Сквозь миллион лет человечества

Глава 30

Последние ассоциации покинули меня, как и когда-то мои бывшие товарищи по оружию, что уже давно мертвы в эвакуированных секторах.

Нет смысла винить кого-то другого в своих же ошибках. Потому что виноват только я.

Все мои ошибки и жёсткие неудачи так или иначе касаются больше всего именно меня, а не других, и оттого мне просто обидно. Обидно, что я даже не знаю, как действовать дальше.

В рядах ополчения такой хрени не было. Сказали проверить сектор — ты выполняешь. Сказали помочь при битве где-нибудь в важной точке — ты выполняешь.

Всё просто и понятно.

Но здесь и не военная жизнь, и не гражданская. Я даже не знаю, как это по-простому назвать…

Я огляделся, услышав рык неизвестного существа.

Уже чисто на рефлекторном уровне я выхватываю пистолет и стреляю на слух. Успеваю выстрелить четыре раза, как на меня набрасывается четвероногое животное, что в тусклом, еле проходящем освещении спутника, выглядит очень…

Страшно.

И очень опасно.

Но я не ощущаю страха. Вместо него меня поглощает вселенская ненависть и жажда убивать. И не думая ни секунды, я, не сопротивляясь, отдаюсь полностью этому чувству, позабыв о каких-либо гнусных мыслях, что волочили секундой ранее мой мозг на все триста шестьдесят градусов вокруг планетного геоида.

Поэтому, как только она своими острыми клыками впилось в подставленное левое предплечье, я поочерёдно выпускаю два контрольных выстрела в череп этой твари. Раскрыв длинную пасть и освободив кровоточащую руку, как на периферии своего зрения замечаю ещё несколько будущих мёртвых туш.

Они рычат, вибрируют и ненавидяще смотрят на меня, всего такого усталого, бледного и одинокого. Они выглядят как красные монстры, покрытые бордовым мехом, где их зубы и клыки в закрытых пастях выглядят слишком нереалистично острыми. Их в общей сумме я насчитал девять, что очень хорошо.

Я со всей прытью подбежал к вещмешку, когда они ринулись навстречу. Достал два пистолет-пулемёта, переключил на одиночный и не прицеливаясь нажал на крючки.

Полилась кровь. Много крови.

Я был полностью опустошён.

И где-то в глубине отдалявшегося сознания я слышал этот нескончаемый смех:

— АХАХ-АХ-АХАХА!!! ХАХ-АХ-ХАХ-АХАХ-АХАХАХ-АХХ!!! АХ-АХА-ХАХ!!! ХАХА-ХАХ-АХА!!! АХАХ-АХ-АХА-ХАА!!! ХАХ-АХ-АХАХА-ХАХ!!! ХАХ-АХА-ХА-ХАХА! ХА! ХАХ-АХА-ХХА!!!

В вечнозелёном темнохвойном лесу, недалеко от неглубокой холодной реки и вдали от человеческой цивилизации, были слышны громкие выстрелы огнестрельного оружия, спроектированного ещё во времена первых шагов человечества к изучению космоса. Громкие и давящие заставляли вздрогнуть обычных людей, не привыкших к насилию. Тихие, словно хлопки, наоборот, с небольшим расстоянием становились едва отличимы от простого стука об дерево долотообразной птицы.

Когда всё успокоилось, и последнее дикое животное испустило свой последний выдох, лес вернулся в покой.

Оседлые птицы продолжили отдыхать в своих хорошо отстроенных гнёздах. К дополнению, в некоторых даже отогревались яйца, которые уже очень скоро увидят этот дивный мир, наполненный жизнью и свободой. Те, которые прилетели не так давно, чтобы набраться сил и отдохнуть, спали в наспех собранных из маленьких веток гнёздах, что могли рассыпаться лишь от одного дождя.

Лес погрузился в полную ночную тишину, не считая жалостливых стонов, вдохов и выдохов одного юноши, полностью обмотанного марлевой тканью, которая уже не выглядела чистой и неиспользованной. Перевязанные тёмно-красные пятна уродовали и устрашали его тело. От целого и нетронутого не осталось и следа.

Он волочился от боли, произнося неразборчивые между собой звуки:

«Маа-мааа…».

«У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У…».

«Аха-ха… — кашель. — Ахаха-хаха-хаха!».

«Больно… а-а-а… больно…».

«Выж-жить… Сме-смерть… Я-я… д-должен… под-дняться…».

И юноша поднимался, совершал очередную бессмысленную попытку, и… падал. Совершенно обречённо и неуклюже, что нормальному человеку стало бы смешно от всей действующей картины.

Но он не переставал, пока последние силы не покинули его с последним отчаянным рывком, упав и тяня правую переломанную руку к набросанной в кучу одежде, в которой глубоко спала лишённая сил девушка.

Ощущение того, как ты приходишь в сознание не могло не радовать.

И я был рад.

Очень.

Тем более, когда осознал, что нахожусь в тепле и уюте, хоть и не в очень ровном и меняющемся, так как это бензиновый автомобиль, за единственным доступным мне окном которого проплывали хвойные кроны елей, покрытые белым снегом. Понял я это по салону, где, разлёгшись на всём заднем сидении, я просто смотрел в никуда. Силы-то были, только провалялся я чёрт знает сколько, и кто сейчас за рулём для меня остаётся неизвестным.

Поэтому первым делом я решил убрать в пучину памяти одну тревожную мысль.

— Уонка, ты ли за рулём? — очень хрипло сказал я. Скорее всего пролежал в отрубе где-то три дня.

Через секунду я услышал до боли знакомый и чёткий голос.

— Да, Михаил, — её интонация была мне непонятна, но оттого и проста. Вряд ли что-либо в корне поменялось.

Я кое-как приподнял голову, дабы лицезреть своё тело, которое было в не в самом лучшем состоянии — худое и лишённое трети восстановленных когда-то мышц. Меня эта картина уже не волновала, так как это было необходимой мерой, чтобы…

Чтобы что?

— Что произошло? — медленно спросил я, слегка наклонив голову в сторону девушки.

Я ждал её ответа ровно шестнадцать секунд.

— Мы шли в лес, — спокойно начала Уонка. Я не мог видеть её лица, но представлял его очень усталым и забитым. — Вы спросили зачем-то меня о реке, а после… — она вставила многозначительную паузу, как мне показалось. — всё как в тумане. Просыпаюсь утром следующего дня, как вижу перед собой море крови, множество трупов хищников и тебя, буквально зашторенного окровавленными бинтами…

Она замолчала.

— Михаил, что случилось? Можешь рассказать, если не секрет? — она спрашивала меня так, словно была для меня очень и очень близким человеком. Однако нет, она сильно ошибается думая, что таким образом меня можно взять.

— Ты ведь понимаешь, что я ничего не скажу.

— Да, — согласилась Уонка. — Но я также должна знать тебя, потому что от этого зависит моя жизнь.

Я промолчал.

— Ты можешь не рассказывать, но… — она тяжело выдохнула. — В худшем случае я не смогу в полной мере тебе доверять, а в этом мире на доверии держится практически всё, — закончила Уонка.

— Знай, что я… — а чего я вообще хочу? — вообще не ебу, куда мне идти и что делать.

— Оу… — удивлённо протянула Уонка. — Так значит… ты заблудшая душонка? — спросила она с непонятной интонацией.

— Не понял о чём ты.

— Мне и не надо чтобы ты понял, Михаил, — я прямо представил, как она покачала головой. — Просто… откуда ты? Скажи мне ещё раз, я забыла.

Я протяжно выдохнул.

— Из Федерации, прямиком из Галактики Квадрата. Был офицером при ополчении. Думаю, тебе достаточно и этого.

— Да, достаточно, — пробормотала она.

— Что ты делала, пока я был в отрубе? — уже спросил я.

— Я за тобой ухаживала, — ответила Уонка. — Кормила мясом тех волков, которых ты убил, подлечила тебя, как смогла, и поборола заражение в левом предплечье. Было очень близко.

— Волки? — негромко повторил я.

— Да. На нас… кажется… напала стая волков… Две, если считать по численности.

— И как я… разобрался с ними?

— Почему ты спрашиваешь? Разве не ты сам должен знать ответ на этот вопрос?

— Ты права, но я… — и лениво почесал голову. — вообще ничего не помню. А если и пытаюсь, то всё как в вакууме — ничего.

— Единственное, что я могу сказать тебе, так это что у всех них были, как и огнестрельные ранения, так и физические в виде сломанных черепов и… — она замолкла.

— И?

— Я просто поражена, Михаил, просто знай это, — только и проговорила она своим привычным грубым акцентом, что вызывал диссонанс при виде её хрупкой и бледноватой внешности.

А ехали мы, как я понял, вдоль леса. Как взяли направление в столицу, так в общем-то и не меняли. Сейчас нам только и остаётся, что сидеть в окружении тишины, да негромкого гула двигателя с мягким ощущением сцепления шин с дорогой, с редкой ночёвкой где-нибудь подальше от дороги и ближе к кювету. Было, конечно, неприятно, что она помогала мне ходить в туалет, но здесь, я думаю, можно обойтись без комментариев.

Честно, мне было о чём подумать. Можно начать вообще с чего-нибудь. Здесь без разницы.

Я изменился.

Это можно считать подтверждённым фактом, что имеет под собой несколько неопровержимых мною высказываний. Базируются они на том, что моя речь, мысли и слова, что я использую обычно — видоизменились. Где-то немного, где-то неощутимо, а где-то сильно и очень заметно. Так, например, я матерился лишь в редких случаях, только когда этому способствовала сама ситуация. Сейчас же, я могу с лёгкостью и без задней мысли проговорить «блять», «пиздец» или «сука». Также, мои мысли, которыми я прокладываю дорогу к истине или хоть к какому-нибудь заключению, заметно видоизменились. Их постановка, структура и используемые слова, которых я либо использовал лишь в редких случаях, либо не использовал вовсе. Может быть, изменилось во мне ещё что-то, но мне как-то уже побоку это. Пусть будет что будет.

Касаемо всего пережитого. Могу сказать лишь одно — если я жив, то смогу жить и дальше. И плевал я на все эти уклончивые ответы на доводы, где ты пытаешься закопать самого себя. Да, руки трясутся, мне страшно и одиноко. Впервые я сталкиваюсь с этими чувствами настолько сильно и больно… Но я до сих пор на ногах, могу соображать и вполне держать штурмовую винтовку в руках и истреблять себе подобных, так что остальное можно откинуть куда подальше и не заострять на них особого внимания.

Но так всегда легче говорить, чем сделать. Во-первых, я переломан в щи: предплечья, ноги, пальцы четверых конечностей и рёбра. Остальное либо ушиблено, либо не страшно треснуто. Во-вторых, я чувствую себя очень… вяло. Так, словно меня всего связанного всю ночь ебала без остановки сотня девушек. Это, конечно, мечта многих парней, но не когда тебя принуждают и заёбывают в буквальном смысле.

— Уонка, — разрушил я пятичасовую тишину. — сколько в конечном счёте крови я потерял?

— Литров… два примерно, плюс-минус, — спокойно ответила та.

— Это, блять, сколько? — сделал я наитупейшее лицо, которое она не могла видеть.

— Извини, забыла, — спокойно отозвалась Уонка, словно читала ежедневные новости о погоде. — Может… процентов сорок?

Не так уж критично. В голове вспомнились моменты, когда я терял под пятьдесят и шестьдесят. Тогда я никому не молился и никого не вспоминал. Просто думал о том, как бы поскорее прошли все эти мучения. И выживал. Назло себе.

Если вспоминать всё, что я помню до того момента, как меня чуть не разорвали волки, то я поступил как настоящий, чёрт возьми, король-клоун. Так сильно подвести самого себя к черте, за которой идёт смерть, а потом каким-то чудом выжить не каждый сможет.

Наведаться к ней домой, забрать валюту и нормально переодеться, попутно вызнав всю нужную информацию о государстве, в котором нахожусь, чтобы всё время не тянуть Уонку за язык…

Нет! Кто так поступит?! Конечно же не Майкл Отто! Все, кроме него.

А ведь я мог даже нормально вооружиться и уже выкрасть машину, дабы не идти через лес хрен знает сколько…

И в этот момент я было хотел ударить себя в грудь. Может несколько раз, а может и столько, сколько хватило бы для моей тупой головы. Как говорю я: нет ничего лучше отрезвляющей боли. Но не тогда, когда ты уже и так искалечен. Поэтому, скрипя зубами, я просто положил обратно левую руку под бок.

Время шло неумолимо быстро.

Через два тихих и ничем не примечательных дня мы приехали в столицу, где в одном из низкобюджетных отелей Уонка арендовала двуспальный номер. В ответ на мой шуточный комментарий она, что неожиданно, вспыхнула красным, одновременно с этим говоря, что спать она будет на полу. В принципе мне-то плевать, главное, чтобы не простудилась, так как обогреватели здесь под стать слову «жадность».

Этим же вечером я просто продолжал свою излюбленную привычку — считать время.

Когда ты или намеренно ничего не делаешь, или у тебя просто нет дел, всегда надо чем-нибудь заняться. Так, в своём доме в своё подростковое время я читал древние тексты, которые были продублированы в книги. В тех романах часто упоминался до космического периода, так как в основном авторы этих прекрасных работ были людьми своего времени. То есть жили во времена становления человечества как чего-то великого. Я их перечитывал раз за разом, день за днём, потому что мне, сложно признавать, но нравилась их простота.

Было, конечно, странно то, что ни разу не упоминалась планета, на которой тогда жили писатели, как и вообще что-либо связанное с политикой и всем тем, что могло бы рассказать больше о том, где именно находится колодец.

Больше всего мне нравилось, как некоторые писатели воображали себе жизнь вне их колодца, придумывая чаще всего изобретения, которые до сих пор невозможны, ну или конструктивно провальные. Даже инопланетная жизнь часто давалась окраске, как сугубо враждебных, или слишком миролюбивых.

И я считаю прекрасным, что никаких других живых существ схожих, или превосходящих нас по интеллекту, так и не обнаружилось…

Послышались приглушённые и негромкие шаги по деревянному паркету. Открылась серая дверь из ванной, откуда на потолок ушли небольшое облачко горячего пара. И как ни в чём не, бывало, напевая странную мелодию мелодичным голоском, выходит девушка с мокрыми чёрными волосами до плеч, которая, идя к единственному столу в этой комнате, ловко заворачивает их в длинное белое полотенце. Вторым же, она была покрыта таким образом, что грудь выглядела даже меньше обычного.

К сожалению, от последствий такого зрелища мне было, как и не скрыться, так и не защититься.

Я аккуратным движением правой гипсованной руки беру одеяло, и…

Нет, не прикрываю то, что у меня там поднялось, а просто слегка стягиваю вниз, дабы слегка освежиться, а то жарко пиздец.

Уонка уже мирно хрумкала овсяное печенье над тарелкой, увлечённо смотря в окно и запивая чёрным чаем, что был ущербно заварен с помощью пакетика. Спинка ровная, движения плавные и предсказуемые. Как я и говорил до этого, сложно представить, что такая девушка как она, работала нелегально в окружении не самых лицеприятных личностей.

— Михаил, часто ли ты бывал на грани смерти? — разрушила она молчание, продолжая глядеть на улицу, где, судя по всему, трудились рабочие-строители, потому что этот звук ну ни с чем больше не сравнить. Чёртовы маразматики, вечер на дворе, а им хоть что-то крепить да стягивать!

— Несколько раз, — ответил я своим прежним голосом.

— И о чём же думал, чувствуя, что вот-вот, и твоя жизнь погаснет?

— Желал поскорее сдохнуть, — выдохнул я. Накатило воспоминаниями…

Она доела остатки того, что было в руке, взяла кружку за ручку и пригубила содержимое, после чего повернулась ко мне одним лишь телом.

— Как-то крити… — и в мгновение проглотила свои слова, всё так же держа кружку в руке на уровне груди. Потребовалось пять секунд, чтобы она вернула прежнее самообладание — …чно, не находишь?

— Ну как тебе сказать… — пробормотал я. — Увидь ты то, что я прошёл, как у тебя появится желание если и не умереть, то хотя бы сбежать куда-нибудь далеко-далеко, и жить мирной жизнью вообще ни о чём не заботясь.

— Тогда же почему ты не поступишь…

— Так же? — хмыкнул я. — Боюсь, что такого моё желание.

— Твои слова противоречат друг другу, — заметила она, неодобрительно смотря на меня.

— Верно, — не стал отрицать я очевидное. — Но я не могу бросить своё дело.

— Позволь поинтересоваться. Почему?

А ведь правильно, почему? Я ведь прямо сейчас могу приказать ей подойти ко мне и раздеться.

Но, во-первых, я не ещё не настолько сильно упал, дабы трахать девушек против их же воли. Хоть даже я и являюсь чёртовым утырком и убийцей без винтиков в голове, но у меня есть убеждения и принципы, что до сих пор дают мне точный повод оставаться человеком.

Во-вторых, мне сейчас вообще ничего не хочется, кроме как нахуй сдохнуть где-нибудь в ситуации, где я точно буду беспомощен, и в которую я попаду только лишь случайно, то есть не намеренно.

Если же продолжить речь про обычную гражданскую жизнь, то здесь есть несколько конфликтов, что не дают мне сделать со всем глобальный отворот-поворот:

Первый. Я ни за что не предам Федерацию. Её независимость, её безопасность, её правила и законы, её секреты и приказы. И сейчас она находится в опасности. Да, у нас огромнейший космический флот, состоящий из ста тридцати семи флотилий, общей численностью в двадцать одну тысячу кораблей различных направлений и типов, а также размеров и снаряжений, однако Империя побеждает нас, как и истребляет в ничём не повинных граждан.

Второй. Я хочу вернуться в пределы Федерации. Нахождение здесь ни в коем образе не позволит мне приблизиться к этой цели.

Третий. Мне сложно представить себя в мирной жизни. Ну никак не представляется возможным. Допустим, у меня есть жена, дом, средство передвижения и стабильный легальный заработок. А что дальше? Дети? Если и будут, то чему я их научу? Убивать? Правильно пытать? Вытаскивать пули из себя? Может… чистить различные штурмовые винтовки Федерации? Здесь, я думаю, вообще без комментариев.

Так что…

— Долго объяснять, — честно признался я, глядя в никуда. — Я не могу. И если даже попытаюсь, то сам помешаю себе, а потом и убиваться продолжу. Так что нахрен все эти вопросы про мирскую жизнь. Лучше скажи, какое название у страны, в пределах которой мы находимся?

— Всеобщая Республика Объединённых Наций, — горделиво выпятила она грудь, едва сверкая своими глазами.

…

… …

… … …

… … … …

… … … … …

— Что… случилось?.. — осторожно спросила она, зрея, как с моего рта стекла струйка слюны.

— И ты… — я вздохнул. — называешь Объединённую Федерацию — смешной?

— Да, Михаил, — и хихикнула в кулачок, словно невинная дева.

— О, бля, забей, — отмахнулся я, попытавшись махнуть загипсованной рукой, но тщетно. — Даже пояснять не стану.

Что за уебанское название…

Почему не «Объединённые Нации», или же не «Объединённая Республика», а именно это? Что за имбецил составил это?

— Лучше скажи, Уонка, как далеко мы находимся от столичной планеты?

— Примерно в десяти тысячах системах, — ответила она, спустя пятнадцать секунд.

Не так уж и далеко.

— Теперь скажи, сколько стоит самый быстрый и дешёвый путь до неё?

Вот тут она прямо-таки задумалась да сразу поумнела на пятьдесят так неизвестных пунктов. Съела ещё десять печенья легонько смачивая их в чай, который успела заварить ещё раза два. И наконец, когда вся наша скромная чайная провизия в лице жалких обрыганых пакетиков закончилась, ответила:

— Тысяч двадцать, минимум, — спокойно сказала она, глядя на меня.

— Средняя заработная плата?

— В зависимости от планеты: её удалённости, ландшафта, популярности и направления, — словно под диктовку зачитывает, серьёзно.

— На этой?

— Месяца… за четыре накопишь. При этом придётся экономить по-чёрному, — пожала она плечами. — У меня дома остались сбережения, которые я накапливала за всю службу в картеле.

— Сколько? — не моргнув и глазом спросил я.

— Тысяч… — она по-быстрому зевнула, прикрыв рот рукой. — сто пятьдесят, наверное.

— А, ясно, — я опустил голову на твёрдую подушку и закрыл глаза. — Ты пока там сушись, прихорашивайся, как это любят делать приятные девушки, а я спать.

— П-приятные? — я прямо почувствовал её неопределённость в сказанном мною. — Как скажешь, Михаил, — послышался скрежет ножек металлического стула об паркет.