Развод без правил

Глава 7

Я не могла оставаться под козырьком отеля. Стеклянные двери за спиной отделяли мой ад от рая, где в тепле и свете стоял портье, прожигая лопатки брезгливым взглядом. Он ждал, когда я исчезну, чтобы не портить фасад его элитного мирка своим жалким видом.

Сцепив зубы так, что челюсть свело судорогой, я развернулась и шагнула в темноту. Не к центральному входу, где парковались такси и блестели хромом чужие жизни, а в боковой переулок, где стояли мусорные баки и находился черный ход для персонала.

Я бежала, стараясь слиться со стенами, лишь бы никто не увидел моего позора. Колесики чемодана грохотали по брусчатке с оглушительным звуком.

Холод набросился сразу. Мокрые джинсы, насквозь пропитанные остывающим кипятком, превратились в ледяной панцирь. Ткань задубела и при каждом шаге сдирала кожу на бедрах, как наждачная бумага. Свитер, который еще полчаса назад казался спасением, впитал сырость воздуха и лип к телу.

Меня колотило. Крупная, унизительная дрожь зарождалась где-то в солнечном сплетении и расходилась волнами, заставляя колени подгибаться, а зубы выбивать безумный ритм.

Куда? Куда мне идти? Вопрос бился в черепной коробке пойманной птицей. В три часа ночи. У меня нет телефона, чтобы вызвать такси или найти хостел. У меня нет документов, чтобы заселиться хоть в какую-то ночлежку. У меня есть только мокрая сумка и горсть размокших купюр, которые я даже не пересчитала.

Я брела по улице, не разбирая дороги. Ветер швырял в лицо пыль и сухие листья, трепал волосы. Редкие прохожие шарахались от меня, как от прокаженной. Я видела в чужих глазах страх и отвращение. Никто не узнал бы во мне блестящего адвоката Ирину Яровую. Сейчас меня принимали за городскую сумасшедшую, бродяжку, выброшенную на обочину жизни. Каждый такой брезгливый взгляд убивал меня быстрее холода.

Ноги гудели. Каждый шаг в размокших хлюпающих сапогах давался с трудом. Я остановилась под тусклым фонарем, чтобы перевести дух, и прислонилась к ледяному столбу.

Металл остудил горящий лоб, но не мысли. Паника, которую я загоняла вглубь, прорвала плотину. Я задыхалась. Воздух застревал в горле колючим комом. Хотелось сесть прямо здесь, на грязный бордюр, обхватить голову руками и выть. Просто выть, пока горло не разорвется. Но это ничего не изменит!

— Соберись, тряпка, — прошипела сама себе, невольно отмечая, как жалко и надтреснуто звучит голос. — Ты не сдохнешь здесь. Не доставишь ему такого удовольствия.

Ему. Виктору. Ненависть стала моим топливом. Я представила его лицо — спокойное, властное, уверенное. Он сейчас спит в своей крепости, или пьет виски, наслаждаясь победой.

Он знал. Он все это знал. Он предсказал, что я приползу. Ну уж нет. Я лучше сдохну от пневмонии, чем постучусь в его ворота.

Я заставила себя идти дальше. Нужно найти тепло. Любое. Вокзал? Там полиция, а у меня паспорт похож на промокашку. Меня заберут в «обезьянник» до выяснения личности. Это конец карьеры.

Метро закрыто. Подъезды все на кодовых замках.

Впереди замаячила вывеска. Красные неоновые буквы, половина из которых не горела: «Шаурма 24. Бистро». Внутри горел мертвенно-бледный свет ламп. За стеклом виднелись пластиковые столы и жующий таксист.

Я толкнула тяжелую дверь. Колокольчик над головой звякнул противно и резко. В нос ударил густой, плотный запах пережаренного мяса, лука, дешевого кофе и хлорки. В любой другой жизни меня бы вывернуло наизнанку от этого амбре. Сейчас этот запах показался мне божественным. Потому что там было тепло.

За прилавком стояла полная женщина в несвежем фартуке, с лицом человека, который ненавидит все человечество оптом и в розницу. Она подняла на меня тяжелый взгляд, скользнула по мокрым волосам, грязным джинсам и чемодану.

— Чего надо? — буркнула она, не вынимая зубочистку изо рта. — Туалет только для посетителей.

— Чай, — просипела я. — Самый большой. И... Есть что-нибудь поесть? Дешевое.

Я поставила чемодан и полезла в сумку за деньгами. Пальцы, онемевшие от холода, не слушались. Я вытащила комок мокрых бумажек. Двести, триста... пятьсот рублей мелочью и купюрами.

Господи, как унизительно. Я, которая оставляла чаевые больше, чем стоит все меню в этой забегаловке, разглаживала на прилавке мокрые, слипшиеся десятки.

Женщина смотрела на мои манипуляции с нескрываемым презрением. Но деньги взяла.

— Чай сто, пирожок с капустой пятьдесят. Жди.

Я поплелась к самому дальнему столику, в углу, подальше от окна. Пластиковый стул качался, столешница была липкой — рукав свитера мгновенно приклеился к ней. Но мне было все равно. Я села и почувствовала, как позвоночник рассыпается в труху. Силы кончились. Резерв исчерпан. Вместо меня осталась пустая оболочка, внутри которой гулял сквозняк.

Передо мной брякнули картонный стакан с кипятком, в котором плавал самый дешевый пакетик, и тарелку с резиновым на вид пирожком. Пар от чая ударил в лицо, и я зажмурилась, едва сдерживая слезы.

Я обхватила стакан обеими руками, обжигая ладони, пытаясь вытянуть из него хоть каплю тепла, загнать ее в свое промерзшее тело.

Первый глоток обжег язык, но пролился внутрь живительным огнем. Я откусила пирожок: тесто клеклое, начинка кислая, но мой желудок, скрученный спазмом, принял это с благодарностью. Я ела быстро, давясь, почти не жуя, чувствуя себя животным.

Вокруг текла своя жизнь. Таксист доел шаурму, вытер руки о штаны и ушел, бросив на меня сальный взгляд. Зашел какой-то парень в капюшоне, купил энергетик. Радио орало пошлую попсу. А я сидела, уставившись в одну точку на стене и пыталась собрать мысли в кучу.

Что делать утром? Идти в офис? В таком виде? Меня охрана не пустит на порог. Позвонить кому-то? Кому? У не запоминала номера, они хранились в памяти телефона.

Мама? Она в другом городе, и я не помню ее домашний, только мобильный, который тоже был записан в контактах.

Друзья? Коллеги? Я поняла, что не помню ни одного номера наизусть. Мы стали рабами цифры. Без гаджета я — никто.

Глаза слипались. Веки налились свинцом. Тепло помещения, смешанное с сытостью и дикой усталостью, действовало как наркотик. Я знала, что нельзя спать. Не здесь. Не так. Это опасно. У меня украдут чемодан. Меня выгонят.

«Только на минутку, — уговаривала я себя, опуская голову на сложенные руки. — Просто закрою глаза. Посижу. Пять минут...»