Сны на студёном ветру

Обед

Слава коку Игорю Середе и артельщику Фрынку! «Нэ сгинэют» мясные блюда: сердце с вермишелью и брыжейка с ракушками! «Рот фронт!» синим и зелёным киселям!

Первыми к столу слетаются мухи. За ними — командировочные. Последним причаливает старпом. Он потребует:

— Два вторых!

Но даже на его аппетит не распространяется эта льгота.

Если щи горячи, я крошу в них кусочки хлеба. Так когда-то поступал мой отец, и не мне обсуждать, хорошо это или дурно.

… Дом о двух этажах на два подъезда, сработанный из случайного материала в одну из зим середины века, разделяет неброскую судьбу своих близнецов, общим старанием составляющих переулок имени Шверника. В столице Отчизны архитектор-идеалист посредством линейки предусмотрел всё для качественного проживания: по чердаку, облегчённой копии Павелецкого вокзала, гуляло эхо, а антресоли поддерживались вмурованными в стену вакханками. Дабы домоседы не делали под себя, был запланирован совмещённый с подоконником нужник.

Но не подвезли оцинкованных труб для системы водопровода. Да и канав, признаться, никто не копал. И, конечно, не выдали в руки оробевшим новосёлам фаянсовую сантехнику.

Рыбацкие снасти, стопки этюдов и побуревших газет. В кастрюльке на плите бурлят супы из пакетов. На второе — арбуз. Он киснет, его надо доесть.

Отец вспоминает войну.

— До танка оставалось 145 метров… 142… Рядовой Шафибуллин, отец шестерых детей (поэтому и тянулись к нему новобранцы), вооружённый пипеткой с горючей жидкостью, ползёт наперерез вражеским танкам, догадываясь, что кому-то сегодня не поздоровится.

До танка оставался 131 метр…

В моём мозгу, раздосадованном указом о вручении бриллиантового ордена, происходит подмена. Сам престарелый Вождь бороздит мелкосопочник, усеянный репьями и битым стеклом от предыдущих сражений. Не сводя с танка тяжёлого взгляда (танк обречён). Вождь носком башмака педантично помечает на песке проползённые метры…

Возьмите меня в атаку!

Не склоняя упрямого лба с героическими залысинами, отец медленно поднимает заношенную нижнюю рубаху, обнажает рубцы под соском и рваные шрамы на белом глянцевом животе.

Так же неторопливо ломает пальцами сухари и крошит их равные доли в общую миску.

Лоцман Обабков

В устье Хатанги в борт теплохода мягко тюкнулся катерок «Дарвинист Паша Реченский».

— Солнышко-батюшко порато, сквозь облака свои улыбки рассылает, — поприветствовал мореходов звероподобный лоцман, поднимаясь по штормтрапу.

Понимая отмели и приливы, он взмолился нашему капитану:

— Пять дён не емши, не пимши. Пусти, парень, в кают-кампанию. Курс по чайкам равняйте. Чайка дорогу знает, чайка не подведёт.

Подхарчившись горячим, лоцман внёс ясность в повестку дня:

— В этих краях, таинственных и суровых, богатых дичью, нельмой, чиром и муксуном, я не первый год плаваю не емши, не пимши. Вот, собственно, и всё, что я имел право вам сообщить.

Портрет

Обабки — северные грибы, растущие на болотах. Они состоят из воды и воздуха. Забыл, из каких-таких стихий варится суп «подъебур». Ну, а «шилом» называется питьевой спирт, за который лишь в Хатанге не требуют талонов и ваучеров.

День 17 августа Миклован пролежал на обслюнявленной им же подушке, в нравственных и физических муках.

Грехи наши тяжкие… «И кроткий упився аки болван, многажды бо осквернився и домочився увы…»

Кубрик напоминал окоп. Стоял коромыслом дым, на полу впечатались в грязь куски драгоценной плоти омуля и хлеба, пропитанного алкоголем. Серели расстрелянные гильзы папирос и горелые спички. По пластиковой стене от столика к потолку тянулся свежий шлейф ядовитой сажи. Вероятно, именно здесь проверялись открытым огнём боевые качества «шила».

Приходили друзья, садились в шапках на места, сообразно своему званию и достоинству. Ликуя, сдвигали бокалы. Пели срамные песни. Хлопая дверью, уходили на вахту или в соседние кубрики. Там тоже был праздник.

Старик Женя сидел, нахохлившись, возле иллюминатора. Он спал или думал сложные думы, уронив седую бороду на побуревший кулак.

Внезапно он вскинулся и, не разымая очей, нахмурил брови. Прислушался… Вырвал из папки Миклована лист рисовой беспорочной бумаги и слёту, вслепую, впечатал его в сальную физиономию пьяненького Валеры. Размазал!

— Ты хотел свой портрет? Получай!