Развод без правил

Глава 38

— Люблю? — Виктор усмехнулся. Это была страшная усмешка. — Ты переоцениваешь значение эмоций в моем мире. Но ты прав в одном. Я не люблю, когда трогают мою собственность. А она — моя. И документы на нее у меня в порядке, в отличие от твоих фальшивок.

Я вздрогнула. Собственность. Он снова это сказал. Даже сейчас, на краю могилы, он оставался собой. Циничным, властным собственником.

Но почему-то сейчас это слово не ранило. Оно звучало как обещание защиты. Как стена, за которой можно спрятаться.

— Твоя охрана, — Глинский кивнул головой в сторону леса, где в темноте прятались бойцы Виктора. — Пусть уберут оружие. Пусть выйдут на свет. Иначе я вышибу ей мозги, и ты будешь собирать ее по кускам. Считаю до трех. Раз…

— Хорошо, — Виктор поднял свободную руку ладонью вперед. — Не истери.

Он не обернулся. Он просто слегка повернул голову и громко, четко скомандовал:

— Опустить стволы! Всем назад! К машинам!

— Нет! — мой крик прорвался сквозь спазм в горле. — Витя, нет! Он убьет тебя! Не слушай его! Стреляйте! Плевать на меня, стреляйте!

Глинский ударил меня рукояткой пистолета по скуле. Вспышка боли ослепила меня на секунду. Голова мотнулась, во рту появился металлический привкус крови.

— Заткнись, тварь! — прошипел он.

Виктор дернулся, словно удар пришелся по нему. Его поза изменилась. Из расслабленной она стала пружинистой, готовой к прыжку. Но он сдержался.

— Я сказал — назад! — рявкнул он своим людям. — Это мой приказ!

Я слышала шорох в кустах. Слышала лязг затворов. Его люди подчинялись. Они отступали и оставляли его одного.

Одного против психопата с заложником.

Мое сердце рухнуло куда-то в желудок. Он действительно разоружался ради меня. Человек, который никогда не уступал, который ломал конкурентов через колено, сейчас поднимал руки вверх.

— Видишь? — Виктор развел руками, демонстрируя пустые ладони. Пистолет он медленно, двумя пальцами, положил на землю и оттолкнул ногой. — Я безоружен. Мои люди ушли. Только ты и я, Петр. Как в старые добрые времена. Ты же этого хотел? Сатисфакции. Личной. Публичной.

Глинский тяжело дышал мне в ухо. Я чувствовала, как его мозг лихорадочно работает. Он не верил. Он искал подвох. Но соблазн был слишком велик. Унизить Аксенова. Убить его своими руками, глядя ему в глаза, когда он беспомощен. Эго Глинского было раздуто до небес, и Виктор мастерски бил именно в эту точку.

— Думаешь, я дурак? — просипел Петр, но хватка на моем горле чуть ослабла. — Думаешь, я выйду на честный бой? Я пристрелю тебя как собаку, Витя. Прямо отсюда.

— Так стреляй, — Виктор сделал еще шаг. Теперь нас разделяло метров пять. Я видела каждую морщинку у него на лбу, видела капли пота на висках. Он был живой. Теплый. Реальный. — Но тогда ты никогда не узнаешь, почему она выбрала меня. Почему все выбирают меня, а не тебя. Ты так и останешься вторым номером. Тенью. Неудачником, который может победить только с помощью бабы.

Это был удар ниже пояса. Психологическая пощечина. Глинский зарычал. Его самолюбие, уязвленное годами поражений, взбунтовалось.

— Я?! Второй номер?! — заорал он, брызгая слюной. Пистолет на секунду отошел от моего виска, указывая на Виктора. — Да я тебя сделал! Я забрал у тебя все! Ты стоишь передо мной на коленях, Аксенов! Ты умоляешь!

— Я не умоляю, — голос Виктора стал тише, глубже. — Я предлагаю сделку. Ты отпускаешь Ирину. Она уходит к машине. И мы остаемся вдвоем. У тебя ствол. У меня ничего. Ты можешь убить меня. Но ты сделаешь это как мужчина, а не как трусливый шакал. Докажи, что у тебя есть яйца, Петр.

Время застыло. Я слышала, как ветер шумит в вершинах сосен, как остывает двигатель разбитого джипа. Я видела борьбу на лице Глинского. Страх боролся с гордыней. Прагматизм убийцы — с жаждой признания.

— Отпустить? — переспросил он, и в его глазах блеснул безумный огонек. — А зачем мне ее отпускать? Пусть посмотрит. Пусть увидит, как издыхает ее герой.

Глинский убрал руку с моего горла. Я судорожно вздохнула, хватая ртом холодный воздух. Он все еще держал меня за локоть, но пистолет теперь смотрел точно в грудь Виктору.

— Твои люди ушли? Точно?

— Проверь, — Виктор стоял неподвижно, как скала. Мишень в свете фар.

Петр толкнул меня в сторону. Грубо, сильно. Я упала на колени в грязь, разодрав ладони о камни.

— Вставай к дереву! — рявкнул на меня Глинский, не сводя глаз с Аксенова. — И не дергайся, или я прострелю ему колени перед тем, как кончить. Будешь смотреть, как он ползает.

Я поползла назад, к спасительной тени сосны, не в силах оторвать взгляда от этой сцены. Двое мужчин посреди леса. Один вооружен и полон ненависти. Другой безоружен и полон ледяного спокойствия.

Виктор даже не посмотрел на меня, когда я отползла. Его внимание сфокусировалось на Глинском. Он гипнотизировал его, удерживал зрительный контакт, не давая нажать на спуск сразу. Он тянул время.

Зачем? Чего он ждал? Ведь его люди ушли. Он сам приказал им уйти.

— Ну что, Витя? — Глинский взвел курок. Щелчок прозвучал в тишине как удар хлыста. с Давай поговорим. О прошлом. О том, как ты сломал мне жизнь. Помнишь девяносто восьмой? Помнишь Лизу?

Лиза. Имя прозвучало чужеродно в этом лесу. Призрак из прошлого, о котором я ничего не знала. Но я видела, как дрогнули желваки на скулах Виктора. Попал. Глинский знал, куда бить.

Я сидела в грязи, прижимая руки к груди. Под пальцами, сквозь испачканную ткань жакета, я чувствовала твердый прямоугольник телефона. Он все еще жил там. Мой маленький секрет. Моя единственная карта, которую я так и не разыграла.

Но что я могла сделать? Позвонить в полицию? Они уже едут, но они не успеют. Бросить телефон в Глинского? Смешно.

Я оказалась вынужденным зрителем на казни. И от этого бессилия мне хотелось выть.

Ветер качнул ветви сосен, и тени на лице Глинского пришли в движение, превращая его в искаженную маску дьявола.

Я слышала каждое слово, произнесенное в этой проклятой тишине, и каждое из них падало в мое сознание, как камень в стоячую воду, поднимая со дна ил старых, гниющих обид.

— Лиза? — голос Виктора был ровным, но в нем прорезался металлический скрежет, от которого у меня внутри все сжалось. — Ты до сих пор живешь девяносто восьмым? Серьезно, Петр? Столько лет прошло, а ты все еще комплексуешь?

— Не смей произносить ее имя своим поганым ртом! — взвизгнул Глинский. Пистолет в его руке плясал, дуло чертило в воздухе восьмерки, то указывая на грудь Виктора, то смещаясь в мою сторону. — Она была моей! Моей невестой! Пока ты, грязный ублюдок, не влез в наши отношения. Ты всегда брал то, что плохо лежит. Или то, что блестит. Ты запудрил ей мозги, купил ее своими деньгами, напускным авторитетом!

Я вжалась спиной в шершавую кору, стараясь стать невидимой. Мой юридический мозг, работающий на аварийных оборотах, автоматически квалифицировал услышанное.

Мотив. Личная неприязнь. Ревность, культивируемая десятилетиями. Это делало Глинского не просто расчетливым убийцей, а фанатиком. А с фанатиками нельзя договориться. С ними не работают сделки со следствием.

— Она не вещь, Петр, — устало произнес Аксенов, делая микроскопический шаг вперед. Он словно не замечал направленного на него оружия. — Она выбрала меня. Сама. Потому что ты был истеричкой и психопатом уже тогда. Она боялась тебя. А я просто дал ей возможность уйти.

— Ты подставил меня! — перебил его Глинский, брызгая слюной. — Ты сдал меня ментам! Я три года гнил на зоне из-за твоих показаний! Ты, мой партнер, мой друг... ты просто слил меня, чтобы забрать бизнес и бабу!

— Ты сел, потому что воровал из общака и спалился на обналичке, — холодно отрезал Виктор. — Я просто не стал тебя покрывать. Не стал лжесвидетельствовать ради крысы. Это был твой выбор. Твоя глупость. И твоя тюрьма.

— Заткнись! — заорал Петр. Эхо его крика метнулось по лесу, отражаясь от стволов.

Глинский тяжело дышал, его грудь ходила ходуном под дорогим кашемировым пальто. Он выглядел жалким в своей ярости, но от этого — вдвойне опасным. Крыса, загнанная в угол, кусает больнее всего.

Он перевел взгляд на меня. В его глазах больше не было того наигранного джентльменства, с которым он подсаживал меня в машину на трассе. Там царила только черная, липкая ненависть.

— Я долго ждал, Витя, — прошипел он, и улыбка, скривившая его губы, была похожа на оскал черепа. — Я следил. Я ждал, когда ты ошибешься. Когда позволишь себе слабость. Твой сынок, Сережа... Тьфу, размазня. Об него даже руки марать противно. Дерьмо, а не мужик. Да и не принято у нас детей трогать. Кодекс, мать его... Но вот она...

Он шагнул ко мне. Дуло пистолета уставилось мне прямо в переносицу. Я замерла. Время остановилось.