Развод без правил

Эпилог

Счастье — понятие юридически ничтожное. Его нельзя пришить к делу, нельзя заверить у нотариуса, и, как выяснилось, у него нет срока исковой давности.

Оно испарилось ровно через три месяца, оставив после себя лишь горький привкус желчи и унитаз, который стал моим единственным собеседником в шесть утра. Меня вывернуло наизнанку с такой силой, будто организм пытался исторгнуть из себя не завтрак, а саму душу.

Беременна.

Это слово пульсировало в висках набатом, заглушая шум воды. Я сидела на холодном кафеле ванной комнаты, сжимая в руке пластиковую палочку с двумя ярко-красными полосками.

Тест выдал не просто положительный результат. Он стал обвинительным приговором моей наивности.

Восемь недель.

Врач в частной клинике, куда я помчалась, едва уняв дрожь в руках, подтвердила срок с равнодушной улыбкой. Восемь недель. Математика не сходилась. Дебет с кредитом не плясал.

Я пила таблетки. Пила их с педантичностью маньяка, по будильнику, не пропуская ни дня. В этом заключалась моя единственная линия обороны, мой последний бастион контроля над собственным телом в этом доме, где даже температура воздуха регулировалась с планшета Виктора.

Внезапная догадка прошила мозг раскаленной иглой. Я вспомнила его взгляд. Тот самый, которым он провожал каждое мое утреннее действие. Как он заботливо подавал мне стакан воды и блистер. Как улыбался, когда я глотала крошечную пилюлю.

«Витамины, — говорил он, заказывая доставку лекарств из своей проверенной аптеки. — Здоровье — это актив, Ира».

Актив. Он управлял моим циклом так же, как управлял котировками акций. Организм не устроил мне сбой. Случилась спланированная диверсия. Прямой умысел.

Статья, черт бы ее побрал, мошенничество в особо крупных размерах, совершенное группой лиц по предварительному сговору — его и его чертовой одержимости контролем.

Я влетела в офис холдинга «Аксенов Групп» фурией, не замечая никого вокруг. Секретарша в приемной попыталась встать, что-то пролепетать про совещание, про инвесторов из Китая, но я прошла сквозь нее, как ледокол через тонкий лед.

Охрана дернулась, но узнав меня — теперь уже не просто любовницу босса, а начальника юридического департамента с правом подписи, — отступила.

Мой новый «Мерседес», купленный на деньги, выбитые с Глинского, стоял брошенный прямо у входа, перекрывая выезд.

Плевать. Пусть эвакуируют. Пусть хоть взорвут. У меня внутри тикал свой собственный часовой механизм, и до взрыва оставались секунды.

Я распахнула тяжелые дубовые двери конференц-зала с таким грохотом, что они ударились о стены.

Тишина наступила мгновенно. Дюжина мужчин в дорогих костюмах замерла, повернув головы в мою сторону. За длинным столом переговоров сидели акулы бизнеса, китайские партнеры, переводчики.

Во главе стола возвышался Виктор. Он что-то говорил, жестикулируя ручкой, но при моем появлении замолчал. Его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнула искра узнавания.

Он знал. Он ждал этого момента. Он просчитал всё, кроме, пожалуй, степени моей ярости.

— Ирина Львовна? — его голос звучал ровным, бархатным елеем, с легкой ноткой удивления, от которой мне захотелось запустить в него степлером. — У нас закрытое совещание. Случилось что-то, требующее немедленного юридического вмешательства?

— Случилось! — рявкнула я, проходя через весь зал. Каблуки цокали по паркету, как удары молотка судьи. — Случилось преступление, Виктор Андреевич! Грубое нарушение прав человека! Вмешательство в личную жизнь и причинение вреда здоровью!

Китайцы переглянулись. Переводчик побледнел и начал что-то шептать им на ухо. Аксенов даже бровью не повел. Он откинулся в кресле, сложив руки на груди, и смотрел на меня с тем самым выражением, с которым смотрят на любимого, но капризного ребенка.

— Я так понимаю, речь идет о внутренней политике компании? — спросил он, и уголок его рта дернулся.

— Речь идет о таблетках! — я швырнула на полированную поверхность стола смятый лист заключения УЗИ и тот самый пластиковый тест. Он проскользил по столешнице и остановился прямо перед его носом. — Ты подменил их! Не смей отпираться! Я знаю, что это ты! Ты заказывал доставку! Ты контролировал аптечку! Что это было, Витя? Глюкоза? Мел? Пустышки?!

Кто-то из совета директоров закашлялся. Повисла звенящая пауза, в которой было слышно, как гудят серверы в соседней комнате. Я стояла над ним, дыша тяжело и прерывисто, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Меня трясло. Не от страха. От бессилия. От того, что он снова выиграл, даже не вступая в игру. Он лишил меня выбора. Он решил за меня самое главное.

Виктор медленно взял лист бумаги. Пробежал глазами по строкам. Его лицо изменилось. Ледяная маска делового человека треснула, и сквозь нее проступило что-то теплое, торжествующее, почти мальчишеское.

Он поднял на меня глаза, и в них плескалось такое неприкрытое счастье, что моя ярость споткнулась.

— Фолиевая кислота, — спокойно произнес он, словно мы обсуждали поставку цемента. — И комплекс витаминов для подготовки организма к беременности. Я консультировался с лучшими репродуктологами. Они сказали, что это полезно.

— Полезно?! — взвизгнула я, хватаясь за край стола, чтобы не упасть. — Ты называешь обман пользой? Это мое тело, Аксенов! Мое! Ты не имел права! Это репродуктивное насилие! Я могу подать на тебя в суд! Я могу тебя уничтожить!

— Можешь, — согласился, поднимаясь с кресла. Он был огромным, подавляющим, заполняющим собой все пространство. — Но зачем? У нас есть результат. Восемь недель, Ирина. Сердце уже бьется. Ты слышала?

— Не заговаривай мне зубы! — я отступила на шаг, выставляя руку вперед. — Ты манипулятор! Ты тиран! Ты решил привязать меня окончательно? Думал, я сбегу? Думал, контракта и высокой зарплаты мало?

— Думал, что ты будешь тянуть, — он обошел стол и направился ко мне. Партнеры следили за этой сценой, как за захватывающим спектаклем. Им было плевать на график. Тут решалась судьба империи. — Ты бы искала оправдания. Карьера, возраст, нестабильная ситуация с Глинским... А я не хотел ждать. Мне скоро пятьдесят, Ира. Я хочу успеть научить сына драться. Или дочь — управлять всем этим бедламом.

— А меня ты спросил?! — мой голос сорвался на шепот.

Злость уходила, уступая место панике. Я беременна. От него. От человека, который подменил таблетки, чтобы получить наследника. Это было чудовищно. И это было так похоже на него.

Он подошел вплотную. Я чувствовала жар его тела, запах парфюма, который теперь вызывал не только желание, но и легкую тошноту — спасибо гормонам.

Он не коснулся меня. Виктор просто стоял рядом, стеной, отгораживающей меня от остального мира.

— Я знал, что ты будешь злиться, — тихо сказал он, глядя мне в глаза. — Я готов принять любой иск. Любую компенсацию. Но я не жалею. Ни на секунду. Этот ребенок — лучшее, что я сделал в жизни после того, как закрыл тебя собой от пули.

Его слова ударили под дых. Лес. Выстрел. Кровь на моих руках. Он уже однажды умер за меня. А теперь он дал мне новую жизнь.

Какой суд в мире сможет это взвесить? Какая статья кодекса опишет эту патологическую, удушающую, но абсолютную любовь?

— Ты невыносим, — выдохнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Ты просто чудовище, Аксенов.

— Я знаю, — он улыбнулся, и эта улыбка сделала его моложе лет на десять. — Но у этого чудовища есть план по реабилитации.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака. Я напряглась.

Пистолет? Документы?

Нет. Он достал маленькую бархатную коробочку. Темно-синюю, как мои сны.

Китайцы зашептались громче. Кто-то даже достал телефон, чтобы снять происходящее. Я замерла, глядя на эту коробочку как на бомбу.

— Это... — начала я, но язык прилип к небу.

— Это не таблетки, — усмехнулся он. — Это предложение о слиянии. Бессрочном. Без права расторжения.

Виктор Андреевич Аксенов, владелец заводов, газет, пароходов и моего истерзанного сердца, опустился на одно колено. Прямо здесь, на паркете, перед советом директоров, игнорируя свой статус, гордость и больную грудь, которая, я знала, все еще ныла на погоду.

Он открыл коробочку. Бриллиант сверкнул так ярко, что мне показалось, он выжег мне сетчатку. Огромный камень, чистой воды, в классической оправе. Не пошлый, не кричащий — идеальный. Как и все, что он делал, когда не пытался меня убить или обмануть.

— Ирина Львовна Яровая, — произнес он громко, чтобы слышали все, включая переводчика, который теперь тараторил с пулеметной скоростью. — Ты выйдешь за меня? У нашего ребенка должен быть отец. И желательно, чтобы у этого отца были законные права на воспитание матери.

— Ты... — я задохнулась от возмущения и восторга одновременно. — Ты даже сейчас пытаешься оформить сделку!

— Профессиональная деформация, — он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах я видела не власть. Я видела мольбу. Он боялся. Великий и ужасный Аксенов боялся, что я скажу «нет».

В зале повисла тишина. Все ждали вердикта. Я посмотрела на его поседевшие виски, на шрам, скрытый под рубашкой, на эту руку, протягивающую мне кольцо.

Мой тиран. Мой спаситель. Мой обманщик. Отец моего ребенка.

Могла ли я отказать? Теоретически — да. Я могла развернуться, уйти, подать в суд, сделать аборт (нет, об этом я даже подумать не могла).

Но практически... Я любила его. Я любила его больную логику, его гиперконтроль, его способность решать проблемы, которые он сам же и создавал. Это была ловушка. Золотая клетка захлопнулась окончательно. Но, черт возьми, это была самая уютная клетка в мире.

— Ты подонок, Аксенов, — сказала я дрожащим голосом, протягивая ему руку. — Циничный, расчетливый подонок.

— Это «да»? — уточнил он, не вставая.

— Это «да», — выдохнула я, и по щекам потекли слезы. — Но учти: брачный контракт буду составлять я. И там будет пункт о том, что ты больше никогда, слышишь, никогда не лезешь в мои лекарства!

— Обещаю, — он надел кольцо мне на палец. Оно село идеально. Разумеется. Он знал мой размер. Он знал обо мне все.

Виктор поднялся и притянул меня к себе. Зал взорвался аплодисментами. Китайцы хлопали, улыбаясь во все тридцать два зуба. Совет директоров облегченно выдохнул — кризис миновал, акции не упадут. А я уткнулась лицом в его пиджак, вдыхая родной запах, и чувствовала, как его рука собственнически ложится мне на живот, накрывая еще невидимую, но уже существующую жизнь.

— Ты моя, — прошептал он мне в макушку. — Теперь навсегда. Без вариантов.

— Твоя, — признала я поражение, которое ощущалось как самая главная победа. — Но ты все равно будешь спать на диване сегодня.

— Как скажешь, любимая, — хмыкнул он, и я поняла, что ни на каком диване он спать не будет. И самое страшное — я сама этого не захочу. Потому что, несмотря на всю свою независимость, феминизм и юридическую грамотность, я хотела быть именно здесь. В его руках. Под его контролем. В его жизни. И это было преступно хорошо.

— Господа, — Виктор повернулся к залу, не разжимая объятий. — Совещание окончено. У меня... Семейные обстоятельства. Все свободны.

Он подхватил меня на руки, как пушинку, наплевав на советы врачей не поднимать тяжести, и понес к выходу. Я положила голову ему на плечо, глядя на сверкающий бриллиант на пальце, и подумала, что Глинский получил срок, а я получила пожизненное.

И, кажется, мне нравилась моя тюрьма. Особенно с учетом того, что начальник тюрьмы только что пообещал лично делать мне массаж ног следующие семь месяцев. И я прослежу, чтобы этот пункт был выполнен неукоснительно. Закон есть закон. Даже если этот закон — любовь.