинство римских сенаторов были возмущены тем, что Югурта расправился с Гиемпсалом, числившимся «другом римского народа» и изгнал ещё одного «друга римского народа» — Адгербала. По всем канонам, тому, кто убивал и изгонял «друзей римского народа», Рим должен был объявить войну. Однако и сам Югурта тоже имел титул «друга римского народа», имел личные заслуги перед Римом, да к тому же в пользу Югурты заговорили посланные им в Рим деньги. «Как только послы прибыли в Рим и, следуя наказу царя, передали богатые подарки его гостеприимцам и другим людям, имевшим тогда сильное влияние в сенате, произошла столь разительная перемена, что величайшая ненависть знати к Югурте сменилась её расположением и благо — волением к нему» [Sallustius «В. Jugurt», 13, 7].

На заседании римского сената Адгербал, упомянув о том, что отец вручил ему лишь управление Нумидийским царством, верховная же власть над ним в руках римлян, стал молить сенаторов о возмездии за убийство брата и за собственное изгнание. Но как только царь закончил речь, «послы Югурты, полагаясь больше на подкуп, чем на правоту своего дела, коротко ответили: Гиемпсал убит нумидийцами за его жестокость, Адгербал, по собственному почину ведущий войну, жалуется, побеждённый, на то, что сам не смог совершить преступление; Югурта просит сенат считать его тем же, каким он проявил себя под Нуманцией, и не придавать словам недруга большего значения, чем его собственным поступкам» [Sallustius «В. Jugurt», 15, 1–4].

Выслушав обе стороны, сенат приступил к обсуждению, и, хотя справедливость требовала возмездия, «в сенате победила та сторона, которая истине предпочитала деньги…» [Sallustius «В. Jugurt», 16, 1]. Всех сенаторов Югурте, правда, подкупить не удалось и соответственно не удалось добиться для себя права владеть всем захваченным царством, но вместо того чтобы объявить Югурте войну, сенат вынес постановление, «чтобы десять легатов разделили некогда принадлежавшее Миципсе царство между Югуртой и Ад-гербалом» [Sallustius «В. Jugurt», 16, 2].

Главой римского посольства, которому было поручено разделить Нумидию, был назначен Луций Опимий, человек известный и могущественный[265], ранее бывший в числе недругов Югурты, но Югурта «радушно принял его и подарками и многочисленными обещаниями достиг того, что тот начал ставить выгоду царя выше своего доброго имени, честного слова, наконец, всех своих интересов[266]» [Sallustius «В. Jugurt», 16, 3]. Не менее успешно были обработаны и остальные легаты. — «Подойдя к другим послам таким же образом, Югурта пленяет большинство из них; лишь немногим их честное слово оказалось дороже денег» [Sallustius «В. Jugurt», 16, 4]. В итоге, «при разделе часть Нумидии, граничащую с Мавретанией, более богатую и более населённую, передают Югурте; другая, более привлекательная внешне, более богатая гаванями и строениями, стала владением Адгербала» [Sallustius «В. Jugurt», 16, 5].

Видя, что убийство Гиемпсала сошло ему с рук и привело лишь к увеличению владений, Югурта, не отказавшийся от своих планов овладеть всей Нумидией, решил несмотря ни на что захватить и то, что досталось Адгербалу. Дождавшись отъезда римских послов, разделивших Нумидию, Югурта с крупным конным отрядом вторгся в царство Адгербала, подвергнув разграблению большую часть страны. Он полагал, что в ответ на этот налёт Адгербал затеет ответный поход и тогда ему удастся уничтожить Адгербала, представив его самого нарушителем мира и виновником войны. «Но тот, не считая себя равным ему в военном отношении и полагаясь на дружбу римского народа больше, чем на нумидийцев, направил к Югурте послов с жалобами на обиды» [Sallustius «В. Jugurt», 20, 5]. Послам был дан оскорбительный ответ, тем не менее даже после этого Адгербал не стал объявлять войны обидчику. Несколько лет Югурта выжидал, но, так и не сумев спровоцировать Адгербала, он в 112 г. до н. э. просто вторгся в его царство, «но уже не во главе отряда грабителей, как раньше, а хорошо снаряжённого войска и открыто стал добиваться власти над всей Нумидией. И всюду, где он проходил, он разорял города и деревни, собирал разную добычу, укреплял в своих солдатах мужество, во врагах усиливал страх» [Sallustius «В. Jugurt», 20, 7–8]. Адгербал был вынужден собрать войска и выступить навстречу, однако не успел он отойти от своей столицы Цирты[267], как Югурта, внезапной ночной атакой овладел его лагерем.

Война между нумидийскими царями закончилась бы в один день, вернее, в одну ночь: с Адгербалом осталась лишь жалкая горстка солдат, но Адгербал сумел бежать в Цирту, где его поддержали жившие там римские поселенцы. Овладеть Циртой так же быстро, как лагерем Адгербала, Югурта не смог, но «окружил город и приступил к осаде с помощью крытых щитов, башен и разных машин, торопясь всё закончить ещё до возвращения послов, которых, как он слыхал, Адгербал отправил в Рим ещё до сражения» [Sallustius «В. Jugurt», 21, 3].

Как не спешил Югурта, осада Цирты затянулась, и римский сенат, узнав о новой междоусобице между царями, постановил им прекратить войну и решить дело миром. Однако римские сенаторы не придавали событиям в Нумидии сколько-нибудь большого значения, и объявить Югурте волю сената вместо опытных дипломатов были направлены трое «молодых людей» [Sallustius «В. Jugurt», 21, 4]. Югурта этим воспользовался. «Выслушав послов, Югурта ответил, что для него дороже и важнее всего повиноваться воле сената; он-де с молодых лет всячески старался заслужить одобрение всех честнейших людей; доблестью, а не дурными качествами приобрёл он расположение Публия Сципиона, выдающегося мужа; за эти качества, а не из-за отсутствия сыновей Миципса усыновил его как члена царской семьи. Однако чем больше честности и рвения проявил он в делах, тем меньше склонен он терпеть несправедливость. Адгербал коварно покушался на его жизнь; узнав об этом, он тотчас же пресёк это преступление; римский народ будет несправедлив и неправ, если помешает ему воспользоваться правом народов; наконец, он в ближайшее время направит в Рим послов с подробным сообщением. На этом обе стороны расстались. Обратиться, к Адгербалу у послов возможности не было» [Sallustius «В. Jugurt», 21, 4].

Можно только гадать о том, почему римские послы не настояли на прекращении войны или хотя бы не настояли на встрече с Адгербалом: случилось ли это по их неопытности или от того, что Югурте удалось их подкупить и задобрить. Однако, скорее всего, без подарков послам здесь не обошлось. Послы убыли в Рим, а Югурта продолжил осаду. Он окружил Цирту валом и рвом и принялся то запугиваниями, то уговорами убеждать защитников сдаться.

Положение Адгербала стало отчаянным, но он сумел уговорить двух храбрецов пробраться сквозь вражеские укрепления, найти корабль и отправиться в Рим с письмом о помощи.

Некоторые из сенаторов предложили срочно отправить войско на выручку Адгербалу, что было в интересах Рима и соответствовало прежним договорам, но доброжелатели Югурты, действуя отнюдь не бескорыстно, сумели воспротивиться этому, настояв на том, чтобы в Африку было послано лишь новое посольство, однако возглавляемое уже более видными людьми. «Так, по словам Саллюстия Криспа, общественные интересы, как это бывает в большинстве случаев, были полностью принесены в жертву частным» [Sallustius «В. Jugurt», 25, 3].

Новые послы во главе с бывшим консулом Марком Скавром, прибыв в Утику, письменно вызвали Югурту к себе.

Югурта сначала медлил и, даже получив вызов послов, попытался сперва взять Цирту штурмом, но когда это не удалось, он, опасаясь оскорбить послов и вызвать гнев римского сената, оставил войска у стен осаждённого города, а сам прибыл в Утику. Послы пригрозили Югурте тяжкими карами, если тот не прекратит войну, «но затратив много слов, всё же отбыли ни с чем» [Sallustius «В. Jugurt», 25, 11]. Злить римлян Югурта не хотел, но решил рискнуть, надеясь, что потом сумеет задобрить римских магистратов подарками.

Видя, что помощь не прибыла, а возможно, и вовсе не прибудет, италийцы, ранее доблестно защищавшие Цирту, «уверенные в том, что если они сдадутся, то величие римского народа обеспечит им неприкосновенность, стали советовать Адгербалу сдаться самому и сдать Югурте город, выговорив у него лишь собственную неприкосновенность; об остальном, по их словам, позаботится сенат. Хотя Адгербал мог поверить чему угодно, но только не честному слову Югурты, он всё же по их совету, сдался», так как в случае его несогласия италийцы смогли бы принудить его [Sallustius «В. Jugurt», 26, 1–2]. Решение оказалось пагубным для всех: «Югурта прежде всего казнил его, подвергнув пыткам, затем перебил всех взрослых нумидийцев и римских купцов, кто только попадался с оружием в руках» [Sallustius «В. Jugurt», 25, 3].

Так в 112 г. до н. э. Югурта второй раз стал царём всей Нумидии.

Югурта привык, что всё сходит ему с рук, и был уверен, что и в этот раз сумеет выкрутиться и откупиться, однако он переоценил свои силы — римляне, возможно, и простили бы ему свержение Адгербала, но убийство римских купцов задело за живое слишком многих, и замять это было гораздо сложнее. В Риме действительно нашлись сенаторы, которые, «затягивая обсуждение, часто пуская в ход личное влияние, а порой прибегая к перебранке, пытались смягчить впечатление от жестокости совершённого» [Sallustius «В. Jugurt», 27, 3]. Но если значительная часть сенаторов и готова была, получив соответствующие подарки, простить Югурту, то подкупить всех римских граждан было невозможно. Поднявшееся среди римлян возмущение заставило сенат объявить нумидийскому царю войну.

Война с Римом никак не входила в планы Югурты, и он, узнав о решении сената, направил в Рим послами сына и двух ближайших друзей, однако в Риме нумидийским послам было объявлено, что «если послы не намерены заявить о сдаче царства и самого царя, то им надлежит покинуть Италию в десятидневный срок» [Sallustius «В. Jugurt.», 28, 2].

Летом 111 г. до н. э. римские войска высадились в Африке, и консул Луций Бестия Кальпурний, которому было поручено ведение войны, вторгшись в Нумидию, захватил несколько нумидийских городов и много пленных. «Но как только Югурта через послов стал соблазнять его деньгами и указывать ему на все трудности войны, которую он ведёт, то намерения его, болезненно-алчного, быстро переменились» [Sallustius «В. Jugurt», 29, 1]. Точно так же переменились и намерения консульских легатов, которые тоже получили взятки. В итоге было заключено соглашение, по которому Югурта капитулировал перед римлянами, но остался царём Нумидии, отделавшись всего лишь тем, что отдал им 30 слонов, много скота и лошадей и уплатил некоторую контрибуцию.

Консула и легатов такое соглашение вполне устроило, но в Риме такой исход войны вызвал возмущение. Плебейский трибун Гай Меммий убедил народное собрание не утверждать эту сделку, «благодаря которой совершивший преступления Югурта останется безнаказанным, несколько могущественных людей получат богатства, государство же понесёт ущерб и будет опозорено» [Sallustius «В. Jugurt», 31, 19]. Вместо этого решено было вызвать Югурту в Рим, от имени государства поручившись за его неприкосновенность, и на основании показаний самого царя вывести на чистую воду и покарать взяточников. Объявить волю римского народа и привезти царя в Рим было поручено претору Луцию Кассию. Между тем, как пишет Саллюстий Крисп, «пока это происходило в Риме, военачальники, которых Бестия оставил в Нумидии, совершили по примеру своего командующего множество преступлений, притом позорнейших-, одни, соблазнённые золотом, отдали Югурте слонов, другие продали ему перебежчиков, третьи собирали добычу среди усмирённого населения; так сильна была алчность, охватившая их подобно недугу» [Sallustius «В. Jugurt», 32, 2–4].

Нумидийский царь готовился к войне, однако всё ещё полагался более не на свои войска, которые явно уступали римским, а на тайную дипломатию. Изрядно поколебавшись и стремясь любой ценой добиться мира, «Югурта совсем не по царски, в самой жалкой одежде, прибыл с Кассием в Рим и, обладая большой душевной силой, поддержанный теми, чьё могущество, а вернее, злодейство помогло ему ранее совершить всё описанное нами выше, за немалые деньги склонил на свою сторону плебейского трибуна Гая Бебия, чтобы тот, бессовестный по натуре, ограждал его от правого и неправого суда» [Sallustius «В. Jugurt», 33, 1–3].

Народное собрание начал Гай Меммий, который, упомянув о всех злодеяниях Югурты, указал, что «римский народ, хотя и знает с чьей помощью и при чьём пособничестве он их совершил, всё-таки хочет получить явные доказательства именно от него; если Югурта откроет правду, он может вполне рассчитывать на честное слово и милосердие римского народа, если же будет молчать, то сообщников не спасёт, но погубит себя и его надежды рухнут» [Sallustius «В. Jugurt», 33, 4]. Однако, как только Гай Меммий закончил свою речь и предложил Югурте отвечать, плебейский трибун Гай Бебий, подкупленный Югуртой и имевший те же полномочия, что и Гай Меммий, велел царю молчать. Все присутствовавшие на собрании принялись возмущаться, однако по римским законам отменить запрет плебейского трибуна мог лишь он сам и, так как Гай Бебий упорно стоял на своём, в итоге «всё-таки победило бесстыдство» [Sallustius «В. Jugurt», 34, 1].

Допросить Югурту не удалось. Но над Югуртой нависла другая угроза: «в Риме жил тогда ну мидиец по имени Массива, сын Гулуссы, внук Маси-ниссы; как противник Югурты ещё во времена раздоров между царями, он после падения Цирты и убийства Адгербала бежал из отечества» [Sallustius «В. Jugurt», 35, 1]. Этот Массива, по совету избранного консулом на 110 г. до н. э. Спурия Альбина, стал требовать, чтобы сенат предоставил ему царскую власть над Нумидией. Спурию Альбину хотелось отличиться в войне и украсить себя лаврами, и консул сумел настоять на том, чтобы сенат откликнулся на просьбу Массивы и поручил ему, Спурию Альбину, наведение порядка в Нумидии.

Югурта к тому времени уже исчерпал свои возможности подкупа римских должностных лиц и оказался без поддержки — любое сотрудничество с Югуртой вело к потере репутации, а потому его прежние доброжелатели перестали оказывать ему содействие. Но, видя, что сенат склонен поддержать Массиву, Югурта пошёл на отчаянный и рискованный шаг — он поручил своему ближайшему приближённому, Бомилькару, «за деньги (как он поступал не раз) нанять убийцу и устроить Массиве засаду, причём сделать это в величайшей тайне» [Sallustius «В. Jugurt», 35, 1]. Бомиль-кар, наняв соответствующих «мастеров такого дела», выяснил, «какими путями ходит Массива, покидая дом, в каких местах бывает и в какое время» [Sallustius «В. Jugurt», 35, 5]. Наконец, тщательно подготовившись к устранению претендента на царскую корону, Бомилькар приказал своим подручным убить царевича. Однако убийцы, хотя и справились с заданием, допустили непростительную ошибку — один из них был схвачен с поличным. Расследованием занялся консул Спурий Альбин и Бомилькару пришлось давать показания, хотя как посла, сопровождавшего царя и получившего от государства ручательства в неприкосновенности, его не взяли под стражу до вынесения приговора. Югурта же, «даже изобличённый в столь тяжком злодеянии, перестал отрицать явное преступление только тогда, когда понял, что негодование, вызванное его поступком, сильнее его влияния и денег» [Sallustius «В. Jugurt.», 35, 8]. Когда никаких надежд замять дело не осталось, Югурта тайно отослал Бомилькара в Нумидию. Боялся он не столько за жизнь Бомилькара, сколько за то, что тот даст показания против него самого, а кроме того, если бы Бомилькара осудили за убийство и Югурта не смог бы его спасти, остальные подчинённые не стали бы уже столь ревностно исполнять его тайные приказы. Узнав о бегстве Бомилькара, римский сенат приказал Югурте покинуть Италию, объявив ему войну. Покидая ставший теперь враждебным ему Рим, нумидийский царь произнёс: «Продажный город, обречённый на скорую гибель, — если найдёт себе покупателя!» [Sallustius «В. Jugurt», 35, 10].

Эти слова Югурты, о которых упоминают и Саллюстий Крисп, и Тит Ливий, были во многом справедливы, но не во всём: Рим был весьма продажным городом, однако в нём нельзя было купить всё и всех. Рим был поражён кумовством и коррупцией: «во времена войны и мира дела вершились кучкой людей; в её же руках были казна, провинции, магистратуры, пути к славе и триумфы; народ страдал от военной службы и от бедности; военную добычу расхищали полководцы и их приближённые. В то же время родителей и маленьких детей солдат, если их соседом являлся более могущественный человек, выгоняли из их жилищ» [Sallustius «В. Jugurt», 41, 7–8]. Алчность римских магистратов уже в то время нередко побуждала их пренебрегать и справедливостью, и интересами государства ради личной выгоды. Однако, помня о своей выгоде, они не могли полностью игнорировать мнение остальных граждан, а кроме того, всегда должны были считаться и с представителями других знатных родов. Выработанная система взаимного контроля не давала ещё коррупции полностью пожрать великий город: при всех недостатках римской системы управления до момента гибели Рима оставалось ещё более пяти столетий.

Война в Африке вновь началась. Однако одержать победу над Югур-той оказалось отнюдь не так просто, как полагал Спурий Альбин. Югурта уклонялся от сражений, обещал сдаться, но всячески тянул время, сам порою переходя в наступление. Мешало римлянам одержать победу ещё и то обстоятельство, что «в ту пору государство сотрясалось от распрей, вызванных трибунами. Плебейские трибуны Публий Лукулл и Луций Анний, несмотря на противодействие своих коллег, старались продлить срок своих полномочий, и раздоры эти весь год препятствовали созыву комиций»[268] [Sallustius «В. Jugurt.», 37, 10]. Всё это привело к тому, что Спурию Альбину пришлось вернуться в Рим, поручив командование войсками своему брату Авлу и наделив его полномочиями пропретора. Но Авл Постумий Альбин оказался никудышным полководцем. Югурта затеял с ним переговоры, намекая на возможность капитуляции, сам же тем временем «с помощью лазутчиков денно и нощно пытался разложить римское войско, подкупая центурионов и начальников турм: одних — чтобы они перешли на его сторону, других — чтобы по данному знаку они покинули свои посты. Сделав всё, что задумал, он поздней ночью внезапно окружил лагерь Авла крупными силами ну мидийцев. Римские солдаты, потревоженные неожиданным нападением, одни хватались за оружие, другие прятались, третьи ободряли перепугавшихся; смятение царило повсюду. Врагов было множество, ночное небо заволокло тучами, опасность грозила с двух сторон[269]; что было безопаснее — бежать или оставаться на месте — не знал никто. Из тех, кого мы назвали подкупленными, одна когорта лигурийцев[270] с двумя тур-мами фракийцев[270] и несколькими простыми солдатами перешла на сторону царя, а центурион-примипил третьего легиона позволил врагам пройти через укрепления, которые должен был оборонять, и туда ворвалось множество нумидийцев» [Sallustius «В. Jugurt.», 38, 3–6]. Римские войска, «ударившись в позорное бегство» [Sallustius «В. Jugurt», 38, 7] и побросав оружие, еле-еле сумели отойти и укрепиться на соседнем холме.

Югурта преспокойно разграбил римский лагерь, а на другой день вынудил Авла Спурия Альбина заключить договор, по которому римские войска должны были пройти под ярмом, а затем в течение десяти дней убраться из Африки. «Хотя эти условия были тяжёлыми и унизительными, всё же, раз уж приходилось выбирать между ними и смертью, мир был заключён, как того желал царь» [Sallustius «В. Jugurt», 38, 10].

Это была дипломатическая победа Югурты, но победа временная: в Риме договор вызвал бурю негодования и утверждён не был. Консул Спурий Альбин, стремясь отомстить за неудачу брата, потребовал новых вспомогательных отрядов от латинян и союзников. Войска были собраны, но плебейские трибуны запретили консулу вывести их из Италии. Югурте даже не понадобилось для этого никого подкупать: запрет был вызван обычными распрями между трибунами и консулом. Отправить новые войска для борьбы с Югуртой и быстро исправить положение трибуны не дали, зато с удовольствием затеяли в Риме громкое и скандальное разбирательство обстоятельств, приведших к такому позору. Не сумев переправить в Африку пополнений, Спурий Альбин отправился туда сам, чтобы организовать наступление имевшимися силами. Но римские войска в Африке были деморализованы и представляли собой жалкое зрелище. Поход пришлось отложить. Спурию Альбину так и не удалось добиться хоть каких-нибудь успехов в борьбе с Югуртой. Однако Югурта, очевидно, допустил ошибку, проведя римские войска под ярмом: несмотря на все внутренние распри, римская знать простить этого уже не могла, и, когда в 109 г. до н. э. Спурия Альбина сменил на посту консула и главнокомандующего Квинт Цецилий Метелл, положение изменилось.

Метелл решительно навёл порядок в распустившихся войсках, перебросил в Африку резервы и начал теснить Югурту. В походах Метелл постоянно окружал свой лагерь валом и рвом, тщательно организуя охрану лагеря и дозорно-сторожевую службу, поэтому Югурте нечего даже было и думать о том, чтобы разделаться с ним так же просто, как с Авлом Альбином.

Югурта, «как только узнал от лазутчиков о действиях Метелла и одновременно получил известия из Рима о его неподкупности, усомнился в своём успехе и только тогда действительно попытался капитулировать» [Sallustius «В. Jugurt», 46, 1]. Несмотря на все свои предыдущие успехи, Югурта прекрасно понимал, что в длительной войне против Рима обречён на поражение. Поняв, что не на шутку разозлил римлян, он стал думать уже не о том, как удержать власть, а о том, как спасти жизнь, и отправил к Метеллу послов с изъявлением покорности и просьбой сохранить жизнь ему и его сыновьям.

Ранее Югурта постоянно переигрывал римских чиновников в ходе дипломатических переговоров. Но это удавалось ему лишь до той поры, пока он не привлёк к себе слишком пристального внимания. Теперь же, когда всё внимание Рима было приковано к событиям в Африке, никто из чиновников ни за какие деньги не хотел помогать опальному царю. Тем более не желал этого жаждавший славы Метелл, которому была нужна только полная победа — идти даже на малейшие уступки он не желал. Предложением Югурты Метелл воспользовался, но теперь уже римский полководец переиграл в дипломатической борьбе нумидийского царя. Разделив присланных Югуртой нумидийских послов, Метелл каждого из них стал склонять щедрыми обещаниями к тому, чтобы те доставили ему Югурту живым или мёртвым, однако официально просьбе царя не отказал, дав Югурте надежду на положительный ответ, и, не встречая сопротивления, вступил со своими войсками в Нумидию.

Один за другим Метелл занимал нумидийские города, оставляя там свои гарнизоны, а чиновники царя, по царскому приказу, снабжали римлян провиантом и всем необходимым. В то же время мирный договор так и не был заключён. Югурта посылал всё новых и новых послов «с просьбой о мире, обещая передать Метеллу всё, за исключением жизни своей и своих сыновей. Этих послов, как и первых, консул, склонив к предательству, отпускал домой; царю он не отказывал в мире, которого тот просил, и не обещал его, выигрывая время и ожидая, когда послы исполнят свои обещания» [Sallustius «В. Jugurt», 47, 3–4].

Организовать убийство царя Метеллу не удалось, но Югурта разуверился во многих своих соратниках и некоторых из них казнил, а некоторых отстранил от командования, лишившись опытных военачальников. Даже без сражений римские тиски всё крепче сжимали Нумидию, а силы царя таяли. Когда римляне заняли самый богатый из нумидийских торговых городов — Вагу, а Метелл всё ещё не давал согласия на мир, царь понял, что его водят за нос. «Сопоставив слова Метелла с его действиями и увидев, что против него самого используют его же приёмы (ведь ему говорили о мире, а в действительности вели против него жесточайшую войну, заняли его важнейший город, причём враги разведывали местность и пытались расположить население в свою пользу), Югурта волей-неволей решил взяться за оружие» [Sallustius «В. Jugurt», 48, 1]. Собрав все свои войска, Югурта дал Метеллу генеральное сражение. Как пишет о том сражении Саллюстий Крисп, «сражались два выдающихся полководца, равные друг другу духом, но неравные силами. Ибо на стороне Метелла была доблесть его солдат, против него — особенности местности; Югурте благоприятствовало всё, кроме качества его солдат» [Sallustius «В. Jugurt», 52, 1–2]. Югурта умело маневрировал, используя знание местности, ободрял войска, сам вёл в атаку солдат на самых важных участках, однако слишком уж велико было превосходство римлян в обученности и вооружении — к вечеру нумидийцы дрогнули и обратились в бегство.

Не сумев одолеть римлян в открытом бою, Югурта удалился в лесистые районы страны, пытаясь собрать новое войско, а пока навязать римлянам партизанскую войну. Однако римляне не позволили втянуть себя в партизанскую войну. Они не стали преследовать остатки царских войск по непроходимым гористым лесам. Вместо этого Метелл «вторгается в самые богатые области Нумидии, опустошает поля, захватывает и предаёт огню множество крепостей и городов, слабо укреплённых или не имеющих гарнизона; взрослых людей истребляет, всё остальное велит отдавать солдатам на разграбление.

Страх перед такими действиями привёл к тому, что римлянам выдали многочисленных заложников, вдоволь предоставили зерна и прочее, что им могло бы понадобиться; везде, где требовалось, были поставлены гарнизоны» [Sallustius «В. Jugurt», 54, 10].

Нумидийский царь не сидел сложа руки. Пополнив свои потрёпанные войска, Югурта «следовал за римлянами по холмам, выбирал место для битвы там, куда, по его сведениям, должен был прийти противник; он отравлял корм для скота и воду в источниках, которых и так было недостаточно» [Sallustius «В. Jugurt», 55, 8]. Однако сдержать продвижение римлян Югурта не мог, а длительная партизанская война в условиях, когда римляне быстро и безжалостно уничтожали всех, кто сопротивлялся, и даже всех тех, кого могли всего лишь заподозрить в намерении оказать сопротивление, была совершенно невозможна. Большинство нумидийцев поддерживало Югурту, но когда за верность царю их и их семьи ждало тотальное уничтожение, они вынуждены были склонять свою гордость перед мощью Рима. Наиболее нестойкой оказалась нумидийская знать, которая в случае полного поражения потеряла бы гораздо больше, чем простой народ. Видя, что дела царя плохи, его же ближайшие соратники стали тайно переходить на сторону римлян. На путь предательства встал и Бомилькар, в своё время организовавший убийство в Риме царевича Массивы. Метелл от услуг предателей не отказывался. Затеяв тайные переговоры с Бомилькаром, он заверил его, что римский сенат простит ему преступления и передаст всё имущество царя, если тот передаст римлянам Югурту живым или мёртвым.

Действуя в соответствии с указаниями Метелла, Бомилькар стал советовать царю подумать о разорённой стране и сдаться на милость победителя. Югурта вновь послал к Метеллу послов, предлагая сдать ему царство и сдаться самому в обмен на обещание сохранить жизнь себе и своим сыновьям. Но Метелл опять, как и раньше, такого обещания не дал, а стал выставлять предварительные требования. От Югурты потребовали двести тысяч фунтов серебра, всех слонов, определённое количество лошадей и оружия. Кроме того, Метелл потребовал выдать всех перебежчиков, а они были лучшими солдатами Югурты, солдатами, лучше всех других обученных римской тактике и владению оружием, а кроме того, наиболее верными солдатами, так как ни бежать, ни предать они не могли — в Риме их ждала лишь смерть. Поколебавшись, Югурта удовлетворил все требования римлян. Метелл получил и слонов, и деньги, и оружие. Привели к римскому полководцу и закованных в цепи перебежчиков, лишь некоторые из них успели сбежать в соседнюю Мавретанию.

Когда царь лишился своей ударной мощи и денег, ему было велено прибыть самому в город Тисидий, но по-прежнему никто нс дал ему никаких гарантий безопасности. После долгих раздумий и колебаний царь решил вновь продолжить войну, но вести войну ему теперь стало ещё тяжелее.

Спеша выслужиться перед Метеллом и считая, что царь достаточно ослаблен, Бомилькар подготовил переворот, однако тут предателю не повезло — одно из его писем было перехвачено и доставлено царю, после чего и Бомилькар, и все его сообщники были казнены. Но хотя Югурта ещё имел сторонников и иногда добивался определённых тактических успехов в борьбе с римлянами, войну он явно проигрывал.

Единственной надеждой Югурты на спасение оставалось лишь вступление на его стороне в войну с римлянами Мавретании, царь которой Бокх Первый был женат на его дочери. В этом случае война могла затянуться, и Югурта имел основания надеяться на заключение мира на приемлемых условиях. Бокх отнюдь не желал воевать с Римом. Более того, с началом Югуртинской войны он даже прислал в Рим послов с просьбой о союзе и дружбе, но, как пишет Саллюстий Крисп, «этому делу, сулившему нам огромные преимущества в начатой войне, помешали несколько человек, ослеплённых алчностью, для которых привычно было продавать всё подряд — и честное, и бесчестное» [Sallustius «В. Jugurt», 80, 5]. Были ли римские магистраты, сорвавшие переговоры с Мавретанией, подкуплены Югуртой или просто потребовали от посланников Бокха взяток, которые те им не дали, неизвестно. Но Югурта сумел этим воспользоваться и убедить обиженного римлянами Бокха совместно выступить против Рима.

Узнав о союзе Югурты и Бокха, Метелл отступил к Цирте и, не спеша начинать сражение с их объединёнными войсками, начал переговоры с Бок-хом, убеждая его не становиться врагом и теперь уж сам от имени Рима предлагая Бокху союз. Бокх отвечал, что согласен, но просил дать возможность заключить мир и Югурте, а Метелл возражал. Долгие месяцы они обменивались гонцами, время шло, а боевые действия не начинались, что устраивало и царей, и Метелла, который не спешил воевать ещё и потому, что к этому времени истекли его консульские полномочия, а римский сенат поручил продолжение войны в Нумидии избранному одним из консулов на 107 г. до н. э. Гаю Марию, ранее бывшему одним из легатов Метелла. Почитав себя обойдённым, Метелл вовсе не собирался искать опасностей, облегчая триумф своему преемнику, а потому предпочитал тянуть время под благовидным предлогом.

Шёл уже пятый год Югуртинской войны. Отдельных полководцев и сенаторов затяжная война вполне устраивала, однако большинство римлян негодовало, не понимая, почему римская армия никак не может расправиться с каким-то нумидийским царём. Воспользовавшись этим, ставший консулом Гай Марий набрал себе для продолжения войны огромное количество новобранцев, причём впервые «не по обычаю предков, и не по разрядам, а всякого, кто пожелает, большей частью лично внесённых в списки» [Sallustius «В. Jugurt», 86, 2]. Формальной причиной этого был недостаток граждан соответствующих цензов, реальной же причиной была политика. Будучи сам выходцем из низов, Гай Марий был крайне заинтересован в том, чтобы в армии служило как можно больше простолюдинов, «ибо именно эти люди его прославили и возвысили, а для человека, стремящегося к господству, наиболее подходящие люди — самые нуждающиеся, которые не дорожат имуществом, поскольку у них ничего нет, и всё, что им приносит доход, кажется честным» [Sallustius «В. Jugurt», 86, 3]. Для разгрома Югурты хватило бы и гораздо меньших сил, но Гай Марий умело использовал ситуацию для укрепления своего личного влияния, «отправившись в Африку с подкреплением, намного более многочисленным, чем было определено» [Sallustius «В. Jugurt», 86, 4].

Сменив Квинта Цецилия Метелла на посту главнокомандующего и имея теперь гораздо больше войск, чем его предшественник, Гай Марий активизировал войну Югурта потерял ещё несколько крепостей, а помощь от Бокха всё не приходила. «Узнав, что тот медлит и, колеблясь, взвешивает доводы в пользу войны и мира, Югурта снова, по обыкновению, подкупил подарками его приближённых, а самому мавру обещал третью часть Нумидии, если римляне будут выдворены из Африки или если война будет закончена без ущерба для его царства» [Sallustius «В. Jugurt», 97, 2]. Соблазнившись такой наградой, Бокх наконец выступил.

Под конец 107 г. до н. э., когда войска Гая Мария, разорявшие Нумидию, уже отходили на зимовку в римскую Африку, Бокх и Югурта внезапно атаковали их, выбрав время под вечер. Войско царей было более многочисленным и им поначалу удалось добиться некоторого успеха, с наступлением темноты римляне отступили с равнины на холмы, где легче было обороняться. Но оттеснив римлян к холмам, мавретанцы и нумидийцы, посчитав себя победителями, проявили беспечность и расположились в беспорядке, не подумав об укреплении своего лагеря. Всю ночь они ликовали, а радость оказалась преждевременной: под утро, выждав когда «варвары» уснут, Гай Марий перешёл в наступление и разгромил утратившего бдительность противника. Через четыре дня Югурта и Бокх, собрав отступившие в беспорядке войска, вновь дали Гаю Марию бой неподалёку от Цирты, столицы Нумидии. К этому времени на помощь царям подошёл сын Бокха, царевич Воллукс, с большим отрядом пехоты, и новое сражение было для римлян ещё более напряжённым, чем первое, однако в конце концов римская выучка и лучшее вооружение привели к тому, что объединённые войска царей вновь были разбиты.

И тут римляне вновь перешли от военных действий к дипломатии: несмотря на то, что Югурта и Бокх были разбиты, Гай Марий убедился в том, что война сразу с двумя царями будет долгой и опасной, а потому начал переговоры с Бокхом, обещая мир, если тот разорвёт союз с Югуртой. Бокх после двух неудачных сражений поначалу решил было согласиться, но Югурта, узнав об этом, сумел опять подкупить ближайших советников мавретанского царя, и Бокх заколебался. Боясь и дальнейшей войны с римлянами, и перспективы разорвать союз с Югуртой до того, как заключит приемлемый мир с римлянами, Бокх послал несколько своих наиболее верных придворных, чтобы те наверняка договорились с римлянами о мире и получили гарантии мира не только от полководцев, но и от сената.

Посольство отправлялось в тайне от Югурты, но, видимо, это не осталось для него тайной: по дороге послы, следовавшие в силу секретности своей миссии с небольшой охраной, были ограблены якобы разбойниками, а скорее всего, действовавшими под видом разбойников людьми Югурты. К римскому квестору Луцию Корнелию Сулле, помощнику Гая Мария, послы прибыли без подарков и «лишённые знаков своего достоинства» [Sallustius «В. Jugurt», 103, 2]. Но Сулла повёл себя мудро и вместо того чтобы разгневаться, принял посланцев Бокха благожелательно. Более того, прикинув, что дружба с Бокхом может сослужить неплохую службу и ему лично, Сулла научил послов, что и как им следует говорить Гаю Марию, чтобы получить разрешение отправиться в Рим, и что следует говорить римским сенаторам, чтобы те соизволили заключить мир. В Риме послы были приняты благосклонно, и им было заявлено, что сенат и римский народ готовы простить Бокха, раз он раскаивается, но союза и дружбы он будет удостоен, когда заслужит их. Таким образом, Бокху дали выйти из войны, но ясно намекнули, что на твёрдый мир он может рассчитывать, лишь предав Югурту.

Колеблясь, как поступить, Бокх попросил Гая Мария прислать к нему Суллу, для того чтобы обсудить все детали — сам царь побаивался прибыть в римский лагерь. У римлян тоже были опасения: не приглашают ли их на переговоры, чтобы заманить в ловушку и захватить заложников. Но Сулла рискнул отправиться в путь, взяв с собой солидную охрану: с ним вместе двинулись всадники, пехотинцы, балеарские пращники и целая когорта пелигнов[271]. На пятый день Суллу встретил Воллукс, сын Бокха, посланный отцом с тысячью всадников сопровождать гостя. Столь большие отряды сопровождения были не лишни — ночью в лагере поднялась тревога. Воллуксу доложили, что к лагерю подходит армия Югурты, и он предложил Сулле тайно бежать вместе с ним. Сулла проявил выдержку, сказав, что бежать от Югурты не намерен, и, если надо, примет бой, но совет выступить ночью одобрил.

Римский отряд и сопровождающие его мавретанцы шли всю ночь, однако к утру выяснилось, что Югурта обошёл их и расположился в двух милях впереди. Сулла пришёл в ярость и даже приказал было Воллуксу покинуть лагерь, думая, что тот его специально заманил в ловушку, но Воллукс клялся всеми богами, что не предавал римлян и что это скорее хитрость самого Югурты, однако войск у Югурты мало и напасть на гостей мавретанского царя, да ещё в присутствии его сына, он не посмеет, ведь сейчас он почти полностью зависит от Бокха.

Так и случилось. Напасть на римское посольство, сопровождаемое сыном Бокха, Югурта не посмел. Дело было не в трусости или нерешительности: Югурта показал, что прекрасно знает о переговорах, и всё же надеялся, что сумеет убедить Бокха остаться союзником.

Переговоры римлян с Бокхом были долгими и непростыми. Вначале на них присутствовал и посол Югурты. Сулла не выразил по поводу этого недовольства, но после краткой речи в присутствии нумидийского посла предложил мавретанскому царю для удобства вести переговоры тайно — один на один. Бокх пытался заключить мир на следующих условиях: он перестанет оказывать помощь Югурте и оставит римлянам полученные от Югурты владения в Нумидии. Сулла же терпеливо объяснял, что царь может рассчитывать на дружбу римского народа, лишь выдав Югурту. Поначалу Бокх «отказывался, ссылаясь на то, что ему мешают узы родства и союзный договор; а кроме того, он опасается, что нарушение им честного слова оттолкнёт от него подданных, расположенных к Югурте и ненавидящих римлян» [Sallustius «В. Jugurt.», Ill, 2]. Но как ни пытался Бокх уклониться от предательства, Сулла сумел настоять на своём. Тогда же был придуман план, как захватить Югурту врасплох. Сулла и Бокх сговорились притвориться, будто готовы заключить мир, о котором Югурта мечтал и в котором крайне нуждался. Через нумидийского посла об этом было сообщено Югурте. Югурта же, в свою очередь, затеял хитрость, предлагая Бокху через своего посла позволить ему, Югурте, обманом захватить Суллу. Обычным уверениям римлян Югурта уже не верил, но рассчитывал на то, что «когда в его власти окажется такой муж, вот тогда по постановлению сената или народа и будет заключён договор — ведь не оставят они в руках врага знатного человека, который стал жертвой не трусости, а своей преданности государству» [Sallustius «В. Jugurt», 112, 3]. Бокх сделал вид, что колеблется, а затем согласился. Югурта надеялся захватить Суллу во время переговоров, на которые теперь пригласили и нумидийского царя. Но когда в назначенный день ничего не подозревавший Югурта с большой свитой приближённых, которые, как и было оговорено ранее, были безоружны, поднялся на холм, где его поджидали Бокх и Сулла, дабы начать якобы трёхсторонние переговоры, на нумидийцев бросились спрятанные в засаде воины. Спутников царя перебили, а его, заковав в оковы, выдали Сулле.

В 106 г. до н. э. Югурту вели по улицам Рима перед колесницей праздновавшего триумф Гая Мария, но ещё большую славу снискал себе Луций Корнелий Сулла, чьё дипломатическое искусство позволило заманить Югурту в ловушку. Сам же Сулла «приказал вырезать изображение своего подвига на печатке перстня и с тех пор постоянно ею пользовался. На печатке был изображён Сулла, принимающий Югурту из рук Бокха» [Plutarh «Sulla», 3].

Двенадцать лет Югурта был царём Нумидии. Всю жизнь он провёл в войнах и интригах. В борьбе за власть он умело использовал все недостатки римской системы власти и сумел многого добиться, подкупая римских магистратов. Но если Югуртинская война показала, насколько продажна к тому времени стала римская знать, то эти же события указывают и на то, насколько прочна и продумана была римская система власти, обеспечивавшая римлянам успех в борьбе даже с деятельным и изощрённым противником в условиях, когда противнику удавалось периодически подкупать многих римских чиновников. Несмотря на все таланты Югурты и все его отдельные успехи, римляне в итоге превзошли его и в военном деле, и в искусстве дипломатии. Триумф в Югуртинской войне послужил возвышению Гая Мария, который семь раз будет избираться консулом, и возвышению Луция Корнелия Суллы, ставшего в дальнейшем римским диктатором, а Югурта сразу же после окончания торжественного шествия был приведён в римскую подземную тюрьму, где и был казнён вместе с двумя своими старшими сыновьями. Уцелеть удалось лишь младшему сыну Югурты, Оксинте, который был тогда ещё совсем младенцем: казнить его римляне не стали, однако навсегда оставили пленником в Италии.

Видя, какое упорное сопротивление оказывали им нумидийцы в ходе Югуртинской войны, римляне не рискнули после победы объявить её своей провинцией, а возвели на престол сохранявшего им верность во время Югуртинской войны недалёкого и во всём им послушного Гауду, родного брата Югурты. Но у нового царя римляне под благовидным предлогом забрали значительную часть владений, присоединив их к своей провинции Африка, а кроме того, новый нумидийский царь был вынужден признать независимость подчинявшихся ранее Нумидии племён гетулов, которые стали именоваться союзниками Рима. Усечённая и ослабленная Нумидия стала теперь уже совсем не той державой, какой была во времена своего расцвета, в правление царя Массинисы, и полное покорение Нумидии стало с тех пор лишь вопросом времени. Пройдёт ещё 60 лет, и римский диктатор Гай Юлий Цезарь, разгромив в 46 г. до н. э. внука Гауды, Юбу Первого, превратит Нумидию в римскую провинцию Новая Африка.

6. Использование римлянами дипломатии для «бескровного» захвата зависимых от них государств, а также для захвата или устранения неугодных Риму иностранных правителей. Как римляне манипулировали захваченными в плен представителями чужеземной знати. Хитрости римской политики при предоставлении убежища изгнанным и свергнутым царям

Война была для римлян лишь одним, но далеко не единственным способом захвата чужих территорий. Когда Рим стал доминировать в Италии, и особенно после того, как гегемония Рима в Средиземноморье стала неоспоримой, римляне не раз присоединяли себе чужие земли не только силой, но и при помощи различных дипломатических ухищрений.

Примеров тому много. Так, богатое и процветающее малоазийское государство Пергам всегда было союзником римлян. За помощь в борьбе с Селевкидским царём Антиохом III «Великим» Рим передал Пергаму значительную часть владений Антиоха III в Малой Азии. Но когда Пергам попытался ещё более увеличить свои владения, Рим этому воспрепятствовал. Сильный Пергам Риму был не нужен. Через несколько десятилетий такого союза Пергам попал в полную зависимость от римлян: любое пожелание римского сената выполнялось пергамскими царями беспрекословно. Но и этого римлянам было мало. В 133 г. до н. э., после смерти пергамского царя Аттала III, хотя и имевшего множество родственников, но не имевшего законнорождённых сыновей, римляне объявили, что Аттал, умирая, завещал своё царство Риму.

Пергамцы очень быстро успели ощутить на себе гнёт римских ростовщиков и не горели желанием стать подданными Рима, а подлинность завещания вызывала у жителей Пергама большие сомнения. Воспользовавшись возмущением пергамцев, внебрачный сын одного из правивших до Аттала III царей Пергама Евмена II, Аристоник, поднял восстание, провозгласил себя царём и даже сумел разбить одну из римских армий, однако цари соседних государств не только не оказали ему помощи, но, наоборот, из страха за свои собственные царства поддержали римлян. В итоге, в 129 г. до н. э. Аристоник был разбит, схвачен римлянами и казнён, восстание подавлено, а царство Пергам — было завещание подлинное или нет — римляне превратили в свою провинцию Азия.

Точно так же, но уже без всякого сопротивления, в 74 г. до н. э., по завещанию последнего царя Вифинии Никомеда IV, стала римской провинцией Вифиния.

Таким же образом, «добровольно,» становились римскими владениями и множество других царств помельче — в Малой Азии и в Галлии, в Испании и на Балканах, да и везде, где ступала нога римского солдата.

Что же побуждало царей завещать свои владения Риму?

Побуждало их к этому постоянное давление со стороны римлян. Технология покорения стран была традиционна. Появившись в новом месте, римляне сначала обрушивали свой удар на одного из противников, заключая союзы и требуя вспомогательные войска для себя от его соседей. Побеждённое государство лишали части территории. Это было выгоднее, чем сразу пытаться захватить всю страну. Дело в том, что в этом случае побеждённый царь обеспечивал и гарантировал мирное присоединение уступаемых римлянам территорий, запрещая своим переданным Риму подданным вести партизанскую войну. Закрепившись, римляне требовали новых уступок. Цари должны были постоянно задабривать Рим подарками, ублажая римских магистратов, а войска вассальных царей без всяких затрат со стороны Рима обеспечивали защиту внешних рубежей многих провинций от нашествия варваров и задействовались римскими наместниками, в случае необходимости, во всевозможных войнах и для подавления восстаний в провинциях. Когда же надобность для Рима в существовании того или иного царства отпадала, царя «убеждали» завещать свои владения Риму или просто отдать царство. Вассального царя могли и просто вызвать в Рим, а там, обвинив в чём-либо, лишить престола, а то и казнить.

Так, в 17 г. н. э. император Тиберий решил сделать римскими провинциями два малоазийских царства — Каппадокию и Каммагену. Каппадокия была довольно крупным государством и могла бы оказать серьёзное сопротивление. Для того чтобы добиться своего, Тиберий предпочёл использовать не силу, а дипломатию. Он обвинил каппадокийского царя Архелая, правившего Каппадокией уже пятидесятый год, в том, что тот в своё время, когда сам Тиберий пребывал в ссылке на острове Родос, не посетил его там и «не оказал ему никакого внимания» [Tacit «Annales», II, 42]. Предлог был явно надуманным, ведь Архелай никак не мог посетить тогда находившегося в опале Тиберия, да и вспомнил об этом Тиберий не тогда, когда вновь был приближён ко двору, и даже не тогда, когда сам обрёл всю полноту власти, а лишь три года спустя после того, как сам стал императором. Несмотря на всю абсурдность этого обвинения, каппадокийский царь был поставлен в неловкое положение и вынужден был оправдываться, предпочитая, на всякий случай, не покидать родину, а вести переговоры через послов. Но Тиберию были нужны не подарки, а всё царство. Для того чтобы вынудить царя прибыть в Рим, была разработана и проведена целая дипломатическая комбинация, главную роль в которой сыграла мать Тиберия, Ливия (Юлия Августа[272] — В. Д.). Как пишет Тацит, «Тиберий заманил Архелая написанным Августой письмом, в котором, не умалчивая о нанесённых сыну обидах, она предлагала ему его милость, если он прибудет, чтобы испросить её. И Архелай, не заподозрив коварства или опасаясь насильственных действий, если поймут, что он его разгадал, поспешил отправиться в Рим; неприязненно принятый принцепсом и затем обвинённый в сенате, он преждевременно завершил дни своей жизни, то ли по своей воле, то ли по велению рока, но не потому, что сознавал за собой приписываемые ему преступления, а от охватившей его тревоги, старческого изнурения и оттого, что царям непривычно пребывать даже на положении равного, не говоря уже об униженном положении» [Tacit «Annales», II, 42]. Как только доведённый до отчаяния Архелай скончался, Тиберий тут же объявил его царство римской провинцией.

С небольшой Каммагеной, где тогда умер местный царь, и где часть проримски настроенной знати сама просила о присоединении к Риму, Тиберий поступил ещё проще: он не стал утверждать нового царя, а точно так же, как и Каппадокию, присоединил Каммагену к Риму.

В итоге и Каппадокия, и Каммагена стали в 17 г. римскими провинциями, не оказав римлянам ни малейшего сопротивления, и вместо того чтобы изыскивать средства на ведение войны, Тиберий за счёт доходов от мирно приобретённых новых провинций вдвое снизил в Риме налог с оборота.

Присоединение вассальных царств к Риму за счёт дипломатического давления было столь обычной и привычной римлянам процедурой, что о ликвидации и присоединении к римским провинциям большинства мелких царств римские историки, как правило, даже не считали нужным сообщать. Так, римские историки даже не упоминают о том, как вошли в состав римских провинций большинство царств Испании, Галлии, Германии, имевшие договоры о дружбе и союзе с Римом, а о том, как произошло «добровольное» присоединение к Риму британского царства иценов, Корнелий Тацит сообщает лишь в связи с необходимостью рассказать о потрясшем всю Британию восстании Боудикки. Земля иценов во времена Империи была присоединена к Риму почти точно так же, как во времена Республики был присоединён к Риму Пергам, — при помощи скрытых угроз и мощного дипломатического давления. «Царь иценов Прасутаг, славившийся огромным богатством, назначил в завещании своими наследниками Цезаря (тогдашнего римского императора Нерона — В. Д.) и двух дочерей, рассчитывая, что эта угодливость оградит царство и достояние от насилий. Но вышло наоборот: царство стали грабить центурионы, а достояние — рабы прокуратора, как если бы и то и другое было захвачено силой оружия» [Tacit «Annales», XIV, 31]. Дочь Прасутага, Боудикка, вынуждена была поднять народ на восстание, но восстание иценов во главе с Боудиккой было подавлено точно так же, как в своё время было подавлено восстание Аристоника в Пергаме.

Конечно, если бы со всеми царьками, отдававшими им свои владения, римляне поступали так, как с Прасутагом и его наследниками, никто и никогда не отдал бы свои царства без отчаянного сопротивления. Однако так римляне поступали не всегда. Покорным правителям и покорившейся им местной знати римляне чаще всего оставляли часть имущества, позволявшую тем безбедно существовать, а кроме того, за услуги перед Римом отдельные представители местной знати нередко удостаивались римского гражданства и даже возведения во всадническое достоинство. Это обеспечивало лояльность местной знати по отношению к римлянам гораздо лучше, чем один лишь страх перед карой за непослушание. Порою такие новые римские граждане служили Риму ещё более ревностно, чем сами их поработители, и готовы были сражаться и со своими бывшими соплеменниками, и даже со своими ближайшими родственниками, если те восставали против римлян. Показателен в этом отношении описанный Корнелием Тацитом эпизод, случившийся в 16 г. н. э. во время похода приёмного сына императора Тиберия, цезаря Германика, против мятежного вождя германского племени херусков Арминия:

«Между римлянами и херусками протекала река Визургий[273]. На её берег пришёл Арминий с другими вождями. Осведомившись, прибыл ли Цезарь (Германии — В. Д.), и получив положительный ответ, он попросил разрешения переговорить с братом. Этот брат, находившийся в нашем войске, носил имя Флае; отличаясь безупречной преданностью, Флае, служа под начальством Тиберия, за несколько лет до этого был ранен и потерял глаз. Получив дозволение на свидание, Флае вышел вперёд, и Арминий обратился к нему с приветствием; затем он отослал своих спутников и потребовал, чтобы ушли и наши лучники, которые были расставлены на берегу. После того, как это было исполнено, Арминий спрашивает брата, откуда у него на лице увечье. Когда тот назвал место и битву, Арминий допытывается, какую награду он за него получил. Флае ответил, что ему увеличили жалованье и дали ожерелье, венец и другие воинские награды. И Арминий стал насмехаться над ним, говоря, что это дешёвая плата за рабство.

После этого между ними разгорается спор; один говорит о римском величии, о мощи Цезаря, о суровом возмездии, ожидающем побеждённых, о милости, обеспеченной всякому, кто покорится, о том, что с женою и сыном Арминия не обращаются как с врагами[274]; другой — о долге перед родиной, об унаследованной от предков свободе, об исконных германских богах, о том, что и мать также призывает Флава вернуться и быть не перебежчиком и предателем в отношении родственников и близких и, наконец, всего племени, а его предводителем. Понемногу дело дошло до ссоры, и даже разделявшая их река не помешала бы им схватиться друг с другом, если бы подскакавший Стертиний (один из легатов Германика — В. Д.) не удержал распалённого гневом Флава, требовавшего оружия и коня. На другом берегу был виден Арминий, который разражался угрозами и вызывал римлян на бой; в свою речь он вставлял многое на латинском языке, так как когда-то служил в римском войске, начальствуя над своими соотечественниками» [Tacit «Annales», II, 9—10].

Так римская политика привлечения на свою сторону местной знати приводила к тому, что брат готов был идти на брата ради того, чтобы доказать свою верность Риму Непокорная местная знать беспощадно уничтожалась, но знать, старавшаяся выслужиться и выдвинувшаяся на римской службе, постепенно вливалась в ряды римской знати.

Не менее эффективно научились римляне использовать в своих целях даже восстававших против них, но побеждённых местных царьков. Далеко не всех взятых в плен царей ждала участь Югурты. Постепенно римляне пришли к выводу, что им гораздо выгоднее не казнить взятых в плен вражеских правителей, а держать их в заложниках. В 6 г. н. э. против власти Рима восстали Иллирия, Далмация и Паннония. Нанеся римлянам ряд поражений, восставшие вторглись в соседние провинции. Восстание длилось около трёх лет, и подавить его римлянам удалось лишь с большим трудом, однако, когда возглавлявшему римские войска Тиберию сдался один из главных вождей восставших — вождь паннонцев Батон, его не казнили, а отправили в Равенну, где содержали в хороших условиях, но под жёстким контролем. Это было весьма прагматичное решение. Если бы Батон был казнён, новым вождём стал бы кто-то из числа его соратников, желавших продолжать сопротивление, а при живом Батоне, призывающем покориться, это стало невозможным и попыток вновь поднять восстание там уже не было.

Так же практично поступили римляне чуть позднее и с царём свебского племени маркоманов Марободом. Девять лет Маробод был царём, подчинив своей власти не только маркоманов, но и все остальные свебские племена. (Свебские племена, в том числе и маркоманы, были частью германских племён.). В начале своего правления Маробод доставлял римлянам большие хлопоты, однако затем, возможно, не без римских интриг, вступил в борьбу с вождём херусков Арминием, о котором говорилось выше. В 17 г. войска этих двух могущественнейших германских царей сошлись в решающей битве. Победу одержал Арминий, к которому переметнулись подчинявшиеся ранее Марободу свебские племена семнонов и лангобардов. Отступив, Ма-робод «отправил послов к Тиберию с мольбой о помощи» [Tacit «Annales», II, 46]. Император Тиберий в военной помощи отказал, ответив Марободу, «что он не вправе призывать римское войско для борьбы против херусков, так как он не помог в своё время римлянам, сражавшимся с тем же врагом» [Tacit «Annales», II, 46]. Но Тиберий вовсе не желал допустить того, чтобы владения Маробода были захвачены Арминием, и к границам царства Ма-робода была подтянута римская армия во главе с сыном Тиберия, Друзом Младшим. Арминий не рискнул продолжать наступление и отошёл.

Без всякого прямого военного вмешательства, одной лишь демонстрацией силы, римляне не дали Арминию захватить царство Маробода, однако и возрождение могущества Маробода тоже не входило в планы римлян. Им выгоднее было, воспользовавшись ситуацией, стравить и ослабить всех германских царьков. Именно этим Друз Младший и занялся. Как пишет Корнелий Тацит, Друз Младший, «подстрекая германцев к раздорам, чтобы довести уже разбитого Маробода до полного поражения, добился немалой для себя славы. Был между готонами[275] знатный молодой человек по имени Катуалъда, в своё время бежавший от чинимых Марободом насилий и, когда тот оказался в бедственных обстоятельствах, решившийся ему отомстить. С сильным отрядом он вторгается в пределы маркоманов и, соблазнив подкупом их вождей, вступает с ними в союз, после чего врывается в столицу царя…» [Tacit «Annales», II, 62]. Марободу не осталось ничего иного, как переправиться через Дунай в римскую провинцию Норик, обратившись к императору Тиберию с просьбой об убежище. Император охотно предоставил убежище свергнутому царю: как и паннонца Батона, «Маробода поселили в Равенне, всячески давая понять, что ему будет возвращена царская власть, если свебы начнут своевольничать» [Tacit «Annales», II, 63].

Маробод был принят не как пленник. Напротив, ему было обещано, что его пребывание в Италии будет почётным и безопасным, а в случае необходимости он всегда сможет вернуться туда, откуда прибыл. То ли по своей воле, то ли по воле римлян Маробод пробыл в Равенне восемнадцать лет, пока не состарился и не умер. И все эти годы граница Рима с маркоманами была относительно спокойной, ведь новые правители маркоманов прекрасно знали, что в случае конфронтации с Римом римляне всегда смогут поддержать Маробода и помочь ему вернуться. Интересно, что «сходной оказалась и судьба Катуальды, и убежище он искал там же, где Маробод. Изгнанный несколько позже силами гермундуров, во главе которых стоял Вибилий, и принятый римлянами, он был отправлен в Форум Юлия, город в Нарбонской Галлии» [Tacit «Annales», II, 63].

Предоставляя убежище свергнутым германским правителям и разжигая вражду между оставшимися, римляне всё более укрепляли своё влияние и зачастую даже стали определять, кому быть царём того или иного германского племени. Дипломатическими интригами римлянам порою удавалось решить даже такие проблемы, какие они не могли решить силой оружия. С Арминием, вождём херусков, римляне воевали много лет. В 9 г. н. э. он поднял восстание против римлян и, заманив в засаду, уничтожил сразу три римских легиона во главе с римским наместником Квинтилием Варом, родственником императора Октавиана Августа. Октавиан Август «до того был сокрушён, что несколько месяцев подряд не стриг волос и бороды и не раз бился головою о косяк, восклицая: «Квинтилий Вар, верни легионы!», а день поражения каждый год отмечал трауром и скорбью» [Suetonius «Augustus», 23]. Сокрушаться было от чего — за несколько дней римляне потеряли все свои владения между Рейном и Эльбой. Восстание перекинулось на левый берег Рейна и угрожало Галлии. Подавление восстания Октавиан поручил своему приёмному сыну и наследнику, Тиберию, опытнейшему полководцу. Но Тиберий смог усмирить восстание лишь по левому берегу Рейна, разгромить же и покарать Арминия ему не удалось. Став императором, Тиберий направил в поход против Арминия своего лучшего полководца Германика. Два с лишним года тот провёл в походах и нанёс Арминию ряд поражений, однако ни вернуть утраченные земли за Рейном, ни свергнуть и захватить Арминия не сумел. В итоге римляне вынуждены были прекратить попытки расправиться с Арминием силами своих легионов, начав искать другие пути его устранения. И вот то, что не смогли сделать римские солдаты и полководцы, сумели римские дипломаты: стравив между собой двух враждебных Риму германских царей — Арминия и Маробода, римляне не только нейтрализовали Маробода, но и уничтожили в конце концов Арминия, причём уничтожили его мечами самих германцев: «притязая после ухода римлян и изгнания Маробода на царский престол, Арминий столкнулся со свободолюбием соплеменников; подвергшись с их стороны преследованию, он сражался с переменным успехом и пал от коварства своих приближённых» [Tacit «Annales», II, 88]. В 19 г., в момент гибели, Арминию было тридцать семь лет. Даже через многие десятилетия после его гибели германцы продолжали воспевать подвиги Арминия в своих песнях, но другого равного ему полководца у них уже не было. Царьки германских племён по левому берегу Рейна предпочли покориться Риму, а цари и вожди правобережных племён, хотя иногда и тревожили соседние римские провинции, но на крупные вторжения тоже очень долго не отваживались. Богатые римские провинции, конечно же, привлекали к себе жадные взоры многих вождей, но каждый из них знал, что римляне могут и сами постоять за себя, и втянуть непокорного в войну с соседними племенами, а потому для большинства царей и вождей выгоднее было поддерживать с Римом мирные отношения. Некоторые из германских вождей всё же промышляли грабежом. Но зарвавшихся грабителей, если им и удавалось уйти от римских войск, римляне порою ничуть не менее успешно устраняли при помощи своих дипломатов. Так, в 47 г. н. э. некий Ганнаск, родом из племени каннинефатов, служивший ранее в римской армии, перебежал к германцам и, добившись высокого положения в племени Больших хавков, «грабил и разорял главным образом галльский берег, хорошо зная, что обитатели его богаты и невоинственны» [Tacit «Annales», XI, 18]. Тогдашний наместник Нижней Германии, Домиций Корбулон, подтянув боевые триремы, истребил ладьи разбойников, однако Ганнаск сумел отойти за Рейн. Преследовать его по непроходимым лесным дебрям за Рейном было практически невозможно, но Корбулон нашёл способ расправиться с разбойником и сделал это при помощи тайной дипломатии: к Большим хавкам он «направил своих людей, дабы те склонили их сдаться на его милость и обманным образом убили Ганнаска. Эти козни против перебежчика и нарушителя клятвы имели успех» [Tacit. «Annales», II, 88]. Тремя веками позднее, в 368 г., римляне точно так же расправились ещё с одним из доставлявших им хлопоты зарейнских германских царьков. Как писал об этом Аммиан Марцеллин, «Царь Витикабий, сын Вадомария, человек на вид слабый и болезненный, но сильный и храбрый, неоднократно поднимал против нас бранную бурю; поэтому прилагались всяческие усилия, чтобы каким бы то ни было способом устранить его. Долго не удавались никакие попытки справиться с ним или ускорить его выдачу; наконец, он пал вследствие предательства своего приближённого слуги, подкупленного нами. После его смерти на некоторое время прекратились вражеские вторжения» [Amm. Marcellinus, XXVII, 10, 3–4]. И это далеко не все тайные операции, проведённые римскими дипломатами, а лишь некоторые из тех, достоверные сведения о которых сохранились до наших дней. Вообще же таких операций было, конечно же, гораздо больше.

То, что римляне могут достать и покарать враждебного царька не только мечами своих легионеров, но и кознями своих шпионов, удержало от нападения на римские провинции очень и очень многих.

Вплоть до начала II в. н. э. римляне не только прочно удерживали завоёванное, но и периодически присоединяли к себе всё новые и новые владения, сочетая военное давление с хитрой дипломатией. С приходом к власти императора Адриана (117–138 гг.) Империя навсегда перешла от политики экспансии к стратегической обороне и императоры почти никогда не предпринимали попыток завоевать новые земли. Империя возводила валы, рвы и стены вдоль всех своих границ, но воинственных варваров, жадно поглядывавших на римские провинции, сдерживали не только валы и стены и не только стоявшие вдоль границ Империи войска. Искусная римская дипломатия вплоть до V в. н. э., когда Империя вконец ослабела, тоже была весьма эффективным фактором защиты, сдерживавшим варваров ничуть не меньше, чем заграждения и пограничные отряды. Более того, при помощи дипломатии римлянам нередко удавалось гораздо проще и дешевле добиваться того, чего без дипломатии можно было бы добиться только путём тяжёлых войн.

7. Провал попытки послов восточноримского императора Феодосия Второго устранить гуннского царя Атиллу. Причины большинства неудач римских дипломатов в период, предшествовавший падению Рима

Пока римские дипломаты опирались на мощь Империи, их действия были вполне успешны, и лишь с общим ослаблением Империи и началом её распада римских дипломатов всё чаще стали постигать неудачи.

Одним из наиболее известных примеров неудач римских дипломатов стала проваленная дипломатами императора Восточной Римской империи Феодосия Второго попытка организовать убийство царя гуннов Атиллы, описанная участником отправленного тогда к гуннам посольства, Приском Панийским. В середине IV в. н. э. вторгшиеся в Европу гунны настолько усилились, что дань их царю Атилле вынуждены были платить не только мелкие царьки множества покорённых им племён, но и императоры незадолго до того разделившейся Римской империи на Западную и Восточную, что, однако, не спасало владения обоих империй от новых и новых вторжений. Не видя возможности разбить Атиллу силами своих войск, император Восточной Римской империи Феодосий Второй решил устранить Атиллу руками самих гуннов. Воспользовавшись тем, что в 448 г. в Константинополь прибыл во главе посольства один из виднейших гуннских вельмож Эдикон, Феодосий Второй приказал своему фавориту, евнуху Хрисафию, и ещё одному доверенному сановнику, Вигилле, знавшему гуннский язык, склонить того к заговору. Для начала Эдикону был устроен пышный приём в императорском дворце, а затем его принял у себя с не меньшей обходительностью Хрисафий.

Хрисафий и Вигилла начали осторожно зондировать настроение гуннского посла. Как пишет Приск Панийский, «Эдикон был изумлён пышностью царских дворцов, и когда вступил в разговор с Хрисафием, то Вигила переводя его слова, говорил, что Эдикон превозносит царский двор и восхищён богатством римлян. Хрисафий заметил тогда, что он может владеть большим богатством и иметь золотом крытый дом, если оставит скифов[276] и пристанет к римлянам. Эдикон отвечал, что слуге не позволено это сделать без позволения своего господина. Евнух спросил тогда Эдикона: имеет ли он всегда свободный доступ к Атилле и какою силою пользуется между скифами. Эдикон отвечал, что он близкий человек к Атилле и что ему, вместе с другими значительными скифами, вверяется охранение царя, что каждый из них по очереди в определённые дни держит при нём вооружённый караул. После того евнух сказал, что если Эдикон даст ему клятву в сохранении тайны, то он объявит ему о деле, которое составит его счастие, но для этого им нужно свободное время, и оно будет у них, если Эдикон придёт к нему на обед без Ореста и без других посланников (Эдикона как царского посла всегда сопровождала большая свита — В. Д.). Эдикон обещал это исполнить и приехал к евнуху на обед. Здесь они подали друг другу руки и поклялись через переводчика Вигилу. Хрисафий в том, что он сделает предложение не во вред Эдикона, но к большому его счастию, а Эдикон в том, что никому не объявит предложения, которое ему будет сделано, хотя бы оно и не было приведено в исполнение. Тогда евнух сказал Эдикону, что если он по приезде в Скифию убьёт Атиллу и воротится к римлянам, то будет жить в счастии и иметь великое богатство. Эдикон обещался и сказал, что на такое дело нужно денег немного — только пятьдесят литр[277] золота для раздачи состоящим под его началом людям, для того чтобы они вполне содействовали ему в нападении на Атиллу. Евнух обещал немедленно выдать ему деньги. Эдикон сказал тогда, что надлежало его отпустить для донесения Атилле об успехе посольства, что вместе с ним нужно было отправить Вигилу для получения от Атиллы ответа на счёт требуемых беглецов[278], что через Вигилу он уведомит Хрисафия, каким образом надлежало переслать к нему золото, потому что по возвращению его Атилла с любопытством будет расспрашивать его, равно как и других посланников, какие подарки получил он от римлян и сколько дано ему денег, и тогда он не будет иметь возможности скрыть то золото от спутников своих» [Prise, VII].

Предложение Эдикона показалось Хрисафию вполне разумной мерой предосторожности, и он с этим согласился. После доклада Хрисафия план был утверждён императором. Вместе с возвращавшимся посольством Эдикона к гуннам отправилось и римское посольство. Для соблюдения секретности даже римский посол, Максимин, и второе лицо посольства, Приск Панийский, который и написал впоследствии обо всём происшедшем, не знали о том, что помимо официальной цели — уладить все трения с гуннами, у посольства имеется и вторая, более важная и тайная задача, — обеспечить финансирование заговора против Атиллы. Знал об этом лишь Вигила, посланный в составе посольства под видом простого переводчика для того, чтобы доставить и передать Эдикону деньги на организацию заговора.

Казалось бы, ничто не должно было помешать устранению Атиллы. Но по прибытию посольства в ставку Атиллы оказалось, что Атилла прекрасно осведомлён о намерениях императора. Эдикон не собирался предавать Атиллу и доложил тому о затее константинопольских вельмож. «Как только Вигила прибыл в то селение, где пребывал Атилла, он был окружён приставленными к тому варварами, которые отняли у него привезённые Эдикону деньги. Вигила был приведён к Атилле, который допросил его, для чего он вёз столько денег» [Prise, VIII]. Поначалу Вигила пробовал отпираться, утверждая, что деньги нужны были посольству для выкупа пленных, но гуннский царь легко уличил его во лжи, а затем заявил, что убьёт мечом сына Вигилы, сопровождавшего отца, если тот не сознается. Вигиле не оставалось ничего иного как сознаться, рассказать о деталях задуманного заговора и молить о снисхождении. Убивать никого из членов посольства Атилла не стал, но вытребовал за прощение ещё 50 литр золота. Таким образом, неудачная попытка организовать заговор против Атиллы обошлась сановникам Феодосия Второго великим позором и потерей немалой суммы в 100 литр золота.

Эта неудача римской дипломатии, как и многие другие неудачи, постигавшие их в V в. н. э., вряд ли можно было объяснить только лишь просчётом самих дипломатов. Нет, они делали, что могли. Но если раньше за словами римлян стояла несокрушимая мощь Римского государства и армии, то теперь в их распоряжении были лишь их искусство красноречия и деньги, а этого далеко не всегда было достаточно для достижения цели, особенно в условиях борьбы с сильным, умным и жестоким противником.

8. Основные принципы римской политики

Разъединять и ссорить своих врагов старались цари и правители всех народов. Такой способ ослабления противника был известен с незапамятных времён. Но именно в Древнем Риме использование этого принципа, принципа «Разделяй и властвуй!», достигло совершенства. Поначалу римляне применяли этот принцип не более успешно и не более осмысленно, чем их соседи, однако с начала III в. до н. э., когда Рим добился гегемонии в Италии, этот принцип стал применяться римлянами всё более целенаправленно, а в ходе первой и второй Пунических войн выкристаллизовался и стал постоянной основой государственной политики. Стремительно расширяя свои границы и покоряя всё новые и новые страны и народы, римляне неизменно заботились о том, чтобы покорённые ими народы никогда и ни в чём, кроме исполнения приказов римских наместников, не действовали сплочённо. Но одновременно с этим принципом, другим, менее знаменитым, но не менее важным принципом римской политики, был принцип «Объединяй и властвуй!».

Несмотря на кажущееся противоречие, эти принципы прекрасно сочетались и взаимодополняли друг друга. Во всех войнах и конфликтах римляне прилагали все усилия для того, чтобы перессорить и стравить между собой своих врагов. Но разъединить и рассорить врагов для победы было мало. В разгар второй Пунической войны в 207–209 гг. до н. э. перепись римских граждан насчитала всего «137 108 человек» [Т. Liv. «Perioh.», XXVII]. Могли ли римляне тогда силами одних лишь граждан вести войну и в Италии, и в Испании, и на Сицилии, удерживать Сардинию и Корсику, да ещё совершать рейды в Африку? Конечно же, нет.

Для ведения войн римлянам постоянно нужны были союзники. Поэтому успехи римского оружия были обусловлены не только прекрасной выучкой собственно римских войск, и не только умением римских дипломатов перессорить между собой противников Рима, но также умением римлян сплотить вокруг себя и возглавить мощные коалиции различных племён и народов. В каждой из войн, которую вёл Рим, вместе с римлянами против их врагов сражались войска зависимых от Рима государств: умелое манипулирование царями, вождями и другими правителями соседних народов за счёт разъединения врагов и объединения союзников было основой основ римской политики.

Важным, хотя и не столь обязательным, как первые два, элементом римской дипломатии было и стремление по мере возможности обеспечивать своим намерениям внешнее благородство целей. Начиная войну против кого-то из соседей или намечая свергнуть или иным образом покарать неугодного царя, римляне всегда старались выискать для этого как можно более весомый предлог. Но обуславливалось это не столько неким природным благородством, сколько прагматизмом. Дело было прежде всего в том, что если бы римляне нападали на своих соседей без всякого повода, это могло бы подтолкнуть тех к объединению для совместного отпора агрессору. Нахождение же благородных предлогов для войны позволяло успокоить других правителей и убедить их, что пока они будут верны Риму, такая судьба их самих не постигнет.

Пожалуй, никто в античном мире не сумел превзойти римлян в искусстве дипломатии. Даже когда в V в. н. э. Западная Римская империя окончательно вступила в полосу упадка, римские дипломаты иногда добивались выдающихся успехов. Одним из последних успехов было создание союзной коалиции для борьбы с нашествием гуннов. Объединившись под руководством воинственного и опытного в военном деле Атиллы, гунны нанесли римлянам ряд поражений и захватили несколько провинций, обосновавшись в Паннонии. Сил самостоятельно нанести поражение гуннам у римлян не было, а предпринятая в 448 г. попытка устранить царя гуннов Атиллу, подкупив его придворных, как уже говорилось выше, провалилась. Какое-то время римляне откупались от гуннов, предотвращая дальнейшие вторжения. Но аппетиты гуннов росли, и в 451 г. Атилла во главе огромного войска, в которое помимо гуннов входили и ополчения нескольких покорённых им народов, вторгся в Галлию. Восточная Римская империя не оказала помощи своим западным соседям. Армия же одной Западной Римской империи была явно слабее, чем армия гуннов, и, казалось бы, уже ничто не спасёт Рим. Но поняв, что откупиться, как они делали это раньше, на этот раз не удастся, римляне сумели сплотить вокруг себя всех противников Атиллы, и в битве на Каталаунских полях[279] путь Аттиле преградили не только римляне во главе с талантливым полководцем Аэцием, но и везеготы, франки, сарматы, армоцианы, литицианы, бургундионы, саксоны, рипаролы, а также десятки отрядов менее крупных племён, которых Аэций сумел сделать своими союзниками. «В этой известнейшей битве самых могущественных племён пало, как рассказывают, — пишет Иордан, — с обеих сторон 165 тысяч человек, не считая 15 тысяч гепидов и франков; эти раньше чем враги сошлись в главном сражении, сшиблись ночью, переколов друг друга в схватке — франки на стороне римлян, гепиды на стороне гуннов» [J. «Getica», 217]. Возглавленная римлянами коалиция сумела заставить Аттилу покинуть Галлию, и это на два с лишним десятилетия отсрочило падение Западной Римской империи.

Битва на Каталаунских полях, остановившая вторжение гуннов, была выдающейся победой не только римского оружия, но и римской дипломатии. Однако это была, пожалуй, последняя из выдающихся побед и римского оружия, и римской дипломатии. Дипломатия всегда была всего лишь «искусством возможного». Империя продолжала слабеть. Когда, в конце концов, императоры потеряли опору и в армии, и в народе, дипломаты также оказались не в силах спасти Империю.