Сны на студёном ветру

Ночь моряка

Ночь черна, как горбушка в кают-компании, а звёзды на небе, все до единой затеяли перекур. Попыхивают огоньками дорогих папирос. Соединяю источники света кратчайшими линиями, рисую ваши портреты и складываю имена.

И вдруг, осердясь, швыряю бескозырку в сотворённую мной картину. И зависает она, покачиваясь, на ручке «ковша», откуда спадёт лишь под утро, прожжённая, в кусты лебеды. И, прежде чем набреду на неё, хищные богомолы успеют сколоть со звёздочки рубиновую эмаль.

Мир без запаха. Нос сплоховал. Срывая и растирая в ладонях верхушки полыни, лишь догадываюсь о её чернильной горечи. Не волнуют меня ни ароматы стогов, преющих после дождя, ни кисловатое амбре заспанного матросского общежития.

Первый помощник лоцмана примеряет парадную форму, навинчивает значки и ныряет под колючую проволоку: приносить утоление распалённым официанткам, тоскуя по орденоносным дояркам и отрешённым библиотекаршам.

В осиротевшем свинарнике просыпаются крысы, а жирные голуби превращаются в летучих мышей. И, пока я нашариваю в лопухах припрятанную накануне бутылку спиртного, они остервенело грызутся за прогнившими балками и бьются крыльями в слуховое окно.

Жабы оставили свои норы и заковыляли по руслу высохшего ручья в поисках отбившихся от стада невыдоенных коров.

Стрекочут сверчки и цикады. Роскошным стерео их пиццикато гасится кашель плоскогрудых овчарок, забракованных на заставе.

А где-то вдали, по самой линии горизонта, одинокий комбайн стрижёт ржаные локоны моей дочери.

P.S. В третьем часу пополуночи подъедет заплутавшая кинопередвижка и, путая части, порадует личный состав «Преступником и его досье». И озверевшие мореходы будут бросаться на экран с сапёрными топорами.