Развод без правил

Глава 39

Я видела темный зрачок смерти, который смотрел на меня в упор. Чувствовала запах оружейного масла. Сердце пропустило удар, потом еще один, и замерло где-то в горле.

— Она тебе нравится, да? — ласково спросил Глинский, не сводя с меня глаз. — Я вижу, как ты на нее смотришь. Ты готов сдохнуть ради нее. Значит, она того стоит. Значит, если я заберу ее у тебя... Это будет больнее, чем пуля.

— Не делай этого, Петр, — голос Виктора изменился. В нем исчезла сталь, появилась глухая, вибрирующая угроза. — Если хоть волос упадет с ее головы, я достану тебя из-под земли. Я вырежу весь твой род до седьмого колена.

— А ты не успеешь, — рассмеялся Глинский. — Ты будешь смотреть. Ты будешь видеть, как гаснет свет в ее глазах. Как тогда, в девяносто восьмом, я смотрел, как Лиза садится в твою машину. Око за око, Аксенов. Око за око.

Его палец побелел на спусковом крючке. Я увидела это движение — крошечное сокращение мышцы, отделяющее бытие от небытия. Мозг не успел послать команду телу. Я не могла ни закричать, ни закрыть глаза. Я просто стояла, парализованная ужасом, глядя в лицо своей смерти.

Выстрел разорвал реальность.

Но боли не было.

В то долю секунды, когда палец Глинского нажал на спуск, тень метнулась с периферии моего зрения.

Виктор. Он не побежал к Петру. Он не попытался выбить оружие. Он сделал единственное, что мог сделать в этой ситуации — он прыгнул. Прыгнул поперек траектории полета пули, закрывая меня собой.

Глухой, влажный звук удара свинца о живую плоть прозвучал страшнее самого выстрела. Виктора дернуло в воздухе, словно невидимая кувалда ударила его в грудь. Тело по инерции врезалось в меня, сбивая с ног, накрывая тяжелым, теплым коконом. Мы рухнули в грязь, сплетаясь в единый клубок.

— А-а-а! — мой крик, дикий, животный, наконец вырвался наружу, раздирая гортань.

И тут ад разверзся.

Лес вокруг нас взорвался огнем. Охрана Виктора, которая, как оказалось, никуда не ушла, а просто растворилась в тенях, ожидая малейшей ошибки Глинского, открыла шквальный огонь. Воздух наполнился свистом пуль, треском ломаемых веток и криками.

Я лежала под Виктором, чувствуя, как его тяжесть придавливает меня к стылой земле.

Он не двигался. Я чувствовала его тепло и запах — дорогой парфюм, смешанный теперь с резким, металлическим запахом свежей крови. Горячая жидкость толчками выплескивалась из него, пропитывая мою блузку, обжигая кожу.

— Витя! — взвыла я, пытаясь выбраться из-под него, но он был слишком тяжелым. — Витя, нет! Не смей!

Где-то рядом, сквозь грохот пальбы, я услышала булькающий хрип.

Глинский. Я повернула голову, не в силах оторвать щеку от мокрой земли.

Петр лежал в двух шагах от нас. Его тело билось в конвульсиях. Дорогое пальто превратилось в решето. Из горла хлестала черная пена. Он смотрел в небо остекленевшими глазами, в которых застыло удивление. Он умер, так и не поняв, что в этой партии он был обречен с самого начала.

Стрельба стихла так же внезапно, как и началась. Наступила звенящая, оглушающая тишина, нарушаемая лишь моим сиплым дыханием и стонами умирающих охранников Петра где-то у машин.

Я с нечеловеческим усилием вывернулась из-под тела Аксенова и перевернула его на спину. Лунный свет, пробившийся сквозь облака, осветил его лицо.

Белое, как мел. Глаза закрыты. На груди, там, где распахнулось пальто, на белоснежной рубашке расплывалось огромное, пульсирующее багровое пятно.

Он пришел без бронежилета.

Глинский знал. Он стрелял наверняка. Прямо в сердце. Или рядом. В ту самую точку, куда метят убийцы.

— Витя... — я прижала ладони к ране, пытаясь остановить этот кошмарный поток жизни, утекающий сквозь мои пальцы. Кровь была горячей, густой и липкой. — Пожалуйста... Открой глаза. Слышишь? Я приказываю тебе! Ты же любишь командовать! Так командуй!

Мои руки скользили. Я зубами вцепилась в остатки веревки на левом запястье, сдирая кожу, рвала узлы, не чувствуя боли. Освободив руку, я снова прижала ее к его груди, давя изо всех сил.

— Не умирай... — шептала я, захлебываясь слезами, которые падали на его бледное лицо, смешиваясь с грязью. — Ты не имеешь права! Ты обещал! Ты сказал, что вытащишь меня! Так вытаскивай! Не бросай меня здесь одну!

Его ресницы дрогнули. Едва заметно, как крылья бабочки. Он сделал вдох — судорожный, хриплый, с клокотанием в груди. Уголок его рта дернулся в слабой попытке улыбнуться.

— Живая... — выдохнул он. Звук был тихим, шелестящим, но для меня он прозвучал громче иерихонской трубы. — Цела?

— Заткнись! — зарыдала я, гладя его по щеке окровавленной рукой, оставляя на ней багровые разводы. — Молчи! Береги силы! Скорая! Где эта чертова скорая?!

Я оглянулась. Люди Виктора уже бежали к нам. Темные силуэты, оружие наизготовку, но теперь их стволы смотрели в землю. Кто-то кричал в рацию. Кто-то тащил аптечку.

— Ирина Львовна, отойдите! — грубые руки подхватили меня под мышки, оттаскивая от Виктора. — Дайте медикам работать!

— Нет! — я билась в их руках, как дикая кошка. — Не трогайте меня! Я не уйду! Я буду с ним!

— Пустите ее... — прохрипел Виктор, и охранники тут же разжали хватку.

Я рухнула на колени рядом с ним, хватая его за руку. На ощупь, ладонь была ледяной, но пальцы слабо сжали мои в ответ.

— Дура... — прошептал он, глядя на меня с такой нежностью, что у меня разорвалось сердце. — Зачем... позвонила?

— Потому что я не могла позволить тебе умереть! А ты… — выкрикнула я, не заботясь о том, кто нас слышит. — Ты все равно приперся! Ты подставился! Ты знал, что он выстрелит!

— Знал, — его глаза начали закатываться. — Зато ты... Цела. Это... Хороший размен.

— Нет! Плохой! Это нечестная сделка! Я ее аннулирую! Слышишь, Аксенов? Я подам апелляцию! Ты не умрешь!

Вдали послышался вой сирен. Нарастающий, пронзительный. Полиция. Скорая. Они успели. Почти успели. Но Виктор угасал на глазах. Пятно на рубашке перестало расти — дурной знак. Давление падает. Сердце останавливается.

— Держись, — я сжала его руку двумя руками, пытаясь передать ему свое тепло, свою ярость, свою жажду жизни. — Только держись. Не смей закрывать глаза. Смотри на меня! Смотри на меня, Виктор!

Его веки опустились. Рука в моей ладони обмякла, став тяжелой и чужой. Тишина леса накрыла нас окончательно, и в этой тишине я услышала, как внутри меня что-то оборвалось. Струна, натянутая до предела, лопнула, оставив после себя звенящую пустоту.

— Нет... — прошептала я, тряся его за плечи. — Нет, нет, нет! Витя!

Медики из спецбригады охраны, подбежавшие первыми, уже рвали на нем рубашку, прикладывали какие-то датчики, вкалывали адреналин прямо через ткань брюк. Я видела их напряженные лица, слышала отрывистые команды: «Нитевидный!», «Готовьте дефибриллятор!», «Грузим, быстро!», но все это долетало до меня словно сквозь толщу воды.

Я сидела в грязи, посреди трупов и гильз, сжимая руку мужчины, который только что отдал за меня жизнь, и понимала одну страшную, необратимую вещь: я больше никогда не буду прежней Ириной Яровой. Той принципиальной, независимой стервы больше нет. Она умерла здесь, на сорок четвертом километре, вместе с Глинским. А та, что осталась... Она навсегда принадлежит этому человеку. Живому или мертвому.

Меня подхватили, повели к машине реанимации, куда уже грузили носилки с Виктором. Я шла, не чувствуя ног, не замечая холода, не замечая ничего, кроме бледного профиля Аксенова под маской кислородного аппарата.

Двери скорой захлопнулись, отрезая нас от ночного кошмара, но самый страшный бой был еще впереди.

Внутри реанимобиля пахло смесью спирта, дешевого пластика и того особого, металлического запаха крови. Сирена выла над головой, словно раненое животное, заглушая мои собственные мысли. Но она не могла заглушить тот монотонный, сводящий с ума писк кардиомонитора, отсчитывающего последние секунды жизни человека, которого я приговорила к расстрелу своей глупостью.

Машину трясло на ухабах. Каждая кочка отзывалась во мне физической болью, будто это мои внутренности перемалывали в мясорубке, а не подвеску автомобиля.

Я сидела на узкой откидной скамье, вжавшись в угол, и не могла оторвать взгляда от Виктора. Он лежал на носилках — огромный, неестественно бледный, с разорванной на груди рубашкой, обнажающей влажную от пота и крови кожу. Грозный тиран, хозяин жизни, мой персональный тюремщик и мой спаситель теперь выглядел сломанной куклой.

Куда делась его стальная уверенность? Где тот ледяной взгляд, от которого хотелось спрятаться под стол? Осталась только серая маска, заострившиеся черты лица и синева вокруг рта.

— Давление шестьдесят на сорок! — крикнул врач, молодой парень с безумными глазами, нависая над Аксеновым. — Пульс нитевидный! Адреналин, куб, внутривенно, быстро!

Медсестра, женщина с каменным лицом, привыкшая видеть, как обрываются жизни, вонзила иглу в вену на его сгибе локтя.

Я дернулась, словно укололи меня. Моя рука потянулась к нему, но замерла в воздухе. Я боялась коснуться. Боялась, что мое прикосновение станет тем последним граммом на чаше весов, который утянет его в небытие.

Мои ладони испачкались в земле, чужой крови, пороховой гари. Я была ходячей уликой, преступной халатностью, воплощенным форс-мажором, разрушившим его идеальную систему защиты.

— Дыши, — шептала я, и губы не слушались, пересохшие, разбитые в кровь. — Аксенов, я запрещаю тебе умирать. Слышишь? Это нарушение договора! Ты обещал мне безопасность, а сам... Ты не имеешь права расторгать сделку в одностороннем порядке!

Монитор вдруг изменил тональность. Ритмичный писк сбился, задрожал, превратился в хаотичную дробь, а затем — в протяжный, пронзительный вой. Прямая линия. Зеленая черта, перечеркивающая будущее.