Развод без правил

Глава 17

Дверь захлопнулась, и я осталась одна в тишине кабинета, среди запаха кожи и табака. Я смотрела на свои покрасневшие запястья, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно надломилось.

Еще пару дней назад я была адвокатом Яровой, женщиной, которая знала законы и умела бороться. Теперь я стала тенью в шелковом платье, запертой в золотой клетке человеком, который считал свою волю единственным законом во вселенной. Отчаяние затопило меня, и я закричала, вкладывая в этот крик всю свою разрушенную жизнь.

Эхо моего крика еще долго металось между холодными стенами кабинета, прежде чем раствориться в равнодушном гуле вентиляции. Я стояла, обхватив себя руками, чувствуя, как под пальцами дрожит тонкий шелк.

Каждое слово Аркадия Григорьевича, каждый предательский вздох в телефонной трубке выжгли во мне пустоту, которую ничем не заполнить. Моя жизнь, которую я выстроила по кирпичику, превратилось в груду строительного мусора под тяжелым ботинком Виктора Аксенова. Я больше не была субъектом права, я стала объектом владения, вещью, которую аккуратно упаковали в красивую обертку и поставили на полку.

Внутри все выгорело дотла.

Я рванула к двери, не заботясь о том, насколько жалко выгляжу в своей попытке сбежать от реальности. Коридоры особняка казались бесконечными, стерильно чистыми и лишенными жизни. Я не видела охраны, но кожей чувствовала их присутствие, их невидимые взгляды, фиксирующие каждый мой судорожный шаг. Горло сдавило спазмом, легкие горели, требуя кислорода, которого в этом герметичном мире просто не существовало.

— Откройте! Мне нужно выйти! — я ударила ладонью по массивной входной двери, но та даже не дрогнула.

Из тени холла бесшумно выступил охранник — кажется, его звали Андрей, но для меня он был лишь безликим продолжением воли Аксенова. Его лицо не выражало ничего, кроме скуки и профессиональной готовности пресечь любую мою истерику. Он не коснулся меня, но его само присутствие преграждало путь надежнее любого замка, заставляя меня чувствовать себя пойманным зверем.

— Виктор Андреевич не велел выпускать вас, Ирина Львовна, — его голос был лишен интонаций, как у робота.

— Я не прошу разрешения! Мне нечем дышать! — мой голос сорвался на визг, и я сама испугалась этой чужой, дикой нотки в голосовых связках.

— В чем дело? — низкий бархатный голос Виктора раздался сверху, заставляя меня вздрогнуть и обернуться.

Аксенов медленно спускался по лестнице, застегивая на ходу запонку на левом манжете, и в каждом его движении сквозила такая убийственная уверенность, что мне захотелось выть. Он не выглядел рассерженным или встревоженным моим бунтом; он выглядел как хозяин, решивший уделить минутку капризному питомцу.

— Я хочу выйти на улицу. Прямо сейчас. Или я разобью здесь все, до чего дотянусь! — посмотрела на него снизу вверх, и мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Виктор остановился на последней ступеньке, сокращая дистанцию до опасного предела, и я ощутила его тяжелый, властный аромат, который теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с поражением.

Он долго изучал мои глаза, словно проверяя глубину моего отчаяния, и, очевидно, увиденное его удовлетворило. Аксенов едва заметно кивнул охраннику, и тот, повинуясь безмолвному приказу, отошел в сторону, освобождая проход к свободе, которая была лишь иллюзией.

— Хорошо, Ирина. Иди, подыши. Но только в пределах периметра. Андрей проводит тебя, — его голос звучал обманчиво мягко, но в нем слышался лязг стальных цепей.

— Я не собака, чтобы меня выгуливали на поводке! — бросила ему в лицо, но он лишь усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любых криков.

— Именно поэтому я не надеваю на тебя ошейник. Пока что. Иди.

Тяжелая дверь наконец открылась, и в лицо ударил холодный осенний воздух, пропитанный запахом прелой листвы и влажной земли. Я выскочила на крыльцо, жадно глотая кислород, который казался мне самым ценным даром во вселенной, и почти бегом бросилась по гравийной дорожке вглубь сада.

Андрей следовал за мной на расстоянии пяти шагов — ненавязчиво, но неотвратимо, как тень, от которой невозможно избавиться, даже если солнце зайдет навсегда.

Сад выглядел так же безупречным и мертвым, как и сам дом.

Ровно подстриженные кусты, идеальные газоны, на которых не заметить ни единой лишней травинки, и дорожки, посыпанные мелким камнем, который противно хрустел под моими домашними тапочками.

Я шла, не разбирая дороги, чувствуя, как холод пробирается под тонкий шелк платья, но физический дискомфорт хоть немного отвлекал от того ада, который творился в моей душе. Меня уничтожили как профессионала, растоптали как женщину, и сейчас только этот ледяной ветер возвращал ощущение реальности.

Неожиданно тишину сада разорвал визг автомобильных покрышек и яростный гул мотора, доносящийся со стороны главных ворот.

Я замерла, глядя, как красный внедорожник тормозит прямо у кованых створок, едва не снеся одну из них, а из него, словно фурия, вылетает женщина в дорогом меховом жилете. Она заверещала так пронзительно, что даже птицы в саду замолчали, напуганные этой концентрацией злобы и истерики. Женщину я узнала мгновенно — это лицо со следами недавней пластики и глазами, полными яда, видела в залах суда слишком часто, чтобы ошибиться.

Антонина Петровна Маслова. Бывшая жена моего тюремщика.

— Открывай, ты, кусок идиота! — орала она на охранника, колотя кулаками по железным прутьям ворот. — Я знаю, что он там! Виктор! Выходи, сволочь! Я знаю, что ты прячешься от меня!

Охранники у ворот замялись, не зная, как реагировать на женщину, которая выглядела как безумная попрошайка в дизайнерских шмотках. Лицо покраснело от крика, в нем сквозило столько неприкрытого, грязного отчаяния, что мне на секунду стало ее жалко. Но жалость тут же сменилась ледяным ужасом, когда блуждающий взгляд незваной гостьи зацепился за мою фигуру посреди сада.

— А это еще кто? — ее визг сорвался на хриплый шепот, который я расслышала даже на расстоянии.

Она впилась в меня глазами, в которых медленно проворачивались шестеренки узнавания. Антонина подошла к решетке вплотную, вцепляясь в нее пальцами с хищным маникюром. Ее губы искривились в змеиной улыбке, от которой по моему позвоночнику поползли ледяные мурашки. Она узнала меня, адвоката, которая защищала Арину Маслову и помешала ее сыну забрать ребенка. Адвоката, который теперь стояла в саду ее бывшего мужа в домашнем платье.

— О-о-о, какие люди! — взвизгнула она, и в этом звуке было столько торжествующей ненависти, что я невольно сделала шаг назад. — Адвокат Яровая! Неподкупная защитница угнетенных! Так вот где ты теперь отрабатываешь свои гонорары, дрянь?

— Антонина Петровна, уйдите. Вам здесь не рады, — я постаралась, чтобы мой голос звучал твердо, но он предательски дрогнул.

— Не рады? Мне?! — она снова забилась в истерике, тряся ворота так, что те задрожали. — Ты, дешевая шлюха, думаешь, что если залезла к нему в постель, то стала здесь кем-то? Ты для него — подстилка на неделю, вещь, которую он выкинет в тот же мусорный бак, где нашел!