Реинкарнация архимага 4

Глава 9 Аномалия не стабильна

Начало января принесло с собой не только новые, свежие головные боли в виде ультимативных требований Воронцова немедленно организовать полноценный выезд к аномалии.

Мы были готовы. Обоз из пяти подвод, нагруженных оборудованием, палатками, продовольствием и дровами, ждал во дворе арендованного особняка. Остальные санные повозки дожидались на улице.

Васильков с двадцатью бойцами в новой, утепленной форме и с карабинами нового образца, построился рядом. Ученые, закутанные в меховые шубы и нетерпеливо переминавшиеся с ноги на ногу, толпились у входа. Воронцов сверялся с барометром, хмурясь.

— Давление падает стремительно, — бросил он мне, как обвинение. — Вы уверены, что стоит выезжать?

— Я бы воздержался, Алексей Петрович, но следующего окна в погоде можно ждать неделю — ответил я, глядя на низкое, свинцовое небо. — Снег ещё не начался. И если вы настаиваете, то невеликий шанс проскочить хотя бы до Камышина у нас имеется.

Не угадал. Шанса у нас не было. Мы не успели даже выехать за городскую заставу, как налетел порывистый, ледяной ветер, и небо разверзлось. Это была не просто метель. Это была пурга, какая случается раз в десятилетие. Снег летел не хлопьями, а сплошной, колючей пеленой, мгновенно сокращая видимость до нуля. Ветер выл, рвал полы шинелей, забивал снегом глаза, нос, уши.

— Назад! — скомандовал я, едва перекрывая вой ветра. — В город! Немедленно! Пока дороги не перемело.

Разворачиваться в такой каше было адом. Лошади нервничали, фыркали, увязали чуть не по брюхо в наметаемых за минуту сугробах. Одна из подвод с оборудованием накренилась и чуть не опрокинулась. Васильков, покрикивая на солдат, лично помогал вытаскивать ее. Ученые, бледные и испуганные, жались друг к другу, словно пингвины.

Мы еле-еле добрались обратно до особняка, больше похожие на снежных людей, чем на экспедицию. Отогревались чаем с ромом, за которым я послал в лавку и велел подать его в неумеренных количествах.

Воронцов, отпивая из кружки дрожащими руками, смотрел в окно, где за белой пеленой не было видно даже соседнего дома.

— Ну что, Алексей Петрович, — сказал я, подходя к нему. — Природа сама решила дать нам отсрочку. Теперь вы понимаете, с какими условиями нам придется столкнуться там, в степи?

— Понимаю, — хрипло ответил он. — Но отсрочка — не отмена. Мы должны быть там. Каждый день промедления…

— … может стоить нам жизни, если мы поедем неготовыми, — жестко закончил я за него. — Эта пурга — лучшее напоминание. Мы не в кабинете. Мы на границе, где погода — такой же враг, как и твари. Или как то, что скрывается в аномалии.

Он кивнул, не отрывая взгляда от метущего за окном снега. В его глазах читалось не разочарование, а новое, трезвое понимание.

— Что будем делать, господа? — спросил Преображенский, растирая окоченевшие пальцы.

— Готовиться, Николай Семенович, — ответил я. — Проверим и упакуем оборудование еще раз. Отработаем действия на случай непогоды в поле. Васильков проведет с вами и вашими ассистентами инструктаж по выживанию в степи зимой. А я… — я взглянул на завывающую тьму за окном, — … попробую использовать это время с пользой.

Метель бушевала три дня. Три дня, которые мы потратили не впустую. Пока за окном выл ветер и по всей губернии заметало дороги, в особняке кипела работа другого рода — кропотливая, умственная, напряженная. Мы работали с травами, добытыми Камнями, из моих запасов и, анализом остаточной магии в разных частях тварюшек, добытых в последний выезд.

Ряд измерительных приборов я увидел впервые. Те же техномагические анализаторы тканей. А уж Васильков, тот и вовсе был впечатлён, когда узнал, что костный мозг тварюшек насыщен Силой гораздо больше, чем их мясо. Почти двукратное превышение! Для него, собирающего всевозможные рецепты, способствующие росту уровней, это было — как откровение свыше!

А я… Я изучал самую современную научную технику этого мира и лавировал, не особо желая сдавать Преображенскому свои способы приготовления зелий.

Впрочем, взаимно. Он тоже проговорился, что знает несколько клановых методик, но они ему достались без права разглашения. Говоря об этом, он наверное думал, что я начну свои методы раскрывать на тех же условиях, но нет. Я всегда за честное партнёрство и взаимовыгодное, равноценное сотрудничество. А отдавать знания, ничего не получая взамен — нет уж, увольте. По пятницам не подаю… Скоро мне эти знания миллионы принесут, а что может предложить Преображенский? Чисто теоретический вес в научных кругах, где я окажусь соавтором его работ? Как по мне — жидковато. Особенно с учётом того, что среди профессуры, чванящейся званиями и степенями, я окажусь белой вороной. Выпускником военного училища, и не более.

Нет, в науку, как и в армию, мне дороги нет. Лично я был магом — боевиком и наукой не страдал. Выдавать в этом мире чужие изобретения за свои, мне претит. Денег всегда готов заработать, а слава учёного мне даром не нужна.

И в качестве политика я себя не вижу. Лучше уж в альфонсы податься, чем в политику. Чище будешь сам перед собой. Там хоть всего лишь одну даму придётся обманывать и ублажать, а не кучу народа и вышестоящих.

На четвертый день ветер стих. Степь предстала перед нами в новом, невероятном обличье. Бескрайнее, слепящее белизной море снега, уходящее за горизонт. Воздух был чист, хрустально-прозрачен и так морозен, что в полную грудь дышать было больно. Солнце, низкое и бледное, бросало на снег длинные синие тени. Тишина стояла абсолютная, звенящая — после воя бури она казалась почти неестественной.

А экспедиция уже была в сборе.

Мы выехали на рассвете. Наш обоз растянулся на добрую версту: тяжелые сани с оборудованием, крытые кибитки для ученых, санитарная повозка, конные разъезды Василькова по флангам. Лошади фыркали, выбивая из-под копыт облака снежной пыли. Скрип полозьев по насту был единственным звуком, нарушающим величественное безмолвие.

Дорога до заставы, обычно занимавшая два дня, растянулась на четыре. Мы пробивались через заносы, и дважды ночевали в заброшенных зимовьях и в палатках.

Ученые, несмотря на все неудобства, держались молодцом. Воронцов даже казался оживленным — суровая красота зимней степи явно производила на него впечатление. Он то и дело доставал блокнот, что-то зарисовывал или записывал.

— Совершенно иная энергетика, — сказал он мне как-то вечером у костра, глядя на мерцающие в черном небе звезды. — Хаос аномалии… он летом, наверное, чувствовался даже здесь. А сейчас… пустота. Но не мертвая. Словно все замерло в ожидании.

Я кивнул, не в силах объяснить, что чувствовал то же самое, но гораздо острее. Магический фон степи был не просто низким. Он был «сглаженным», как поверхность этого бескрайнего снежного поля. И от этого было еще тревожнее.

На пятый день в сизой дымке на горизонте показались темные точки — строения заставы. Скоро мы различали занесенные снегом бараки, конюшню и дозорную вышку. Над трубой штабной избы вился тонкий, прямой столбик дыма — верный признак хорошей погоды.

Нас встретил Удалов. Он вышел на крыльцо в одной гимнастерке, несмотря на лютый холод, и приложил руку к папахе.

— Добро пожаловать в гости, господа учёные, — его голос прозвучал хрипловато, но твердо. — Места, прямо скажу, маловато, но погреться и отдохнуть с дороги — всегда рады.

Застава, привычная и уютная летом, сейчас казалась крошечным, уязвимым островком в ледяном океане. Но внутри царил тот же строгий порядок. Солдаты, узнав Василькова и меня, улыбались, но не нарушали дисциплину. В казармах пахло дымом, кожей и щами. После саратовского комфорта это была настоящая, суровая реальность границы.

Воронцов и его команда, размещенные в лучшей комнате штабной избы и пустующем офицерском доме, сразу потребовали карты и свежих донесений с постов наблюдения за аномалией. Данные были скудны: «никаких изменений, фон стабилен, визуальных аномалий не наблюдается». Это их не удовлетворило.

— Завтра на рассвете — выдвигаемся к внешнему периметру, — заявил Воронцов, не терпящим возражений тоном. — Нам нужны замеры непосредственно у границы Купола. В условиях зимней стабилизации.

Удалов мрачно посмотрел на меня. Я лишь пожал плечами. Спорить было бесполезно.

Ночь перед вылазкой я провел, готовя снаряжение, заряжая артефакты и проверяя своё самое ценное и опасное орудие — энергощуп. Три дня медитации в Саратове дали свои плоды. Я чувствовал, как его «мускулы» окрепли, а «нервы» стали чувствительней. Теперь он был похож не на щупальце, а на тончайшую, невероятно прочную и упругую нить, которую можно было протянуть на несколько десятков сажен. Завтра предстояло испытание. Не в теплой комнате, а в ледяной пустоте, на пороге непостижимого.

Лежа в темноте на жесткой койке и слушая завывание ветра в печной трубе, я думал о том, что мы делаем. Мы, горстка людей, вооруженных примитивными по сравнению с тем, что скрывалось в аномалии, инструментами, собирались сунуть пальцы в работающий механизм Бога. Или Дьявола. Или просто Хозяина, который мог вернуться в любой момент и спросить, что это за букашки копошатся у его станка.

— «Денег всегда готов заработать, а слава учёного мне не нужна», — вспомнил я свою недавнюю мысль. Сейчас она казалась смешной и мелкой. Мы стояли на пороге открытия, которое могло перевернуть все. И не важно, кто его совершит — ученый, солдат или алхимик-одиночка. Важно было понять, что мы открываем: дверь в будущее или крышку собственного гроба.

За окном завыл ветер, поднимая лёгкую снежную метелицу. Утром мы шагнем в эту поземку, навстречу тишине, которая может оказаться громче любого крика.

Обозники доставили подотчётную мне группу учёных почти к самой Яме. Последние триста — четыреста шагов им пришлось пройти пешком, порой по щиколотку утопая в снегу, но идя по уже тропе, протоптанной солдатами.

— Сообщаю тем, кто идёт под Купол в первый раз, — слегка усилил я голос магией, — С момента захода в аномалию вы все обязаны подчиняться либо моим приказам, либо командам ротмистра, который охраняет ваши жизни. Все остальные команды второстепенны. Если это кому-то непонятно, то объясню попросту — если ваши неадекватные действия подставят всю группу, то я сам вас ликвидирую, чем бы это потом мне не грозило. Мёртвым припарки ни к чему. Забудьте про свои чины и звания! Мы заходим в аномалию, и вполне возможно, что из неё вернутся не все. И да, мне плевать на титулы тех, кто своими действиями подставит весь отряд. Заранее благодарю за понимание! — нагрузил я учёных, под самое «не могу».

Жестил, понятное дело, но так они проще понимают, что шутки-то закончились.

Процедура входа под внешний Купол прошла как по нотам. Тишина здесь была абсолютной, почти гнетущей. Снег лежал ровным, не тронутым ветром слоем. Даже звук шагов казался неестественно громким.

Ученые, забыв про усталость и страх, сразу же бросились устанавливать приборы. Воронцов ходил вокруг границы невидимой стены, прикладывая к ней то резонатор, то какой-то сложный кристаллический компаратор. Магистры, дрожа от холода, снимали показания.

— Фон… он не просто низкий, — пробормотал Воронцов, не отрываясь от шкалы прибора. — Он отсутствует. Как вакуум. А Купол… он не сопротивляется. Он «пропускает». Как будто… его функция изменилась.

Я стоял чуть в стороне, прикрыв глаза, и раскинув энергощупы. Они легко скользнули во все стороны. Я ощущал знакомую структуру пространства внутри, ту самую упорядоченную пустоту. Но сегодня в ней было что-то новое. Легкая, едва уловимая… рябь. Словно спокойная поверхность воды, по которой прошел далекий отголосок камня, брошенного за горизонт.

— Господа, — сказал я, открывая глаза. — Внутри что-то происходит. Неопасное, но… изменения есть. Я рекомендую не затягивать первичные наблюдения.

Воронцов лишь кивнул, собрав приборы, и его примеру последовали все остальные.

— Идем к Внутреннему Куполу.

Внутренний Купол по-прежнему напоминал переливающуюся перламутровую пленку. Но сегодня его переливы казались медленнее, бледнее. Как будто он терял силы.

Я, как и в прошлый раз, организовал Пробой. Эффект был тем же — тихий шелест, легкое головокружение, искажение воздуха. Никакого выброса. Все так же, как и раньше.

Мы вошли. Контраст был уже не таким шокирующим. Лес из фосфоресцирующих растений стоял, но свет его казался тусклым, будто приглушенным. Воздух был теплым, но не парящим. Пахло не озоном и пыльцой, а скорее… сыростью. Как в погребе. Этаким застоявшимся воздухом, но без ноток затхлости.

Ученые замерли, пораженные. Даже Воронцов на несколько секунд потерял дар речи, уставившись на гигантское темное сооружение в центре поляны. Затем его охватила лихорадка деятельности. Он, Преображенский и остальные бросились к стене с глифами, устанавливая штативы, фотоаппараты, спектрографы.

Я же стоял на месте, и ледяная рука сжала мое сердце. Мои энергощупы, которых я вытянул несколько штук, ползли по стене, считывая ее состояние. И они передавали мне не пульсацию энергии, а… тихий, методичный треск. Звук ломающегося, крошащегося под нагрузкой хрусталя.

— Алексей Петрович, — тихо, но четко сказал я. — Отойдите от стены. Все. Немедленно. ВСЕМ ОТОЙТИ!

Воронцов обернулся, раздраженный.

— Штабс-ротмистр, мы только начали…

— ОТОЙДИТЕ! — рявкнул я уже без всякой магии, одним чистым командным голосом, от которого вздрогнули даже бывалые солдаты Василькова.

Ученые в растерянности отступили на шаг. И в этот момент прямо перед носом Воронцова, на высоте его глаз, участок стены размером с поднос из ресторана… просто исчез. Не расплавился, не испарился. Он перестал существовать. На его месте осталась пустота, через которую был виден темный, полированный камень, лежащий за ней. Пустота была идеально ровной, с четкими геометрическими гранями.

В наступившей тишине раздался легкий, сухой щелчок. Еще один фрагмент защиты, на этот раз выше, пропал. Затем третий, в метре в стороне.

— Что… что это? — прошептал Преображенский.

— Дезинтеграция, — хрипло сказал Воронцов. Его лицо было пепельным. — Локальная, управляемая… Но почему? Система самоуничтожается?

— Не самоуничтожается, — сказал я, чувствуя, как мои щупы фиксируют нарастающую волну разрушения, идущую из глубин сооружения. — Она… сворачивается. Завершает работу. Выполнила программу.

Как по команде, исчез целый вертикальный столбец глифов. Затем следующий. Процесс шел не хаотично, а с холодной, неумолимой логикой. Словно невидимый резец вырезал куски схемы, стирая их с реальности. Лес вокруг нас тоже начал меняться. Фосфоресценция гасла. Листья на невиданных деревьях теряли цвет, становясь увядшими и хрупкими. Один за другим они осыпались, превращаясь в мелкую, пепельную пыль, даже не долетая до земли.

— На выход! — скомандовал Васильков, и его бойцы, схватив ошалевших ученых под руки, потащили их к границе внутреннего Купола. — Быстро! Все!

Мы отступали, пятясь, не в силах оторвать взгляд от апокалиптического, но абсолютно беззвучного зрелища. Гигантское сооружение, технологическое чудо, не взрывалось, не горело. Оно просто… стиралось. Фрагмент за фрагментом. Будто кто-то гигантской резинкой стирал карандашный набросок с листа бумаги.

Когда мы выскочили обратно под внешний Купол, процесс уже дошел и до него. Перламутровая пленка не лопнула, а начала тускнеть и редеть, как тающий на ветру туман. Сквозь нее уже было видно обычную, заснеженную степь.

Мы стояли в сотне шагов от эпицентра и наблюдали, как за считанные минуты исчезало чудо, над разгадкой которого учёные собирались биться годами. Не осталось ничего. Ни вспышек, ни гула, ни обломков. Только ровная, белая степь, чуть вздыбленная там, где раньше стояли холмы у входа в аномалию. Да легкий запах озона, быстро уносимый ветром.

Воронцов опустился на колени в снег, не в силах вымолвить слово. Преображенский плакал, уткнувшись лицом в рукав шубы. Молодые ассистенты стояли, остолбенев.

Я подошел к Василькову. Он смотрел на то место, где еще полчаса назад была дверь в иной мир, и его лицо было каменным.

— Что это было, Владимир Васильевич? — тихо спросил он.

— Отбой, Иван Васильевич, — так же тихо ответил я. — Сигнал отбой. Кто-то или что-то нажало кнопку «стоп». Или будильник сработал. Миссия завершена. Объект более не нужен.

Я посмотрел на опустевшую степь, на бледное лицо Воронцова, на своих солдат. Вся наша спешка, подготовка, амбиции… Все это оказалось пылью. Мы опоздали. Не на дни. На века. Мы пришли, когда спектакль уже кончился, и декорации убирали.

— Собираемся, — сказал я громко, и голос мой прозвучал непривычно хрипло. — Экспедиция завершена. Нам нечего здесь делать. Возвращаемся на заставу.

Мы повернули спиной к тому, чего больше не существовало. Степь снова была просто степью. Тихая, холодная, бескрайняя и пустая. И теперь уже, похоже, навсегда.