Системный Кузнец VIII

Глава 4

«Вот и поговорили», — пронеслось в голове.

Внутри должно было что-то ёкнуть — совесть, жалость или стыд — тот набор, что мучает нормальных людей, когда те доводят девчонок до слёз, но внутри было тихо. Ресурс эмпатии выгорел в битве с Матерью Глубин.

Что мне слёзы шестнадцатилетней дурочки, влюбившейся в придуманный образ героя? Я видел, как люди каменеют заживо, чувствовал, как рвутся энергетические каналы. Остался только холодный расчёт и усталость, въевшаяся в кости.

Подошёл к повозке. Кафтан для Ульфа, жилетка, куртка, стопка белья — всё отправилось вглубь, подальше от чужих глаз. Сверху набросал соломы, прихлопнул ладонью, проверяя: не видно ли? С одеждой лучше в таверне не светиться.

Одел тулуп — после захода солнца воздух начал остывать. Развернулся к таверне — окна первого этажа уже светились жёлтым светом, доносился гул голосов, звяканье посуды и грубый смех. Жизнь шла своим чередом — люди ели, пили, травили байки, не подозревая, что ещё неделю назад их мир висел на волоске.

Толкнул дверь. Пахнуло жареным мясом, эля и человеческим потом, смешанным с травами. Народу прибавилось: за столами сидели местные мужики с обветренными лицами, в углу о чём-то спорили двое торговцев, размахивая руками. Я остановился на пороге, осматривая помещение.

Инга была за стойкой. Женщина не улыбалась — обычно румяное лицо хозяйки казалось серым и озабоченным. Она ожесточённо протирала кружку, глядя в пустоту, но стоило войти — её взгляд метнулся ко мне, а затем скользнул вверх, к лестнице, ведущей в жилые комнаты. Материнское чутьё — штука посильнее любой Системы. Инга не задала вопроса, не бросилась с обвинениями, но в глазах застыла тревога, будто понимала, что случилось что-то плохое, но боялась узнать правду.

В дальнем углу, подальше от шумной компании, сидели мои. Брок выглядел так, будто его пережевали и выплюнули, но аппетит при этом сохранил — перед ним стояла внушительная тарелка с обглоданными рёбрами. Охотник держал кружку обеими руками, уставившись в жидкость — вид помятый: под глазами мешки, усы в жиру, плечи опущены.

Рядом, занимая половину лавки, сидел Ульф — гигант сосредоточенно работал ложкой, отправляя в рот кашу с такой скоростью, будто это была последняя еда в жизни. Детина был спокоен, как скала. «Кай хороший, каша вкусная» — мир Ульфа прост и понятен.

Я прошёл через зал, лавируя между столамии подошёл к их углу. Ульф поднял голову, расплылся в улыбке, перемазанной маслом, и промычал что-то приветственное. Брок лишь скосил глаза — красные, как у кролика.

— Как здоровье, дядюшка Горн? — спросил негромко.

Охотник скривился и отставил кружку.

— Жить буду, — буркнул хрипло. — Хотя с утра казалось, что лучше б сдох. Голова трещит, будто по ней твой великан кувалдой приложил.

Оторвал кусок мяса от последнего ребра и чавкнул — ни тени вины на лице, ни воспоминания о ночных откровениях. Просто старый пьяница, страдающий от похмелья.

Меня подмывало схватить его за грудки и ткнуть носом в стол, высказать всё прямо здесь. Про «Мастера», про артефакты, про язык, который стоило бы отрезать, но сдержался — вокруг были люди.

— Доедай, — сказал сухо. — Через пять минут у повозки. Есть разговор.

Брок замер с куском мяса у рта. Взглянул на меня внимательнее — видимо, что-то в тоне пробилось через похмельную броню. Медленно опустил руку, прожевал, глотнул и коротко кивнул.

— Добро.

Я развернулся и направился к стойке. Инга встрепенулась, отложив полотенце — старалась держать лицо, но уголки губ подрагивали.

— Хозяюшка, — начал деловито, игнорируя напряжение. — Насчёт овса — мне нужно много — мешка три, не меньше. Конь крупный, аппетит хороший. Где бы взять?

Женщина выдохнула, словно рада переключиться на хозяйственные вопросы.

— Есть, парень, есть — у нас тут один мужик на окраине зерном торгует, я ему весточку уже послала, позаботилась — предположила, что лошадь-то не кормленная. Привёз уже. — Мотнула головой в сторону двери в подсобку. — В сенях стоят мешки, и еда в дорогу собрана, как просил.

— Спасибо, — я полез за кошелём. — Сколько?

— Успеется, — отмахнулась Инга, но глаза снова метнулись к лестнице. — Ты бы… ты бы с девочкой поговорил сначала… Чёй-то она вся в слезах убежала? Знамо с тобой беседу вела.

Имя дочери повисло в воздухе. Смотрел на трактирицу, и та поняла — лучше не надо.

— Дела ещё есть, — отрезал мягко, но твёрдо. — Спасибо, Инга. За всё спасибо.

Развернулся и пошёл в прохладу вечера, чувствуя, как спину сверлит материнский взгляд.

Пять минут — время пошло.

Стоял у повозки, прислонившись спиной к борту, и смотрел, как небо на западе наливается сумерками. Черныш в загоне заворочался и фыркнул.

— Знаю, брат, — прошептал я, похлопывая коня по мощной шее. — Спокойная жизнь отменяется — снова дорога.

Внутри кипела досада, но не на Лизу и даже не на судьбу — на себя, что расслабился, позволил бдительности уснуть под тёплым одеялом и сытным ужином. «Одна ночь, — думал, глядя на темнеющий горизонт. — Хватило одной ночи, чтобы провалить легенду к чертям».

Скрипнула задняя дверь таверны. Первым показался Брок — шёл вразвалку, ковыряя в зубах какой-то щепкой — походка слегка неуверенная от похмелья. Следом выплыл Ульф, щурясь от вечерней прохлады, широко улыбался, увидев меня. Ульф был счастлив просто потому, что сыт и видит друга. Брок шёл с видом хозяина жизни, которого незаслуженно обидели головной болью.

Они подошли к повозке. Охотник сплюнул щепку под ноги и вопросительно поднял кустистую бровь:

— Ну? Чего стряслось, что из-за стола выдернул? Только не говори, что ты опять решил какую-нибудь железку ковать.

Молча смотрел на него несколько секунд.

— Ты язык за зубами держать умеешь, дядюшка Горн? — спросил Брока тихо, но улыбка с лица Ульфа сползла, гигант втянул голову в плечи. — Или это умение у тебя отшибает напрочь, стоит только вину попасть в глотку?

Усатый нахмурился искренне и непонимающе.

— Ты о чём, щегол? — прорычал мужик, в голосе прорезались опасные ноты. — Чего морду скривил, как будто я у тебя последний медяк украл?

— О том, что ты вчера ночью рассказал толстушке, — отчеканил я, не отводя взгляда. — Всё рассказал: про меня, про артефакт, про то, как мы тварь убивали в замке.

Повисла тишина — слышно было, как Черныш жуёт сено. Лицо охотника вытянулось, сначала недоумение — тот, кажется, правда не помнил, но потом, видимо, в памяти всплыли обрывки разговора, а в глазах мелькнул испуг, который сменился злостью…

Брок отвёл взгляд, шаркнул сапогом по земле и буркнул:

— Каспар, пёс старый… Это он споил меня, бес. Лил и лил, будто в бочку бездонную. Я ж не железный, Кай! Я человек! Душа горела, Йорна вспоминали…

Мужик не извинился — гордость не позволяла, просто искал виноватых, как делал всегда. Я выдохнул, чувствуя, как злость перегорает, оставляя усталость. Какой смысл орать? Сделанного не воротишь — тайна раскрыта, и теперь наша безопасность зависит от честности трактирщицы и её болтливой дочери. Хлипкий фундамент.

— Ладно, — оборвал его оправдания. — Проехали, но теперь мы здесь под прицелом. Если слухи поползут, а они могут поползти — нам конец.

Развернулся к повозке и выдернул из сена тюк с одеждой, принесённый Лизой.

— Разбирайте.

Ульф первым потянулся к вещам — огромные руки извлекли бурый кафтан.

— Ух ты… — выдохнул гигант. — Большой! Мягкий! Как мишка!

Детина натянул кафтан поверх засаленной рубахи. Одежда села идеально — видимо, тот кузнец Йонас, для которого вязали вещь, тоже был не промах в плечах. Ульф погладил себя по груди и счастливо пророкотал:

— Ульфу нравится. Ульф красивый.

Я невольно усмехнулся — хоть у кого-то всё хорошо.

Брок же принял стёганую жилетку с явным скепсисом. Повертел в руках, понюхал.

— Это что, из бабкиного сундука достали? — проворчал мужик, но всё же скинул прокуренный плащ и нацепил обновку. Жилетка оказалась впору. — М-да. Вид теперь такой, будто я репу на базаре продаю, а не зверей бью.

— В этом и суть, — сказал, надевая суконную куртку. Та легла на плечи удобно, не стесняя движений. — Мы мирные путники — торговцы, беженцы, и выглядим соответственно.

Окинул взглядом наш разношёрстный отряд — выглядели и правда нелепо.

— Завтра на рассвете уезжаем, — бросил, завязывая тесёмки на горле. — Подальше от этого места, пока не поздно.

Брок сплюнул, чертыхнулся сквозь зубы, но спорить не стал.

— Демоновы дети… Только пригрелись — ладно, так и сделаем. Коня накормил, командир?

— Инга достала овёс. Пойду погляжу и поем напоследок — день был длинный.

Мы вернулись в таверну. Зал встретил теплом и возросшим шумом — свечи горели ярче, тени плясали по углам. Я прошёл к стойке, стараясь не смотреть в сторону лестницы, но периферийным зрением продолжал сканировать пространство. Взял у молчаливой Инги миску с кашей, кусок хлеба. Ели машинально — нужно восстановить силы.

Взгляд скользнул по залу и споткнулся. В дальнем углу, в тени, сидел Томас — тот самый молодой стражник. Парень смотрел на меня и улыбался. Улыбка человека, который вытянул козырной туз, когда все думали, что у него пустая рука — торжествующая, неприятная ухмылка. Томас поймал мой взгляд, чуть приподнял кружку в салюте и медленно отпил.

У меня внутри сработала сирена, как в части перед срочным выездом. Инстинкт орал: «Опасность!».

Я медленно опустил ложку, встал и подошёл к стойке. Инга как раз пересчитывала медяки.

— Овёс…? — спросил ровно, не оборачиваясь на угол с Томасом.

— В подсобке стоит, как уже сказала, — кивнула хозяйка. — И припасы в дорогу собрала — все там, уже уезжаете? Грут заберёт?

— Завтра рано поедем. Грут заберёт, да.

Я чуть наклонился к ней.

— Инга, а этот… Томас. Чего он лыбится? Праздник какой?

Женщина подняла глаза, проследила за моим взглядом и пренебрежительно пожала плечами.

— Да кто ж его разберёт, сынка торгашеского… Себе на уме парень — нос задирает, считает, что мы тут все навоз под его сапогами. Может, премию ждёт или письмо из дома. Не бери в голову, Арн. Он безвредный, только спеси много.

«Безвредный», — эхом отозвалось в голове.

Я знал этот тип людей — «безвредные», пока не почувствуют власть, или пока не найдут чужое слабое место.

— Надеюсь, — соврал я. — Инга, у тебя бумага есть? И перо с чернилами? Мне… записи сделать нужно перед дорогой.

Она нырнула под прилавок, порылась там и выставила передо мной потрепанный лист пергамента, гусиное перо и глиняную чернильницу.

— Держи.

— Спасибо.

Я сгрёб письменные принадлежности. Спиной чувствовал липкий взгляд из угла.

Дело пахло керосином.

— Ульф, Брок, — бросил своим, проходя мимо их стола. — Овёс в подсобке — загрузите в повозку.

Не дожидаясь ответа, направился к лестнице. Ступени скрипели под ногами, уводя в темноту второго этажа. Я поднимался, а уши ловили каждый звук позади — будто на автомате, будто предчувствовали неладное.

Стоило скрыться за поворотом лестницы, как услышал шаги сзади — размеренные и осторожные — шаги охотника, идущего за добычей. Считал ступени — три, четыре, пятая скрипнула протяжно, как старая телега.

Шаги за спиной замерли.

Я продолжал подниматься, не ускоряя темпа — моя ладонь была мокрой, усталость, что копилась сутками, никуда не делась.

Коридор второго этажа встретил полумраком. Единственная масляная лампа в конце прохода чадила, отбрасывая тени. В коридоре пахло старым деревом и сушёной лавандой — запах казался приторным. Я дошёл до своей двери — достал ключ и потянулся к замку. Замер, вслушиваясь.

Тишина.

«Паранойя?» — спросил себя. Может, постоялец пошёл отлить и передумал, или ещё что?

Вставил ключ в замок, провернул, толкая дверь внутрь. Дерево поддалось, я зашел внутрь и стал закрывать, когда та упёрлась во что-то или в кого-то — чья-то рука в кожаной перчатке легла на косяк, блокируя. В полумраке блеснули белые зубы.

— Не спеши, путник, — голос прозвучал рядом.

Томас стоял, привалившись плечом к косяку, и выглядел так, будто владел этим коридором, таверной и вообще всем миром. Кожаная кираса поскрипывала, от него пахло вином. Вблизи парнишка казался ещё моложе и противнее — холёный и гладкий. Сын богача, играющий в солдата.

— Чего надо? — спросил сухо у него.

— Разговор есть. — Томас чуть склонил голову, разглядывая меня как диковинную букашку. — Важный.

— Я занят, — отрезал, пытаясь захлопнуть дверь перед носом. — И желания нет слушать пьяный бред.

Надавил сильнее, но Томас не сдвинулся — легко удержал дверь одной рукой, а затем наклонился и прошептал, растягивая гласные:

— Нет желания говорить со мной… Кай?

Мир качнулся — слово, как выстрел в упор. Страх вошел под ребра, но я заставлял себя сохранять хладнокровие. Вся защита, легенда, переодевания и прятки в повозке рассыпались в прах за мгновение. Лиза — маленькая, сентиментальная дура — разболтала всё, стало предельно ясно.

— Заходи, — выдохнул, отступая в темноту комнаты.

Томас хмыкнул, довольный эффектом, и шагнул через порог, по-хозяйски прикрыв дверь.

Я чиркнул огнивом, зажигая единственную свечу на столе — огонёк выхватил убогое убранство: узкую кровать, табурет, нехитрые пожитки. Встал спиной к окну, чтобы моё лицо оставалось в тени, а его было на свету.

Томас огляделся, сморщив нос, словно учуял вонь.

— Ну и дыра, — бросил парень.

— Ближе к делу, — оборвал его. — Что тебе нужно? Деньги?

Парень рассмеялся.

— Деньги? У моего отца золота больше, чем ты весишь, беглец. — Он сделал шаг ко мне — лицо исказилось презрением. — Знаешь, чего я хочу на самом деле? Хочу, чтобы такая тварь предельская, как ты, гнила в темнице. Вы — северные варвары, думаете, что вы особенные со своими железками и монстрами, что живут в ваших горах. А вы — просто грязь под ногтями.

— Если я тебе так противен, — сказал ровно, — почему не сдал меня сразу? Зачем пришёл сюда?

Лицо Томаса дёрнулось — маска высокомерия дала трещину, обнажив что-то ещё.

— Потому что я застрял в этой выгребной яме! — выплюнул парень. — Мой папаша запихнул меня сюда, в этот проклятый Травный Двор, охранять грядки с укропом, пока мои братья служат в Столичной Гвардии!

Томас ударил кулаком по ладони.

— Мне нужна рекомендация. Весомая. От кого-то, кого уважают. Каспар… этот старый пёс меня терпеть не может — он заблокировал мой перевод уже дважды.

— Ты хочешь, чтобы Каспар замолвил за тебя слово?

— Именно, — Томас ухмыльнулся, возвращая самообладание. — Твой усатый друг, Брок… он с Каспаром вась-вась. Старые собутыльники. Если Брок попросит — Каспар сделает.

Парень подошёл вплотную — чувствовал запах вина.

— Сделка простая, герой — ты уговариваешь свою пьянь, пьянь уговаривает Каспара, Каспар пишет рекомендацию и ставит печать. Сегодня ночью, если завтра утром у меня не будет этой бумаги…

Томас сделал паузу, наслаждаясь моментом.

— … я иду на тракт. Здесь, может, патруля и нет, но я добегу до заставы за час — я все-таки практик. И приведу патруль — они очень любят слушать истории про беглецов, на которых объявлена охота.

— И что дальше? — тихо спросил я.

— Тебя вздёрнут, — пожал плечами Томас. — Или отправят на рудники, ковать кандалы пока не сдохнешь.

Я посмотрел ему в глаза. Паники нет — только холодное спокойствие.

— Ты не понял вопроса, Томас, — сказал очень тихо. — Ты приведёшь карателей и они убьют меня. Ты думаешь, меня можно напугать виселицей?

Томас вдруг дёрнулся и схватил меня за грудки, вбив спиной в стену. Удар вышиб воздух, доски скрипнули — паренек был силён для человека, который наверняка по настоящему никогда не дрался.

— Не учи меня жизни, предельский выродок! — зашипел в лицо, брызгая слюной. — Я тебя в порошок сотру! Ты пустой! Я вижу, в тебе нет Ци! Ты просто сказочник!

Я не сопротивлялся — руки висели плетьми, даже не моргнул.

— Отпусти, — сказал ему.

В спокойствии было что-то неправильное — что-то, что заставило Томаса остыть.

— Ты думаешь, сила — это закалка и Ци? — продолжил, глядя сквозь него. — Я видел богов смерти, Томас, видел, как земля раскалывается и оттуда лезет тьма, которой плевать на твою ступень закалки и на папины деньги. Я выжил там, где ты бы умер от разрыва сердца, просто увидев тень.

Я медленно поднял руку и положил ладонь на его запястье, сжимающее куртку.

— Убери руки. Сейчас. Пока они у тебя целы.

Это был чистой воды блеф — если бы он сейчас ударил, я бы стек по стене, но в полумраке комнаты, под взглядом человека, который пережил ад, вся практика Томаса дала трещину перед чем то другим — перед опытом.

В глазах парня мелькнул страх перед тем, чего тот не понимал. Он разжал пальцы и отшатнулся.

— Ты… ты одержимый, — пробормотал тот, отступая к двери.

— Может быть, — согласился я.

Томас нащупал ручку двери, не сводя с меня взгляда — уверенность испарилась, но злоба никуда не делась.

— У тебя время до рассвета, — бросил парнишка, пытаясь вернуть тон хозяина положения. — Если Каспар не придёт… пеняй на себя.

Дверь хлопнула и я остался один. Ноги, которые до этого держали прямо, стали ватными.

Блеф удался, Томас напуган, но он не отступит — амбиции и страх застрять в деревне сильнее страха передо мной. К рассвету тот пойдёт на тракт — у меня есть несколько часов. Надо уезжать прямо сейчас. Хватать Брока и Ульфа, гнать лошадей, пока копыта не сотрутся.

В руках — лист пергамента, перо и чернильница, которые дала Инга. Лиза просила рецепт ножа для Медной Ивы — это могло бы спасти деревню от гнева столицы, когда мы сбежим.

«Они предали тебя, — шепнул голос рассудка. — Девчонка не сдержала слово. Парень хочет тебя убить. Мать знает, но молчит, боясь за свою шкуру. Зачем тебе помогать им? Пусть их разбирают столичные — это не твоя война».

Встал, подошёл к столу, положил пергамент на столешницу и чернильницу рядом. Вертел перо в пальцах, чувствуя шероховатость стержня. Перед глазами стояло заплаканное лицо Лизы — наивной дурочки, которая хотела спасти свой дом, а потом влюбилась с первого взгляда и ей стало на все плевать. И лицо Инги, которая кормила Ульфа, как родного сына.

«Так бывает, — подумал я. — Делаешь добро, а тебе плюют в спину, но разве это повод самому становиться скотом?»

Смотрел на чернила — густые, как кровь той твари, что убил Йорн моим клинком.

Уезжать надо немедленно, каждая секунда промедления — шаг к петли на шее. Написание подробного рецепта займёт время, которого нет. Я поставил перо обратно в чернильницу, резко развернулся и вышел из комнаты, оставив свечу догорать.

В коридоре было тихо — я шагнул к лестнице, но остановился на полпути. Рука сама сжалась в кулак.

Чёрт подери этот мир и эту совесть, из за которой я уже один раз сдох в огне. Стоял в пустом коридоре, разрываясь между инстинктом выживания и тем, что осталось от человека по имени Дима. Томас ждёт до рассвета, но если исчезнем сейчас — сможем оторваться. А если оставлю свиток… это может купить нам время? Или это просто глупость — последний жест доброй воли перед расстрелом?

Посмотрел на закрытую дверь комнаты — за ней лежала бумага. Не знал что делать, от слова совсем.

Ночь опустилась на Травный Двор — луна спряталась за тучами, словно не желая быть свидетельницей бегства. Во дворе таверны царила напряжённая тишина, нарушаемая фырканьем коня и шорохом подошв.

Мы собирались быстро, как воры, хотя ничего чужого не уносили. Я забросил последние мешки с овсом в кузов, поправил сено, скрывающее наш золотой фонд. Ульф послушно забрался внутрь и тут же свернулся калачиком на тюках, прижимая к груди кузнечный молот, как любимую игрушку.

Брок возился с упряжью, затягивая ремни на боках Черныша — руки двигались быстро, но в каждом рывке сквозило раздражение.

— Ну вот, дожили, — проворчал мужик вполголоса, обращаясь скорее к лошади, чем ко мне. — Срываемся среди ночи, бежим, поджав хвосты, как нашкодившие щенки. И всё из-за чего? Из-за языкастой девки и сопливого сынка торгаша.

Я подошёл, проверяя крепление оглобли.

— А кто языком трепал, пока вино в голову било, дядюшка Горн? — спросил сухо. — Кто устроил исповедь перед трактирщицей?

Брок зыркнул из-под кустистых бровей — в темноте глаза блеснули злым огоньком, но огрызаться усатый не стал. Поморщился, сплюнул под ноги и дёрнул подпругу так, что Черныш недовольно переступил копытами.

— Ладно, ладно… Хватит печень клевать, и так тошно. — Охотник выпрямился, вытирая руки о штаны. — Давай так, Кай. Уговор. Я в дороге больше не пью ни капли. Слово охотника.

Мужик помолчал, глядя тяжёлым взглядом.

— А ты не водишься с девицами. Особенно с теми, у кого язык длиннее косы, и вообще, держись от баб подальше — они нам только беды приносят.

Я хмыкнул, проверяя ось колеса.

— Идёт. Сухой закон и целибат — отличная компания подбирается.

В этот момент тень у ворот сгустилась, отделилась от забора и шагнула к нам — человек двигался беззвучно. Каспар был одет в дорожную куртку, но на поясе висел меч, а рука лежала на эфесе спокойно и уверенно.

— Собрались? — тихо спросил мужик без лишних эмоций.

— Почти, — буркнул Брок, пожимая ему руку.

— Слушайте сюда. Южнее по тракту, в паре лиг, будет развилка. Налево — широкая дорога на Арденхольм. Там посты, заставы, проверки на каждом мосту. Ищут беглых каторжников с рудников. С вашей повозкой и… — он кивнул на спящего Ульфа, — … и твоим «племянником» вопросов будет много.

— А направо? — спросил я.

— Направо — старая лесовозная тропа через холмы. Крюк сделаете порядочный — дня два потеряете, но там тихо. Патрули туда не заглядывают, только егери иногда.

Брок кивнул, поглаживая усы.

— Через холмы пойдём. Время у нас есть, а вот лишние глаза нам ни к чему.

— Разумно. — Каспар перевёл взгляд на меня. — И ещё… насчёт этого щенка, Томаса.

Я напрягся.

— Брок мне шепнул, что тот требовал, — продолжил стражник, в голосе прорезалось отвращение. — Рекомендацию в гвардию. «Билет на выход».

Мужик сплюнул.

— Я его терпеть не могу. Гнилой пацан — ему не место среди мужчин, тем более в гвардии. Но… — Он посмотрел мне в глаза. — Ежели хотите спасти свои шкуры наверняка… я могу это сделать. Могу написать ему эту бумагу — плевать на мою честь, раз уж такое дело. Замолвлю слово, чтоб отстал от вас.

Повисла тишина. Это надёжный выход — Каспар пишет рекомендацию, Томас получает то, что хочет, и мы уезжаем, зная, что погони не будет. Цена — всего лишь совесть старого солдата, которому придётся поручиться за подонка, и тот факт, что мы своими руками выпустим этого подонка в большой мир, дав ему власть.

Я открыл рот, чтобы ответить, но Брок опередил меня.

— Нехрен! — рявкнул охотник.

Усатый шагнул к Каспару и ткнул того пальцем в грудь.

— Ты, старый дурак, совсем мозги пропил? Мараться об это дерьмо? Рекомендовать ублюдка? Да Йорн бы обплевался, если б узнал!

Брок резко повернулся ко мне, сверкая глазами.

— Правильно говорю, Кай? Не будем мы перед всякими сволочами неженками распинаться. Перебьётся.

Я смотрел на проводника и чувствовал к нему что-то похожее на уважение.

— Правильно, — кивнул. — Мы уйдём сами — без подачек и сделок с совестью.

Каспар выдохнул, плечи расслабились. Кажется, тот сам боялся, что мы согласимся.

— Добро. Уважаю. Тогда быстро и тихо — до рассвета вы должны быть уже за первым хребтом. Если Томас решится поднять шум, ему понадобится время, чтобы добраться до тракта.

— Успеем, — буркнул усатый, взбираясь на козлы. Повозка скрипнула и просела под весом.

Я задержался. Полез за пазуху, где под новой суконной курткой грелся сложенный лист пергамента — тот самый, что я всё-таки исписал торопливым почерком при свете огарка свечи полчаса назад.

— Каспар, — позвал тихо.

Стражник обернулся. Я протянул ему бумагу.

— Возьми.

— Что это?

— Передай мастеру Гельмуту лично в руки. И тихо — чтоб никто не знал, откуда это пришло. Скажешь… нашёл на пороге или ветром надуло. В крайнем случае расскажешь всю правду, но только ему.

Каспар принял пергамент, поднёс к глазам, силясь разобрать в темноте, но не смог.

— Что здесь?

— Рецепт, — просто ответил я. — Как сделать клинок, который срежет кору с вашей Медной Ивы. Там всё написано: глина, песок, температура. Если старик не дурак — разберётся. Мастера найдете.

Глаза Каспара расширились — мужик перевёл взгляд с бумаги на меня.

— Ты… разобрался с этой хреновеной? За один день?

— Было интересно, — пожал плечами. — Интересная задача.

С козел раздался стон. Брок, услышавший разговор, хлопнул себя ладонью по лбу.

— Демоны тебя раздери, парень! — простонал тот. — Мы бежим! Нас едва не повязали, а тебе всё неймётся! Даже здесь работу нашёл, благодетель хренов!

Усатый покачал головой, глядя на меня как на умалишённого.

— Ладно. Новое правило, Кай. Третье. В дороге — никакого кузнечного ремесла. Нехрен. Главное — добраться до моря живыми. Договорились?

Посмотрел на сложенный пергамент в руках Каспара — моя плата за одежду, что была на мне, за овёс в повозке. Я уходил без долгов.

— Договорились, — сказал, забираясь на козлы рядом с охотником. — Поехали.

Брок щёлкнул поводьями.

— Н-но, Зверюга! Пошевеливайся!

Черныш дёрнул, повозка скрипнула, колёса прошуршали по утоптанной земле двора. Мы выкатились в темноту, пахнущую сырой землёй и набухающими почками.

Таверна осталась позади — я не удержался и обернулся. Тёмный силуэт растворялся в ночи, но в одном окне на втором этаже горел слабый огонёк свечи. Кто-то стоял за стеклом и смотрел вслед? Или показалось? Я не знал и не хотел знать — в груди было пусто.

Позади остались слёзы девчонки, угрозы ублюдка и рецепт керамического ножа, который, может, спасёт деревню от гнева далёкой Столицы. А может, старик Гельмут просто выкинет его в печь, посчитав бредом сумасшедшего. Так бывает — делаешь, что можешь, закрываешь счёт и идёшь дальше.

— Ты чего? — толкнул меня плечом Брок.

— Ничего, дядя Горн, — отозвался я, отворачиваясь от удаляющегося огонька. — Едем дальше.

Море ждало где-то далеко на юге — до него ещё долгие недели пути

Закрыл глаза, позволяя стуку колёс и дыханию ночи смыть остатки бесконечного дня.

Дорога продолжалась.