Русско-польская война 1831 года

Глава 9 Сражение у Остроленки

Остроленка — точка пересечения шоссе Ломжа — Варшава, дороги Мышинец — Острув и целого ряда более мелких дорог, проходящих по обоим берегам Нарева. Сам город состоял по большей части из деревянных домов, церковь была окружена каменной стеной, как и массивные здания монастыря бернардинцев. Дома на рыночной площади тоже были каменными. У Остроленки Нарев расширяется до 200 метров, на нем появляется масса мелких островов. Шоссе Ломжа — Варшава пересекает реку по долговременному мосту, рядом с ним есть еще второй, наплавной. На правом берегу Нарева в 200 метрах от реки шоссе резко поворачивает на юг по насыпи, которая представляет собой прекрасную оборонительную позицию. Относительно высоты этой насыпи данные расходятся: Мирославский пишет о 18 футах, Пузыревский — о том, что она была чуть ниже человеческого роста. Долина Нарева с обеих сторон окружена высотами, полукругом окаймляющими низину между реками Лахе и Омулев. Высоты на левом берегу непосредственно нависают над низиной, на правом находятся от нее на несколько большем расстоянии. Высота у колонии находится так близко к реке, что ее можно эффективно обстреливать с левого берега. Низина труднопроходима для кавалерии.

Поляки могли выгодно разместить свою артиллерию в трех местах:

— на высотах у дороги на Мышинец, с которых прекрасно просматривались мосты и низина;

— на прибрежных высотах у Омулева, с которых также можно обстреливать мосты и низину совместно с батареями с первой точки;

— на мысу между Омулевым и Наревом, на правом берегу Омулева; здесь можно было не опасаться огня неприятеля, поскольку противоположный берег заболочен, и при этом вести фланкирующий огонь по мостам и низине.

Если бы польскую артиллерию умело сосредоточили на подготовленных позициях в этих трех пунктах, а насыпь заняли бы в большом количестве стрелки, у русских не было бы шансов переправиться на правый берег Нарева.

В семь часов утра 26 мая Скшинецкий перенес свою главную квартиру из Остроленки в Круки на берегу Омулева. Он думал, что главные силы русских еще далеко, и не ждал серьезных атак. На левом берегу Нарева дивизия Каминского (11 батальонов при 18 орудиях) заняла оборонительную позицию примерно в шести километрах от Остроленки. Кавалерийская дивизия Любенского в двух километрах от Остроленки должна была пересечь Нарев, как только дивизия Каминского втянется в серьезный бой. Восточную окраину города Остроленка занимали 4-й, 8-й и Ветеранский полки. В итоге на арьергардной позиции на левом берегу Нарева сосредоточились три группы польских войск. Скшинецкий был уверен, что они смогут отойти без помех, и поэтому приказал саперам снять настил большого моста. Саперный офицер, которому было дано соответствующее поручение, вероятно, полностью разрушил бы оба моста, если бы не своевременное вмешательство генерала Пака.

Мы писали о том, что при пересечении Буга армия фельдмаршала насчитывала 30 700 штыков, 7370 сабель и 197 орудий. В Цехановце оставили 1570 штыков, небольшие потери были понесены при Нуре. Вероятно, какие-то отряды были оставлены для прикрытия коммуникаций. Точных данных у нас нет, и приходится опираться на оценки. Можно предположить, что 26 мая армия Дибича включала в себя 29 тысяч штыков, 6,5 тысяч сабель и 197 орудий. К этому добавлялась дивизия гвардейской кавалерии (15 эскадронов) — 2,6 тысячи сабель при 16 орудиях. Польскую армию мы оценивали в 25 тысяч штыков, 6,4 тысячи сабель и 92 орудия, из которых 12 уже двигались с обозом в Ружан. Таким образом, на стороне русских имелось подавляющее превосходство в артиллерии, однако в целом ситуация была такова, что при грамотном руководстве поражение польской армии оказывалось исключено. И все же оно состоялось.

Наступление русских 26 мая было скрыто от противника густыми лесами, тем более что поляки оставили кавалерийскую дивизию Любенского во втором эшелоне, в четырех километрах позади пехоты Каминского. Этим они лишили себя простейшего способа узнавать о противнике.

Около девяти часов утра русский авангард вышел из лесов. Его сразу же встретил огонь дивизии Каминского. Когда послышался гром орудий, полки Любенского согласно приказу отошли за Нарев. Генерал Пак, которому была поручена оборона Остроленки, как раз в это время осматривал город. На правом берегу все было совершенно спокойно; польская пехота готовила еду, купалась в Нареве или на водопадах реки Лахе. Кавалерия Скажинского стояла на правом берегу Омулева, поскольку использовать ее на болотистой почве другого берега не было смысла; большинство всадников спешились и отдыхали. Дембинский еще с самой Ломжи постоянно спорил со столь же упрямым, сколь бездарным Гильгудом; теперь он, прибыв в штаб-квартиру Скшинецкого, добился разрешения отправиться в Литву во главе отдельного добровольческого отряда. Скшинецкий как раз в нескольких километрах от Остроленки инспектировал добровольцев из Позена, входивших в этот отряд, когда в девять часов утра раздался грохот орудий. Пронжинский же работал над текстом жалобы на своего командующего — еще одна черта, прекрасно характеризующая обстановку в польском лагере!

Однако грохот орудий не нарушил покоя поляков. Сочли, что речь идет в худшем случае о русском авангарде, и Любенский сможет спокойно отойти через Остроленку. Тем временем дивизия Каминского была вынуждена покинуть свою позицию; она занимала рубеж вдоль заболоченной долины ручья, которая несколько сковывала движения противника.

К девяти часам русские уже прошли больше двадцати километров, однако были свежи и рвались в бой; это давало надежду на большой успех. Хотя пехотинцам приходилось идти по колено в воде, они с обеих сторон стали обходить польскую позицию и быстро продвигались вперед. На крайнем левом фланге поляков действовала русская гвардейская кавалерия; здесь завязалась ожесточенная канонада.

Каминский совершенно справедливо не стал дожидаться полного развертывания русских, а начал отходить на Остроленку, преследуемый противником по пятам. К счастью для него, Дибича серьезно беспокоило присутствие Гильгуда в Ломже; фельдмаршал опасался флангового удара и поэтому отрядил значительные силы в ту сторону. Это было излишне: если бы такой фланговый удар состоялся, следовавшие за главной армией гвардейцы встретили бы его своим фланговым ударом.

Пять батальонов бригады Красицкого вынуждены были пересекать открытое пространство перед Остроленкой, выстроившись в каре под ударами русской кавалерии. Однако в конце концов дивизии Каминского удалось без больших потерь отойти к мостам через промежутки между батальонами Богуславского. Поскольку на постоянном мосту настил был уже снят, батальонам Каминского пришлось идти к наплавному мосту, который с трудом выдерживал подобную нагрузку. На правом берегу Нарева дивизия Каминского расположилась в резерве позади дивизий Рыбинского и Малаховского, на поросших лесом высотах вдоль дороги на Мышинец. В 11 часов утра все солдаты Любенского относительно невредимыми собрались на правом берегу Нарева.

Богуславский сосредоточил свои силы следующим образом. Между Наревом и шоссе на Ломжу находился батальон 4-го полка, между шоссе и дорогой в Нур два батальона того же полка, между дорогами на Нур и на Говорово 8-й полк, между дорогой на Говорово и Наревом два батальона ветеранов. Один батальон 4-го полка, похоже, оставался в резерве. Эти девять батальонов были лучшими в польской армии, однако их фронт составлял почти четыре километра.

Примерно в десять часов утра русские подошли к Остроленке, преследуя дивизию Каминского. Их натиск на батальоны Богуславского оказался исключительно силен. Сначала они развернули 26 орудий и разгромили 4-й полк, который не мог ничего противопоставить вражеской артиллерии. Тем временем ветераны и 8-й полк после успешной переправы дивизии Каминского начали отходить под огнем неприятеля. 8-й полк пересек реку без помех, но прежде чем к мосту успели выйти ветераны, между ними и 4-м полком прорвались русские гренадеры, отрезая им путь к отступлению.

Тем временем Богуславский приказал своему 4-му полку сформировать каре против русской кавалерии; он медленно двигался к Остроленке, которая уже горела. В городе развернулся ожесточенный бой. Особенно сложным оказалось положение батальона, занимавшего позицию между Наревом и шоссе под ударами русской кавалерии. Два эскадрона гвардейских улан оттеснили этот батальон к Нареву и рассеяли его; многие солдаты оказались сброшены в воду и утонули. В самой Остро-ленке остальные польские батальоны (четыре, если верить Мирославскому) вели бой с семью русскими гренадерскими батальонами. Бились с небывалым ожесточением, дрались штыками и прикладами, в русских стреляли из всех окон, солдаты сбрасывали друг друга в реку, полнившуюся трупами. Русские были вынуждены брать штурмом один дом за другим. Монастырь они смогли взять только после того, как привезли в горящий город две пушки, открывшие огонь в упор. У поляков один батальон за другим с трудом пробивался к шоссейному мосту, чтобы убедиться, что настил снят и нужно добраться до наплавного моста. Многие солдаты 4-го полка под плотным огнем русских все же переправились на другой берег по балкам шоссейного моста. Бригада Богуславского потерпела в Остроленке тяжкое поражение, в руки русским попало более 1200 пленных. Потери убитыми и ранеными оказались велики с обеих сторон в ожесточенной рукопашной, много солдат утонуло.

В половине двенадцатого Остроленка оказалась в руках русских, которые незамедлительно развернули артиллерию на берегу Нарева: три орудия у шоссейного моста, четыре у мельниц, два у шанца южнее Остроленки. Постепенно размер батареи у мельниц достиг 32 орудий, у шанца — 34. Обе батареи эффективно действовали против поляков, атаковавших позднее.

Польская артиллерия вела огонь по Остро-ленке; два орудия на шоссе обстреливали мост и окраину города. Под прикрытием их огня поляки пытались окончательно разрушить мост, однако русская артиллерия смогла сорвать эти попытки. В наступательном порыве передовые русские части атаковали по мосту. Солдаты Астраханского полка по балкам под градом картечи переправились через Нарев и захватили оба польских орудия. Генерал Пак бросил навстречу русским все, что осталось от его девяти батальонов, однако на помощь Астраханскому полку уже пришел Суворовский. Польские атаки были отбиты, четыре русских батальона закрепились на изгибе шоссе, где насыпь прикрывала их как хороший шанец.

Приближавшийся шум боя наконец заставил Скшинецкого пробудиться. Он прибыл к полю сражения в тот момент, когда русские захватили оба польских орудия. Скшинецкий потерял голову и постарался любой ценой отбросить русских за Нарев. Напрасно Пронжинский говорил ему, что нужно спокойно дать русским переправиться — чем больше, тем лучше — после чего открыть по сгрудившейся массе убийственный артиллерийский огонь, проредить ее и нанести решающий удар всей массой польской пехоты, утопив в Наре-ве всех, кого пощадили снаряды. Русские батареи не смогли бы в этом случае стрелять, не рискуя попасть по своим. Однако Скшинецкий не желал ничего слышать, он жаждал действовать. Если бы он прислушался к совету Пронжинского, то поляки смогли бы блестяще и весьма кроваво расплатиться за поражение бригады Богуславского.

Польская батарея, обстреливавшая Остроленку и мосты, смогла отойти с большим трудом под огнем противника, в руках которого остались два орудия. Остатки бригады Богуславского также отошли. Однако польская артиллерия продолжала вести яростный огонь по врагу: одна батарея с высот у дороги на Мышинец, вторая с высот у колонии, третья с мыса между Омулевом и Наревом. Последняя из перечисленных весьма эффективно подавляла русские орудия у шанца. Увы, у всех польских батарей имелся лишь обычный запас снарядов — артиллерийский парк с остальными боеприпасами уже двигался к Ружану. Пронжинский только теперь узнал об этом обстоятельстве, которое значительно уменьшало шансы на благополучный исход боя.

К несчастью, польские артиллеристы весьма расточительно обходились с боезапасом; уже довольно скоро батарея на мысу замолчала, истратив все снаряды. С этого момента русские орудия у шанца смогли обрушить на противника всю мощь своего огня. Они энергично обстреляли польскую батарею у колонии, которая оказалась вынуждена покинуть свои позиции и отступить за Омулев. После этого на правом крыле поляков вообще не осталось артиллерии.

И тут Скшинецкий поскакал к единственной польской батарее, продолжавшей эффективный огонь с высот у дороги на Мышинец, и приказал ей прекратить убийственную для противника стрельбу и подойти к неприятелю на кратчайшую дистанцию. Результатом этого необдуманного поступка стали большие потери от ружейного огня русской пехоты; батарея лишь с большим трудом смогла выйти из боя и отступить на высоту. Скшинецкий из-за своего безмозглого упрямства сам лишил себя артиллерийской поддержки, без которой невозможно было обойтись.

Русские продолжали наступать и захватили еще несколько пушек, когда на них внезапно обрушилась польская кавалерия. Отчеты об этой атаке расходятся, но поскольку Пузыревский подробно описывает данный эпизод, мы будем следовать его рассказу, хотя нам представляется, что польская кавалерия вступила в бой значительно позднее.

Согласно Пузыревскому, несмотря на неблагоприятную местность польские уланы вплотную подошли к русским, которые быстро построились в каре. Поляки врубились в их строй, развернулась жестокая сеча, и тут русский батальонный командир приказал бить во все барабаны и кричать «ура». Польские лошади испугались, русские вновь обрели мужество, каре оказалось спасено, солдаты стреляли вслед бегущим полякам. Если бы Пузыревский не рассказывал все это совершенно серьезно, можно было бы счесть описанный эпизод байкой какого-нибудь военного корреспондента.

Русская кавалерия тоже переправилась через Нарев. Два с половиной эскадрона гвардейских улан попытались атаковать на другом берегу, но местность и обстоятельства оказались настолько неблагоприятными, что им пришлось отступать по наплавному мосту. Последний не выдержал массы лошадей, и единственная переправа через Нарев оказалась выведена из строя.

В этот критический момент Скшинецкий приказал атаковать бригаде Венгерского. В нее входили все подразделения, оставшиеся от дивизии Малаховского — то есть семь батальонов, включая еще вполне боеспособный 8-й полк. Во время движения с высот к Нареву бригада оказалась под убийственным огнем русской артиллерии и понесла большие потери. Тем не менее, поляки продолжали храбро двигаться вперед. Взаимная ненависть двух народов нашла себе выход, как во времена Гомера, во взаимных оскорблениях; потом развернулась ожесточенная рукопашная, в которой поучаствовали своей картечью русские батареи.

Оба батальона левого фланга бригады Венгерского повернули из болотины на дорогу в Мышинец, где огонь русских орудий от шанца досаждал им меньше. Им удалось отбросить русских, но поскольку все остальные польские батальоны отступили, то и этим двум пришлось отойти. Тем временем русские получили в качестве подкрепления четыре свежих батальона, удвоив тем самым свои силы. Бригада Венгерского, наскоро перегруппировавшись, атаковала во второй раз. Однако свежие русские батальоны ударили по ее левому флангу и одержали полную победу. Повсюду отброшенные, поляки под огнем артиллерии отходили на высоты. Русские захватили третье орудие.

К этому моменту огонь польской артиллерии полностью смолк. К счастью для поляков, русские занимались главным образом восстановлением мостов, так что возникла своего рода пауза. Дивизия Малаховского была уже практически полностью выведена из строя.

Скшинецкий метался как бешеный и подвергал себя большой опасности. При этом он уже не раздумывал над собственными приказами. Когда около часа дня обескровленные батальоны Венгерского отошли, Скшинецкий приказал бригаде Лангермана атаковать. Еще один удар частью сил! Лангерман действовал искуснее Венгерского, он развернул все батальоны 1-го егерского полка в густую стрелковую цепь, оставив за ними в колонне только два батальона 16-го полка. При таком построении бригада несла куда меньше потерь, чем если бы атаковала шестью батальонными колоннами. Русские, охваченные и обстреливаемые со всех сторон, начали колебаться, Лангерман бросился во главе 16-го полка к шоссейному мосту, однако здесь поляки вновь попали под убийственный огонь русской артиллерии и оказались вынуждены отступить. В два часа дня за Лангерманом последовала другая бригада дивизии Рыбинского — 2-й и 12-й полки под командованием Муховского. Все эти свежие силы лишь увеличивали число мишеней для русской артиллерии; их усилия были напрасными.

Русские получали все новые подкрепления, и к четырем часам дня через Нарев переправились уже 17 батальонов и 4 орудия. Это были элитные подразделения: гренадеры, егеря и морские полки. Было чистым безумием атаковать отдельными бригадами через болото фактически укрепленную позицию, которую занимали, укрытые от огня, 17 батальонов при поддержке двух больших батарей. 66 русских пушек открывали фланкирующий огонь по атакующим полякам, в то время как с польской стороны ни одно орудие не поддерживало свою пехоту!

Семнадцати батальонам было тесно на узком пространстве за насыпью, пехота пошла вперед, закрыв сектор обстрела русским батареям на другом берегу, особенно в районе шанца. К несчастью для поляков, лишь десять польских пушек, с трудом собранных Пронжинским, могли вести огонь по этой плотной массе. Эти орудия развернулись на высотах у дороги на Мышинец и открыли убийственную стрельбу картечью. Сколь многого можно было бы достичь, если бы вместо десяти орудий здесь стояли девяносто, что оставалось вполне реальным при сколько-нибудь разумном руководстве сражением!

Но даже десять пушек оказывали убийственное воздействие. Дважды русская пехота откатывалась назад, дважды прибывающие подкрепления вновь толкали ее вперед. Плотный ружейный огонь вела и вся дивизия Рыбинского, храбро удерживавшая свою позицию, хотя было очевидно, что она не сможет отбросить противника. Только около четырех часов дня силы храброй дивизии были сломлены, и польские батальоны стали беспорядочно отходить на лесистые высоты.

В это время вперед двинули кавалерийскую бригаду Кики (2-й, 3-й и 5-й уланские полки). Впереди шел 2-й уланский. Он вынужден был огибать болото под яростным огнем неприятеля, однако обрушился на русскую пехоту, хотя лошади местами проваливались в трясину по грудь. Но даже самая блистательная храбрость не помогала достичь успеха на такой местности. И все же некоторым русским батальонам пришлось выдержать до шести кавалерийских атак.

В эту жаркую сечу Скшинецкий бросил свой последний резерв — дивизию Каминского. В первом эшелоне атаковала бригада Красицкого (3-й и 14-й полки), во втором — бригада Завадского (6-й и 20-й полки). Их удар был направлен на левое крыло русских до дороги на Мышинец. Скшинецкий пытался исправить свои неслыханные ошибки за счет столь же неслыханной храбрости и выдержки, лично возглавив атаку бригады Завадского. Этот неистовый удар отбросил русских к шоссе. Однако в результате большая батарея у шанца около пяти часов вечера вновь смогла открыть огонь и разгромила польскую пехоту.

Левое крыло русских, отброшенное к колонии, вновь перешло в атаку и поставило бригаду Красицкого в критическое положение, едва не уничтожив ее. Сам Красицкий с 250 солдатами попал в плен. Бригада Завадского смогла счастливо избежать охвата, но бригада Красицкого была бы уничтожена полностью, если бы не титанические усилия Пронжинского, который спас ее остатки.

На правом крыле русские ввели в бой восемь свежих батальонов, пять из которых глубокой колонной атаковали польское левое крыло на высотах у дороги на Мышинец. Здесь Пронжинскому удалось собрать некоторое количество артиллерии, 1-й егерский полк из дивизии Рыбинского, 5-й егерский и 8-й полки дивизии Малаховского, 3-й уланский полк и некоторые другие осколки дивизий Рыбинского и Малоховского. Польская картечь проредила плотную колонну русских, после чего Пронжинский нанес удар всеми своими силами и опрокинул противника. Русская пехота бежала до мостов. К несчастью для поляков, в этот момент 3-й уланский полк опередил польскую пехоту, но завяз в болоте и вынужден был повернуть назад, смешивая ряды собственных батальонов. Полякам пришлось отступить, но этот контрудар Пронжинского хотя бы спас остатки бригады Красицкого.

Под напором 25 русских батальонов поляки отходили по всей линии. Демонстрируя свое презрение к смерти, Скшинецкий без устали метался по полю брани, бросая в огонь все, что мог собрать. Благодаря его блистательному упорству фельдмаршал Дибич так и не смог понять плачевное состояние польской армии.

К семи вечера сражение, казалось, было завершено. Однако примерно в половине восьмого Скшинецкий отправил 12 орудий еще свежей конной батареи Бема под прикрытием двух эскадронов карабинеров на высоты между Омулевым и Наревом. Эта батарея открыла огонь по русской пехоте, после каждого залпа придвигаясь на сто шагов ближе к Ому-леву. Отсюда она обрушила на противника целый град картечи, не обращая внимания на убийственный огонь большой русской батареи у шанца. Канонада продолжалась полчаса, затем батарее Бема пришлось отступить.

К восьми часам вечера все завершилось. Были слышны только крики и стоны тысяч раненых, боровшихся со смертью на болоте. Сражение продолжалось одиннадцать часов. Потери были чудовищно велики. У поляков они составили девять тысяч человек, в том числе 255 офицеров. Только пленными они потеряли 22 офицера и 2100 нижних чинов, в том числе около 700 раненых. Русскими трофеями стали три пушки. Но и русские серьезно пострадали. 25 батальонов, сражавшихся на правом берегу Нарева, потеряли почти треть своего состава — 4639 из 14 734 солдат и офицеров. 4-й морской полк потерял шестьсот человек из тысячи. С учетом потерь кавалерии, артиллерии и пехоты на левом берегу общие потери русских можно оценить примерно в 5500 человек.

Скшинецкий созвал поздно вечером военный совет, который постановил как можно скорее отвести остатки армии к Варшаве. Дембинский с эскадроном был отправлен к Гильгуду с приказом двигаться в Литву и разжигать там пламя восстания.

Фактически боеспособность польской пехоты была уничтожена. Из 25 тысяч солдат и офицеров она потеряла 8500 — больше трети. После сражения потери казались еще больше, поскольку батальоны перемешались, а несколько тысяч отбившихся от своих частей солдат бродили по лесам.

Сражение у Остроленки заслуживает целого ряда комментариев:

1) Тяжелой ошибкой Скшинецкого было без всякой цели оставить значительную часть своей армии на левом берегу Нарева в арьергардной позиции. Учитывая прежнюю нерешительность Дибича, Скшинецкий имел все основания не ждать столь быстрых и энергичных движений главной армии русских. Тем не менее, оставлять 20 батальонов и 23 эскадрона на левом берегу не было ни малейшего смысла. Давать здесь сражение Скшинецкий не собирался, для наблюдения за противником хватило бы полудюжины офицерских патрулей. Всей польской армии следовало сосредоточиться на правом берегу Нарева; в этом случае у русских не было надежды переправиться через реку на глазах у врага. Совершенно неясно, зачем оставили 23 эскадрона южнее Остроленки, которым дали приказ немедленно после начала сражения переправиться через Нарев.

2) Мы видим, к сколь плачевным последствиям приводит конфликт командующего с начальником штаба. Если бы Скшинецкий и Пронжинский работали сообща, сражения у Остроленки удалось бы либо избежать, либо превратить его в польскую победу.

3) Наступательный порыв русского авангарда заслуживает высокой оценки. Поляки были вынуждены вести невыгодный им бой в Остроленке. Семь русских батальонов не имели значительного превосходства в силах над шестью польскими, однако последние думали об отходе, а не об обороне города.

4) Действия русской артиллерии были столь же великолепны, сколь неудачным оказалось использование польской. Без поддержки двух больших батарей русская пехота на правом берегу Нарева пала бы жертвой польской храбрости.

5) Было совершенно безответственным шагом с польской стороны отправить артиллерийский резерв и боеприпасы прочь от поля боя.

6) В то время как русские постоянно наращивали свои силы на правом берегу Нарева, поляки раз за разом предпринимали атаки ограниченными силами. Лишь один-единственный раз Скшинецкий бросил в атаку сразу целую дивизию. До двух часов пополудни поляки имели дело лишь с восемью русскими батальонами, однако каждый раз атаковали их силами всего лишь одной бригады. Когда в бой, наконец, была брошена дивизия Каминского, поляки больше не могли надеяться своими 11 батальонами сбросить в Нарев 25 русских батальонов. Польская пехота гибла по частям вместо того, чтобы разгромить врага сосредоточенными силами. Больно видеть, как храбрые поляки были словно нарочно погублены таким способом.

7) Храбрость обоих противников достойна восхищения. Невозможно требовать от солдат большего, чем сделали в тот день русские гренадеры.

8) Пытаться использовать кавалерию на болоте было глупо. Если половина лошадей проваливается в трясину, атака невозможна.

Никакой необходимости жертвовать конницей, кроме того, не существовало. Кавалерийские атаки мешали только самим полякам, затрудняя ведение огня и приводя в беспорядок собственную пехоту.

9) Если бы Дибич вечером понимал состояние польской армии, он мог бы разгромить ее полностью. Одна мощная атака, предпринятая в семь часов вечера, просто уничтожила бы остатки польской пехоты.

10) Русские действовали энергично и добились победы, однако это произошло лишь в результате невероятно плохого качества принятых поляками мер. Искусное командование смогло бы использовать энергию русских, заставив их расплатиться за свою смелость жестоким поражением.

С рассветом 27 мая Дибич отправил вслед за поляками несколько казачьих сотен. Его вновь сильно беспокоили вопросы снабжения, поскольку обозы далеко отстали. Тревожила его и дивизия Гильгуда в Ломже. Поэтому серьезное преследование организовано не было, а оно могло бы принести блестящие плоды. Только после полудня за казаками последовал отряд из 9,5 гренадерских батальонов, 15 эскадронов и 16 орудий.

Эта осторожность русских позволила полякам перегруппироваться; к вечеру 29 мая они уже находились у Праги в 80 километрах от Остроленки. Русский авангард под командованием Витта лишь 31 мая достиг Пултуска менее чем в 60 километрах от Остроленки. Главная армия Дибича начала движение от Остроленки только 1 июня и сосредоточилась у Пултуска, Макува и Голымина.

Фельдмаршала сильно беспокоила ситуация в Литве. Когда стало известно о вторжении Хлаповского в эту провинцию, генерал Кнорринг с восемью эскадронами гвардейского отряда был отправлен от Седльце к Бельску. Теперь этот генерал получил приказ как можно скорее двинуться к Гродно, где были сосредоточены большие запасы. Кроме того, в Гродно отправили генерала Куруту с четырьмя батальонами, четырьмя эскадронами и 12 орудиями гвардейского соединения. В течение всего этого времени корпус Уминского практически бездействовал на Брестском шоссе, хотя ему противостояли лишь небольшие силы русских.

После сражения при Остроленке в действиях двух главных армий вновь наступила пауза. Благодаря полному отсутствию преследования поляки смогли привести в порядок свою армию в Варшаве. Они активно занимались восполнением потерь, однако боеспособность их войска уже никогда не достигла прежнего уровня. Лучшие офицеры были убиты или ранены, старые солдаты, на плечах которых лежала основная тяжесть боев, понесли ужасные потери. Активно набирали рекрутов, но поражение при Остроленке влияло на боевой дух даже этих молодых бойцов. Тень произошедшей катастрофы уже не удалось полностью стереть.

Дибич готовился к тому, чтобы пересечь Вислу поблизости от прусской границы. Вся система снабжения была переориентирована на новое направление, Остроленка и Ломжа укреплены. Шоссе Брест — Варшава в результате потеряло свое значение. Брест был прикрыт корпусом Розена, Крейц получил под командование 2-й пехотный корпус вместо графа Палена, ранее подчиненные Крейцу соединения были присоединены к главной армии. В Люблинском воеводстве задачи, ранее выполнявшиеся Крейцем, взял на себя Рюдигер, группировка которого освободилась в Волыни. Он получил в качестве подкреплений 2-ю конно-егерскую дивизию и два казачьих полка.

Разумеется, переброска всей системы снабжения на новое направление заняла довольно длительное время. А 10 июня Дибич внезапно скончался от холеры. До прибытия нового командующего его обязанности взял на себя граф Толь.