Реинкарнация архимага 4

Глава 4 Нежданный вызов

Начало декабря ничего хорошего с собой не принесло. Стало ещё холодней, особенно по ночам, а Волга понемногу начала покрываться льдом, забереги уже шагов по тридцать — сорок шириной и лишь фарватер всё ещё остаётся свободен, гордо играя бурунами, создаваемыми течением.

Жизнь замерла не только в селе, но и у нас на заставе.

Темнеть стало рано. Ближе к шести часам вечера уже все свет зажигают, кто во что горазд. Кто свечи жжёт, кто масляные лампы зажигает, а у кого-то и новомодные, керосиновые в домах горят. Я же, больше от скуки, чем от радения к службе, решил опробовать свою разработку со светильниками для бальных залов.

Камней было жалко, но я тихим бесом подкрался к Удалову, и договорился с ним, что если моё нововведение он признает удачным, то застава хотя бы мне Камни возместит.

Эх, корысть меня когда-нибудь погубит… Пришлось пересматривать уже готовую схему бального светильника. Он у меня на большую яркость рассчитан, но всего лишь на четыре часа свечения, а тут… Хочешь не хочешь, а не меньше двенадцати часов работы обеспечь.

Заметно упавшую яркость, пониженную в целях экономии, пришлось чем-то компенсировать. Удачным решением оказался широкий рупор из медного листа, который мне Гришка пропаял по шву, а потом мы на нём закрепили зеркальца. Хех, всю сельскую лавку тогда разом опустошили по этому ходовому товару.

Зато светильники горят теперь ярко, и освещают окрестности заставы весьма неплохо.

А уж когда я такой светильник у себя во дворе подвесил, пусть и без отражателя, ко мне практически все офицеры с нашей заставы в гости зачастили, и каждый далеко с не с пустыми руками. Где уж они Камни на свои заказы добывали, я не знаю. Мы с Удаловым вроде всё выкупили, до чего успели дотянуться, но видимо были у кого-то заначки, про которые мы не знали.

Ладно. Наделали мы с Гришкой светильников, раз у них Камни и деньги есть. Для нас — чем не заказ. Но для своих цену гнуть не стали. Так, едва на прибыль вышли после полудюжины изделий.

Короче, через неделю наша застава светилась так, что с села пару раз пацаны прибегали глянуть — не пожар ли у нас случился.

И знаете — жить стало веселей. Оказывается, темнота — штука жутко угнетающая, а когда вокруг светло, то даже улыбаться порой лишний раз хочется.

Спустя неделю после моих самых мрачных размышлений о моральной цене прогресса, в ворота заставы вкатился запыленный тарантас. Из него вышел штабной курьер в фельдъегерском мундире, и вручил Удалову толстый пакет с сургучными печатями.

Мы с Васильковым в это время как раз инспектировали новый состав для «мази нечувствительности», стараясь уменьшить область анестезии. К нам прибежал дежурный.

— Господа штабс-ротмистры, вас к господину майору. Срочно.

В штабной избе Удалов сидел за столом с непроницаемым лицом, а перед ним лежали два развернутых пакета, которые он достал из общего конверта.

— Приказ из штаба округа, — его голос был ровным и твердым, но в глазах я прочитал тревогу. — Господа Энгельгардт, Васильков. Вам надлежит в кратчайший срок прибыть в Саратов. Явка обязательна и не терпит отлагательств.

— В чем дело, господин майор? — спросил Васильков, вытягиваясь по струнке.

— В приказе не указано, — Удалов отодвинул один из пакетов. — Но есть сопроводительное письмо от моего старого товарища из канцелярии губернатора. Касается оно вас обоих. Энгельгардт — твои «ботанические изыскания» и отчеты о стабилизации аномалии попали не в те руки. Или в те, самые что ни на есть нужные. В общем, ими заинтересовалось Императорское Техническое Общество. А конкретно — его военно-магическое отделение.

В животе у меня все похолодело. Значит, кто-то донес. Или Удалов где-то проговорился, пытаясь выбить финансирование. Но мои эксперименты, мои черновые наброски… они были сырыми, опасными! Они не должны были видеть свет!

— Васильков, — Удалов перевел взгляд на него. — Твое производство в ротмистры утвердили. Поздравляю. Но приказ о новом назначении будет вручен тебе лично в Саратове. И, судя по всему, это назначение будет… особенным.

Василий Иванович побледнел, затем густо покраснел. Он давно ждал этого момента и звания, но явно не ожидал такой спешки и таинственности.

— Господин майор, мой десяток… мои люди… — начал он.

— Будут ждать твоего возвращения. Или распоряжений, — оборвал его Удалов. Он встал и прошелся по комнате. — Слушайте меня оба. В Саратове вас ждут не штабные клерки. Там пахнет большой политикой и большими деньгами. Энгельгардт, твои зелья и артефакты — это прорыв. Но прорыв, который одни захотят присвоить, другие — запретить, а третьи — использовать, не задумываясь о последствиях. Я очень сильно надеюсь, что речь пойдёт всего лишь о травах и эликсирах! — голосом выделил он главное, — Вы оба стали пешками в игре, правил которой не знаете. Ваша задача — выйти из этой игры живыми и, по возможности, сохранив контроль над тем, что мы создали.

Он остановился и посмотрел на нас с надеждой.

— Энгельгардт, тебя будут пытаться разжалобить, купить или запугать. Не поддавайся. Ты — первооткрыватель. Без тебя все эти травы — просто сорняки. А артефакты… Они необычны. Помни это. Васильков, тебя, как боевого офицера с опытом, будут проверять на прочность. Покажи свой характер. Вы — команда. Действуйте сообща.

Час спустя мы уже сидели в том самом тарантасе, взяв с собой лишь смену белья, оружие и мою полевую аптечку, в которой лежали самые удачные и безопасные образцы зелий и с десяток артефактов. Застава, наша крепость и укрытие, оставалась позади.

Дорога в Саратов была тряской и утомительной. Мы молчали, обдумывая услышанное от майора, и помалкивая при егере.

— Ничего не понимаю, — наконец, нарушил молчание Васильков, глядя на мелькающие по окнам сумерки, когда мы выгружались с тарантаса на ватных ногах, — Ротмистр… это, конечно, лестно. Но почему такая тайна? И при чем тут ваши зелья, Владимир Васильевич? И отчего Саратов — вот что мне покоя не даёт! Нас же всегда в Царицын на повышение вызывали, не так ли? Может, это ваши зелья или артефакты виной? — взорвался Васильков на постоялом дворе, стоило нам зайти в ту комнатёнку, где мы должны были ночевать.

— У меня с собой не просто зелья, Василий Иванович, — мрачно ответил я. — Это ключ. К новой магии. К новому оружию. А когда находят новый ключ, первым делом проверяют, от каких еще дверей он может подойти. Или кого эти двери могут запереть. Ну, я так думаю, по крайней мере. Что же касается артефактов, то даже не могу представить себе, что в них найдут необычного.

Я посмотрел на свой саквояж. Внутри тихо позванивали склянки. В них была заключена сила, способная изменить ход войны, науки, а может и всего мира, но это не точно. Потребуются месяцы скрупулёзных исследований. И теперь нам с Васильковым предстояло решить, кому и зачем эту силу стоит передать. Осознание того, что наша тихая, полная тайн жизнь на заставе безвозвратно кончилась, било по мозгам сильнее любой Твари. Впереди был Саратов. И игра, ставки в которой могли стать несоизмеримо выше наших жизней.

Ездил ли кто из вас тарантасе?

Как по мне — далеко не лучший транспорт. Если бы не остановки через каждые пятнадцать — двадцать вёрст, и ночёвки на постоялых дворах, то мы бы никогда живыми не доехали. И я бы был готов посетовать на сказку о потерянном времени, так как попробовав себя занять прокачкой каналов, тут же отбросил это дело, как абсолютно несопоставимое с ездой по буеракам. Зато вспомнил старую методу, с помощью которой ещё в той, первой юности, я пытался усилить своё тело. И она сработала! Не скажу, чтобы ах как впечатляюще, но сколько-то процентиков я к крепости костей и своей мышечной массе точно добавил. Значит, время вовсе не бездарно потеряно.

Напротив Саратова Волга уже полностью встала. Ледовую переправу загатили брёвнами и наморозили поверху льдом, так что по ней теперь уже уверенно проезжали местные подводы с грузами.

Проехали и мы, держась наготове и каждую секунду готовясь выпрыгнуть, если вдруг услышим треск проламывающегося льда. Нет. Обошлось. Хотя парочка едва затянувшихся промоин чуть в стороне от гати подсказывает, что не всем на этой переправе так свезло, как нам.

Понятное дело, что Василькова я привёз к себе в саратовский особняк. Законы гостеприимства ещё никто не отменял, и поступи я иначе, меня бы попросту не поняли.

А в особняке меня ожидал сюрприз — жена моего дядюшки, с которой мы вживую так и не познакомились, и вовсе не одна. При ней была дочь Вера, двенадцати лет и сын Николай, восьми лет от роду. Есть у них и старший сын, но он учится в лицее, и его профессорше пришлось оставить в Петербурге.

Передав штабс-ротмистра на попечение служанки, отправил Василькова обустраиваться в гостевых покоях, и лишь потом начал знакомиться с ранее не виданными родственниками.

Жена профессора — дама крайне интересная и образованная. Профессор мне как-то раз, во время наших вечерних посиделок под крымское вино, мне о ней целый вечер рассказывал.

Анна Николаевна окончила университет с отличием. Изучала языки, в том числе английский, французский, немецкий и итальянский. Перевела больше семидесяти книг на русский язык и активно продолжала дело своего отца — составление полных словарей французского и немецкого языка, которые неоднократно переиздавались. Она же публиковала переводы, в том числе произведения Гюстава Флобера, Ги де Мопассана, Жан-Жака Руссо, Роберта Стивенсона, Эмиля Золя и многих других и, судя по всему, весьма неплохо зарабатывала, если оценивать по тому, как одеты и она, и её дети. Двоюродная сестра жены Салтыкова-Щедрина, она была вхожа в круг столичных литераторов и часто общалась с теми же Тургеневым и Достоевским, равно как и с другими писателями, чуть менее именитыми.

Ох, чую, если Анна Николаевна в Саратове приживётся, то местное женское общество ожидают большие перемены и потрясения! Её кандидатура прямо-таки просится в лидеры женского движения.

Феминистские движения уже входят в моду, но в Саратове если об этом где и говорят, то исключительно кулуарно, как о чём-то абстрактном и абсолютно несбыточном. Провинция, однако. Здесь если на что и сподобятся, то лишь с оглядкой на столицу. А тут столица сама к ним приехала! Уверен, будет весело!

Лично мне феминизм до фонаря. Вот что он есть, что его нет — для меня это ничего не меняет. Причина проста — моя первая жизнь и работа в Академии. У нас не было различий меж студентами, и не только по их знатности, но и по половому признаку.

Факультет боевой магии в этом вопросе был прост и прямолинеен, как оглобля — или ты боевой маг, сумевший сдать все экзамены и зачёты, или нет. И не было никаких скидок или ущемлений по любым иным поводам, какие бы обиженные моськи порой студентки или аристократы не строили, когда их с полной нагрузкой, а это примерно пуд по местным меркам, отправляли в рейд наравне со всеми остальными.

Больше того скажу. Преподаватели зачастую прямо при студентах ставки меж собой устраивали, прикидывая, кто из слабаков впишется в норматив, а кто нет. Жёстко и цинично? Да, но это работало. Когда силы заканчивались, неудачники бежали на силе воли, стиснув зубы, лишь бы насолить тем, кто ставил на их проигрыш. И добегали!

Но прочь воспоминания. Профессорша, успев отдать прислуге распоряжения и чуток приодеться, а заодно приодеть и причесать детей, явилась на организованное ей же чаепитие.

Познакомились, представились и замерли, поймав неловкую паузу.

— Хм, моего слова ждут, — понял я без всяких подсказок.

Что их волнует в первую очередь? С чего мне начать?

— Не стану скрывать — я очень рад вас видеть! Очень надеюсь, что мы с вами уживёмся под одной крышей. Особняк достаточно большой и кроме общего обеденного зала в каждом крыле есть другие, поменьше, где иногда можно будет уединяться, если нужно. В том числе с семьёй, или в моём случае — с друзьями и прочими гостями, — прозрачно намекнул я на то, что ко мне иногда и дамы могут заглянуть. И некоторые из них — инкогнито, — Кроме того, я пока что на службе, так что чувствуйте себя здесь, как дома и управляйте особняком, как своим собственным. Кроме того, в двенадцати верстах от города у меня есть имение, где тоже имеется большая усадьба, но она пока что не обустроена. Но если у вас на неё появятся планы, то я готов оплатить скорейший ремонт тех покоев, которые вы там подберёте под себя. Поверьте на слово — виды там замечательные, климат здесь превосходный, и на содержании жилья можно не экономить. Оно здесь смешное, по сравнению со столицей.

— Мы в состоянии обеспечивать себя сами, — с некоторым вызовом произнесла жена профессора.

— Так и обеспечивайте. Буду только рад. Моё дело — предоставить вам комфортное проживание и понять, чем мы можем быть полезны друг другу.

— А если я не буду вам полезна? — нахмурилась Анна Николаевна.

— Вы же замужняя женщина. Какие к вам могут быть претензии? Мы все вопросы и без вас, с Александром Николаевичем решим.

— Ах, вот так! — приподнялась со стула профессорша.

— Во! Такой вы мне больше нравитесь! — оценил я, откидываясь на спинку стула, — Так что — союз?

— Ах, ты негодник! Так ты меня проверял! А не слишком ли ты молод, для такой зубастой акулы, как я? — шутливо всплеснула руками Анна Николаевна.

— Поверьте, у нас очень скоро не раз появится возможность оценить друг друга. И я очень надеюсь вас приятно удивить, — позволил я себе ехидную улыбку, — Кстати, а почему я не вижу Александра Николаевича?

— Он час назад куда-то умчался, как ополоумевший. Сказал, что для меня траву жизни доставили, — скептически поджала губы моя потенциальная родственница.

— Неужто астрагал прибыл! Поверьте, для вас это отличная новость!

— Вот, и вы туда же! — укорила меня профессорша, — Нет бы мне объяснить.

— Возможно, нам удастся получить лекарство, способное справиться с чахоткой. Полной уверенности пока нет, но предпосылки к тому имеются, — приоткрыл я карты, глядя на супругу профессора.

— Вы знаете, сколько людей нуждаются в таком лекарстве! И каких! Тот же Достоевский, Фёдор Михайлович, после стольких лет каторги, никак вылечиться не может. И его первая жена от чахотки умерла, не дотянув до сорокалетия.

Хм-м… Читал я от нечего делать пару книг этого писателя, одолжив их, среди прочих, у офицеров с заставы. Но его «Преступление и наказание» меня повергло в шок.

Как можно выставлять героем альфонса, живущего за счёт сожительницы — проститутки, который ради сомнительных идей идёт убивать бабушку — пенсионерку. Похоже, я ещё не настолько проникся реалиями этого мира, чтобы понять этого писателя.

Как по мне, мразь — она и есть мразь, в какие бы конфетные обёртки идей её не заворачивали. Это я про Раскольникова.

Энным местом чую — не одну сотню копий мы с Анной Николаевной сломаем, обсуждая «великое творчество». У неё своё мнение имеется, и у меня тоже. И они всерьёз расходятся. Принципиально. По крайней мере нам будет о чём поговорить, горячо и самозабвенно. Надеюсь, до швыряния посудой дело не дойдёт.

К примеру, о той же старухе — «процентщице». Как по мне — это обычная шустрая бабушка, которая решила разнообразить свою жизнь и питание, отдавая часть своей пенсии или накоплений в «рост», чтобы лишний раз потешить себя, а может и внучат, сладостями или свежевыпеченной сдобой.

А автор не стесняясь, спешит навешать ярлыки, если что, сомнительные: " глупая, бессмысленная, ничтожная, злая, больная старушонка… завтра же сама собой умрёт".

Одно могу точно сказать — этот Достоевский, случись у меня прорыв с лекарством, его в подарок от меня не получит. Пусть на общих основаниях покупает, если что. Дорого. Говорят, он игрок знатный и любитель казино, в том числе в Европе любит играть, значит, при деньгах.

Что касается его творчества — тут нет ничего удивительного.

Книга Достоевского нашла как своих почитателей, так и своё полное неприятие.

А то, что я оказался во второй половине читателей — вполне нормальное явление.

Чем больше разброс мнений — тем ярче книга.

А что касается мировоззрения… Всё мы люди, все мы человеки… И каждый из нас имеет право на собственное мнение.

Кто-то, на заученное из учебника, а другой — поняв, что в книге написано.

Не так ли?