Русско-польская война 1831 года

Заключение[14]

Еще никогда порабощенный народ, поднявшийся против своего угнетателя, не находился в столь выгодных условиях, как поляки в 1830 году. У них была прекрасная армия в 33 тысячи солдат и офицеров, упорядоченная администрация и полная казна. Польская армия была обучена своими же противниками и прекрасно знала все особенности вражеского войска, все его сильные и слабые стороны. В 1830 году русская ревизионная комиссия внесла в свои «конскрипционные списки» 246 тысяч молодых поляков, годных к военной службе. У восставших, таким образом, не было недостатка в людских резервах.

Если все эти ресурсы не были использованы должным образом, то повинны в том лишь вожаки восстания. Этих вожаков не следует искать среди горстки смельчаков, поднявших мятеж в Варшаве в ночь на 30 ноября. Если бы восстали только студенты, журналисты и младшие офицеры, то ни польская армия, ни чиновники не нарушили бы присягу, чтобы последовать за ними; на их сторону не встали бы дворянство и духовенство. Вероятно, тайных руководителей следует искать в высших классах польского общества. В действительности весь польский народ на протяжении многих лет тайно подготавливали к восстанию. Вне всякого сомнения, многие опытные и влиятельные поляки лишь с неохотой примкнули к мятежу. Но столь же несомненно, что весь народ жаждал стряхнуть с себя русское господство.

Однако те, кто в тайне готовил борьбу и смог застигнуть русских врасплох, должны были бы позаботиться о средствах продолжения этой борьбы не на жизнь, а на смерть. Этого сделано не было, и в результате польская революция с самого начала носила в себе зерно своей гибели. Между тем, запастись необходимыми ресурсами было легко, особенно в ситуации, когда миллионы австрийских и прусских поляков жаждали поддержать своих братьев. Вольный город Краков следовало превратить в настоящий оружейный склад, и массу оружия и боеприпасов можно было бы переправить через границу сразу же после начала восстания.

К сожалению, полякам не хватало общепризнанного лидера. Если бы у них имелась своя королевская династия, лишенная трона, ситуация выглядела бы иначе. Однако Польша была дворянской республикой с вечными распрями и противоборством партий.

Надежда на то, что российский император согласится на переговорах пожаловать полякам больше свобод, была наивной. Польским магнатам следовало понять, что есть только два пути: либо безоговорочное подчинение, либо смертельная борьба. Если эти благородные господа считали борьбу безнадежной, им следовало подавить революцию в зародыше, что было вполне в их силах. Если уж они позволили революции начаться, им следовало возглавить ее и со всей энергией взяться за усиление польской армии. На практике же польские магнаты желали восстановления «польской вольности», в которой они одни являлись господами надо всеми, но одновременно опасались мести русских и потери своих имений. В результате они постоянно колебались и закончили тем, что скомпрометировали себя в глазах русских и в то же время настроили против себя польский народ вялой поддержкой восстания.

При должной энергии и искусстве польскую полевую армию можно было бы довести зимой до 28 полков четырехбатальонного состава — 95 тысяч штыков вместо реально имевшихся 40 тысяч. Кавалерию тоже вполне реально было усилить до 132 эскадронов — 20 тысяч сабель вместо 16 тысяч. При этом осталось бы достаточно персонала для обучения новых рекрутов. Следовало немедленно организовать производство оружия, боеприпасов и пороха. С такой армией поляки смогли бы спокойно ожидать русского наступления. Русские направили в Польшу в феврале 1831 года 86 тысяч штыков и 27 тысяч сабель при 336 орудиях; эта армия шла отдельными, весьма удаленными друг от друга колоннами. Это развертывание представляло собой большую ошибку; русские начали кампанию, не сосредоточив достаточных сил и имея весьма смутное представление о противнике.

Недооценка противника всегда оборачивается тяжелыми последствиями. Это произошло и в данном случае, невзирая на исключительно неудачные действия польского командования. Русские пытались с самого начала занять своими колоннами всю Польшу, словно польской армии не существовало в природе. В результате им не удалось разгромить эту слабую армию. Если бы во главе последней стоял энергичный и умелый полководец, он смог бы уничтожить вторгшихся русских. Польские солдаты не уступали русским в храбрости и превосходили их в военной подготовке. Местность благоприятствовала полякам, и обрушившись с флангов превосходящими силами на русские колонны, они нанесли бы противнику чудовищное поражение. После победы им следовало безостановочно преследовать врага, обходить его конными отрядами и разрушать мосты на его пути. Тогда русская пехота и артиллерия оказались бы полностью уничтожены, спастись удалось бы в лучшем случае остаткам кавалерии.

После уничтожения главной армии русских вся Литва была бы открыта для польского вторжения. Слабым отрядам Шаховского и Крейца пришлось бы уйти за Неман и Буг, чтобы избежать уничтожения. На сосредоточение новой армии русским понадобилось бы не менее двух месяцев, в течение которых поляки могли бы делать все, что им заблагорассудится. По словам Мирославского, в одной только Литве можно было бы без усилий собрать 80 тысяч рекрутов. На Волыни и в Подолии против русских могли в любой момент подняться 8 тысяч егерей и 30 тысяч кавалеристов под руководством местного дворянства. В этих областях победоносных поляков встречали бы с восторгом. Таким образом польское войско удалось бы более чем удвоить. Спрогнозировать дальнейший ход войны невозможно, однако очевидно, что в таких условиях Россия в одиночку не смогла бы снова поработить восставшие провинции.

В реальности же руководство польской армии оказалось совершенно бездарным; ее организация и вооружение также являли собой печальную картину. В Литве восстание не вышло за рамки разрозненной партизанской войны, в других провинциях взбунтовались лишь отдельные дворяне. И все же России потребовались 10 месяцев и две трети своей наличной военной мощи для разгрома противника. Польская полевая армия на протяжении всей кампании насчитывала не более 80 тысяч человек. Какой оборот приняли бы события, если бы она достигла 250 тысяч?

Но достаточно об этом. У поляков отсутствовали все предпосылки для успеха. Был народ, готовый к бою, но не было оружия, а главное — желания польских магнатов вести свой народ на борьбу. Первый всплеск воодушевления пропал втуне из-за пассивности польского правительства. Оно хотело сражаться, чтобы с честью заключить мир. Ни один польский магнат не верил в возможность успеха. В таких условиях восстание не могло быть удачным.

Вернемся к реальным событиям. Уже через несколько дней после начала кампании оттепель заставила русских сменить направление удара и повернуть на шоссе Брест-Варшава. Русское командование должно было бы это предусмотреть; в результате ему пришлось совершать сложный фланговый марш. Полякам непрерывно улыбалось военное счастье; энергичное командование могло бы разбить колонну Палена у Вавера и уничтожить отряд Шаховского у Бялоленки. Однако ни того, ни другого не случилось. В свою очередь, у Грохова нерешительность Дибича спасла поляков, которые потерпели бы окончательное поражение, если бы русские с ходу пошли на штурм Праги.

Во всех сражениях этого этапа как на русской, так и на польской стороне обнаружилось полное отсутствие значимых военачальников. На наш взгляд, можно назвать только два исключения — Пронжинский и Толь, являвшиеся советниками главнокомандующих обеих сторон.

Последовала долгая пауза, выгодная полякам, которые, впрочем, не смогли ею воспользоваться, поскольку их узколобые генералы не хотели разбавлять старые опытные полки новыми рекрутами. Русские рассредоточились на большом пространстве — весьма беззаботно и легкомысленно, поскольку крупная вылазка поляков из Праги могла бы нанести им большие потери.

Тем временем Дверницкий отправился на Волынь. Он был одним из немногих польских генералов, обладавших военным талантом. Однако у него имелось слишком мало войск, и в итоге он проиграл русским под командованием необычайно искусного генерала Рюдигера. Восстание на Волыни и в Подолии в этой ситуации не смогло толком развернуться. На Украине подняла мятеж горстка польских дворян, которые были разгромлены и вынуждены спасаться бегством в Австрии вслед за Дверницким.

Дибич в конце марта готовился к тому, чтобы переправиться через Вислу выше Варшавы. Трудно поверить в серьезность этого намерения — с имеющимися силами он не смог бы штурмовать Варшаву, а коммуникации русских оказались бы опасно растянутыми. Поляки тем временем энергично атаковали корпус Розена и могли бы полностью уничтожить его, если бы Скшинецкий не опасался безо всяких на то оснований появления главных сил Дибича. В результате недостаточно энергичного преследования Розен сумел отойти, хоть и с тяжелыми потерями.

В итоге Дибич отказался от переправы и двинулся на Седльце по плохим дорогам. Тем временем поляки 10 апреля вновь атаковали Розена. Бой у Игане продемонстрировал всему миру бездарность Скшинецкого; Розен вновь смог уйти и даже удержать Седльце. За этими событиями последовала еще одна пауза; обе стороны колебались. Скшинецкому тем временем становился все более неудобен гениальный Пронжинский, командующий с неохотой выслушивал советы своего начальника штаба. Серия бессмысленных боев у Лива не принесла никаких плодов; обе армии стояли друг напротив друга, но не рисковали атаковать. Наконец Дибич решился на наступление, но поляки отошли, и русские вернулись на прежние позиции. Операции Хржановского, направленного на помощь Дверницкому, в конечном счете не принесли полякам никакой выгоды и лишь ослабили их главную армию.

Под давлением общественного мнения Скшинецкий был вынужден оставить свою пассивность и двинулся на русскую гвардию, стоявшую между Наревом и Бугом. 13 мая Дибич также перешел в наступление; ему противостояли только 11 тысяч солдат Уминского, и фельдмаршал должен был бы понять ситуацию и нанести полякам серьезное поражение. Однако этого не случилось — поляки сражались так храбро, что Дибич даже не заметил отхода их главной армии и вернулся на прежние позиции. Обе эти попытки русского наступления следует охарактеризовать как весьма вялые и непоследовательные.

Казалось, фельдмаршал бы счастлив найти предлог прервать их.

Наступление Скшинецкого на русскую гвардию удалось сохранить в тайне, и противник узнал о нем только тогда, когда над ним нависла непосредственная угроза. Казалось, поляки должны добиться большого успеха. Однако Скшинецкий вновь продемонстрировал полное отсутствие полководческих способностей, раздробив свою армию и тем самым отказавшись от численного превосходства, а затем атаковав гвардейцев фронтально. Русская гвардия даже не думала об отходе, и ее могла бы постигнуть катастрофа, если бы Скшинецкий обрушился на нее всей своей мощью. Однако польский командующий долго колебался, пока противник не начал отступать. В итоге гвардия понесла лишь небольшие потери, польская операция завершилась полной неудачей.

Дибич поздно узнал о действиях Скшинецкого и не без колебаний принял решение о наступлении. У Нура он почти смог разгромить отряд генерала Любенского; тот долго медлил с отходом, однако в конце концов смог спастись из опасной ловушки, в которую сам себя загнал. После этого Дибич установил контакт с гвардией и двинулся вперед с необычайной для себя энергией. Скшинецкий начал отступление и вновь необъяснимым образом раздробил свои силы вместо того, чтобы соединить их. В результате в сражении у Остроленки поляки потерпели ужасное поражение. Дибич не смог пожать все плоды своей победы; в качестве причины называли трудности со снабжением. Эти проблемы преследовали русских на протяжении всей кампании. Отчасти они носили объективный характер, но главной причиной было плохое состояние русской системы снабжения.

И вновь в боевых действиях наступила пауза. Военное счастье продолжало улыбаться полякам, и дивизия Гильгуда вместо того, чтобы быть разгромленной, смогла войти в Литву — хотя ее триумфальный марш был, по большому счету, всего лишь бегством. К сожалению, во главе дивизии оказался самый бездарный из польских дивизионных командиров. Поэтому операции в Литве начались весьма жалко и завершились еще более жалко. Несмотря на массу грубых ошибок, допущенных русскими, полякам в итоге пришлось уйти через прусскую границу. Помимо бездарности Гильгуда, повинны в этом еще и постоянные разногласия между польскими генералами. Литовская кампания остается одним из самых жалких эпизодов войны 1831 года.

10 июня умер Дибич, 25 июня прибыл Паскевич. За это время не произошло ровным счетом ничего. Общественное мнение вновь заставило Скшинецкого действовать, и польская армия начала наступление на Рюдигера, которое должно было завершиться уничтожением последнего. Однако благодаря неумелым действиям поляков Рюдигер не только избежал поражения, но еще и смог одержать победу.

4 июля русская армия начала свой фланговый марш. Вновь благодаря неискусству польского руководства для русских все прошло как по маслу. Здесь стоит упомянуть о добрых услугах, оказанных русским Пруссией. Пруссия поставляла не только материал для строительства моста, но и все продовольствие, в котором нуждалась русская армия. Переправа Паскевича через Вислу стала бы просто невозможной без этой поддержки.

Лишь 27 июля Паскевич начал наступление на Варшаву — не менее осторожный, чем Дибич. Поляки тем временем нанесли удар вдоль шоссе Варшава — Брест. Последовал очередной период колебаний. В начале августа у Сохачева 51,5 тысячи русских и 50 тысяч поляков стояли друг напротив друга, не рискуя атаковать.

Следующим достойным внимания эпизодом стала необъяснимая экспедиция корпуса Раморино. Возможно, на деле это была завуалированная форма отъезда из Варшавы всех аристократов, утративших власть в результате событий 15 августа. Благодаря уходу сильного корпуса русские получили шанс на успешный штурм; действия Раморино можно назвать последней причиной поражения поляков.

Русские успешно взяли Варшаву, и война на этом фактически завершилась. Бегство польских отрядов к прусским и австрийским границам не представляет большого интереса. Всего на территорию сопредельных государств перешло 50 тысяч польских солдат и офицеров с более чем 180 орудиями. Война принесла огромные потери — только в Царстве Польском население уменьшилось на 326 тысяч человек! В это число вошли, разумеется, и бежавшие за рубеж. Потери государственного имущества составили более 300 миллионов марок. Единственным результатом для поляков стало введение весьма строгого режима, безусловное подчинение власти императора.

В это тяжелое время у поляков не нашлось ни значимых государственных деятелей, ни выдающихся полководцев. Даже Пронжинский не был полководцем — гениальным начальником штаба, но лишенным силы характера, необходимой военачальнику. Во многих ситуациях он правильно понимал происходящее, но не мог добиться своего. Говорят, он сказал о себе: «Я способен командовать стотысячной армией, но неспособен привести в порядок тысячный отряд». Из числа остальных польских генералов выделяются в лучшую сторону лишь Хржановский и Дверницкий. Удачными были также действия Дембинского и Розицкого.

С русской стороны на первое место надо поставить графа Толя. Впрочем, не стоит забывать, что он почти все время выступал в роли советника главнокомандующего, и груз ответственности лежал не на его плечах. Выдающийся талант продемонстрировал Рюдигер, который в этом отношении сильно выделяется из рядов русских генералов. О гениальных стратегах в русском командовании и речи быть не может. Большинство их операций задуманы неудачно и при некотором мастерстве и некоторой энергии противника завершились бы катастрофами. В ряде случаев такие поражения действительно имели место. При этом следует подчеркнуть храбрость, выдержку, природную находчивость и неприхотливость русских солдат. Польская кавалерия по качеству превосходила русскую.

Интересно также посмотреть на процесс сосредоточения русской армии. Русские были крайне заинтересованы в том, чтобы как можно быстрее подавить восстание, но потратили на достижение этой цели почти год! Максимум сил им удалось сосредоточить к 1 сентября. На этот момент в главной армии насчитывалось (включая двигавшиеся к ней подкрепления и охрану коммуникаций) 86 тысяч человек пехоты и кавалерии. У Рюдигера в районе Радома было еще 9 тысяч, у Дохтурова в Плоцком воеводстве 1,5 тысячи, у Розена в Бресте 15 тысяч, у Пашкова под Люблином 2,5 тысячи, у Кайсарова под Замостьем 12 тысяч. В общей сложности с учетом артиллеристов это составляет 140 тысяч солдат и офицеров. Для полного счета нужно учесть войска в Литве, на Волыни, в Подолии и на Украине — максимум 60 тысяч солдат и офицеров. Итого мы получаем 200-тысячную армию — весьма скромная цифра для 60-миллионной империи.

У русских в целом насчитывалось 32 пехотных и 21 кавалерийская дивизия; из них в Польшу были направлены 22 пехотных и 15 кавалерийских — иначе говоря, все, что Россия могла собрать, не подвергая себя угрозе на других направлениях. На бумаге русская армия составляла 629 тысяч человек, но в реальности за 10 месяцев не смогла сосредоточить на театре военных действий более 200 тысяч, а в одном месте — более 78 тысяч солдат и офицеров. Это уже говорит само за себя.