Сны на студёном ветру

Милосердие

В одном из престижных районов заполярного центра проживала лягушечка. Не знать, не элита раскинула здесь свои родовые гнёзда, уж скорее наоборот: некрупный служивый люд надрывал бытом пупки, вымучивая надбавки, но зато каждый дом упирался сваями в кости злейших врагов государственного строя.

В чулане высотной гостиницы «Караван-сарай» лягушечка просыпалась довольно поздно, по московскому времени.

Послюнив глаза земноводная девочка совершала гимнастику: приседания и прыжки. А потом пила чай из батареи отопления.

В шикарных заочных мыслях отворила лягушечка холодильник «Океан» и поискала шкурки от кровяной колбасы. Она попробовала одну шкурку, надкусила другую. А затем съела остальные. Открыла банку перловой каши с говядиной и тоже покушала. И пожарила себе куриных желудков.

Поплакав в лифте, лягушечка обрадовалась солнечному дню на детской площадке. Азартно гудели токи высоких вольт, в отведённом месте травил пропан, там и сям лопались швы на мешках с невостребованными удобрениями. Терпеливо раскачивая себя на качелях, лягушечка почувствовала тяжесть несусветную в низу живота и, спрятавшись в избушке Бабы-Яги мысленно покакала.

Потом она поиграла на площади перед продовольственной лавкой.

«Если бы на асфальте валялась бумажная денежка, ха-ха, я бы нашла её и попила сладких сиропов», — загадала лягушечка, ковыряя бытовой мусор.

И верно, вскоре ей попалась монетка неизвестного достоинства.

— Сука ты, проститутка… — проклинала кого-то в подсобке пожилая красавица, изучая лягушечку изнурённым взглядом.

— Мне бы сиропов сладких, — перепугалась земноводная девочка. — А то я икаю.

Красавица властно обозначила ладонью лобковую кость, облизнула пирожное.

— Нет у меня соков по одной копейке, поймите меня правильно.

— А что можно купить на одну копейку? — захотела узнать лягушечка.

— … тебе, а не спички, русским языком говорю, — воздержалась от торговли хозяйка. — С похотливым отцом заходи, с самостоятельным кумом-сватом.

Возле журнального киоска шапкой сбивал сосульки изувеченный оккупантами пенсионер местного значения.

«Мне ваших газет задарма не надо, — беседовал он с собой. — Я, может, как банкир, на сорок рублей подписку сделал!»

— Вот тебе, деда, копеечка. Купишь себе на память спичек для взрослых, — пожалела его лягушечка.

— Наше дело солдатское, — обрадовался боец. — Скажут: «Стреляй!», значит, стреляй!

Лягушечка решила ещё поискать для него каких-либо денег у себя под ногами. Но денег, как назло, больше не попадалось. Зато отыскалась крупная карамель с фруктовой начинкой.

— Добре, ёшкин свет. Молодцом! Вот это — по-нашему! — поощрял её находки увечный воин, любитель ещё и таких карамелей.

— А вдруг её кто-нибудь утерял, как ты думаешь? — оробела лягушечка.

— Факт налицо. Просрали матушку Россию… — пал духом инвалид, переобувая протез. А лягушечка бросилась догонять случайную прохожую с чемоданом старого типа.

— Дело, гражданка, в следующем феномене… — запыхавшись, воскликнула лягушечка.

Мнимая гражданка обернулась на всякий пожарный случай, и оказалась собеседником мужского пола. Юноша был одет в мамино пальто, чтоб не продрогнуть в очереди. Он сразу узнал конфету. Он распахнул чемодан с продуктами и плавленным сырком заткнул прореху.

— Это я сестрёнке своей сощедрился, чтоб не говорили, что я ребёнком не занимаюсь, — напомнил мальчик и слабыми зубами почистил с конфеты песок. — Вернусь сейчас в апартаменты, а сестрёнка спросит: «Здравствуй, Николай, четвероногий друг. А какой привет ты мне принёс?»… В этом смысле — большое человеческое спасибо! — нагнулся Николай и обслюнил губы для воздушного поцелуя.

«Ой!» — вздрогнула лягушечка и внезапно начала произрастать в разные стороны. Вскоре она представляла из себя чистоплотную девочку Ксюшу, мастера по прыжкам в высоту и приседаниям.

— А ты, девка, не из крымских ли татар, не из бухарских ли евреев? — изумился Николай, подробно рассматривая юную женщину на предмет патологии.

— Весело мне. А татары — не люди? — рассмеялась Ксюша и ещё немного подросла в различные стороны.

— Да нет, отчего же. Я-то — интернационалист. Афганец, — соврал Николай.

Чемодан с покупками дети несли по очереди и по очереди надевали мамино пальто.

— У нас дома ещё фуфайка есть, — хвалился дорогой Николай. — Палас 2.35 на 3.30. Комбинезончик.

Возле игрушечного теремка штатные лица составляли акт порчи сигнализации при отягчающих обстоятельствах.

— Казарки летят! — вдруг закричала не своим голосом Ксюша.

Ахнули, задрав головы в небеса, обитатели города на заре, обрадовались: «Казарки летят!»

— Да где ж, где ж? — озиралась горбатая женщина, орудуя вхолостую отбойным молотком. — Слепой-то курице всё — пшено.

— Вон там, вон там… — бросились к ней на помощь Ксюша и Николай.

В немыслимой глубине разреженного воздуха, построившись клином, стая бесшабашных существ пересекала белое солнце, непроизвольно гадя на памятники культуры.

В комнате принудительных обрядов нёс бремя службы дежурный организатор успеха. Пил тёплые сливки, промокая испарину кумачовыми вымпелами. Насупясь, обогащал словарный запас «Забавным Евангелием». Думалось о хорошем, о вечном. О «командирских» часах в экспортном исполнении. Будто ныряет организатор успеха в глубоководную бухту, наблюдает во мраке за бегом фосфорных стрел, рапортует: «Безобразиев не случилось!»

— Братья и сёстры! Ховайтесь! — разорвало гармонию человеческого разума государственное радио из розетки.

В мгновение ока натянул дежурный припудренный противогаз, снял с предохранителя противотанковую гранату, позвонил куда следует.

— Докладывайте! — приподнял трубку бронзовый всадник. — Признать нецелесообразным… Огонь!

Откупорили пломбы со щеколд щеголеватые прапорщики, зацокали подковами врассыпную.

Сорвались с петель бронированные двери. Вытекли из кислых пор дряблые крокодилы, гориллы с пролежнями. Взяли разбег по ранжиру, рыгая и почёсываясь, тяжело оторвались от посадочной полосы.

— Честь имеем, оп-ля-ля! — бесновалась в полёте нечистая сила. И встретились два потока, хряснулись грудь в грудь. Искры посыпались, пух полетел. Забарабанила по крышам горячая кровь.

Античный ужас наползал на городскую окраину. Завыли разнополые дети в группе продлённого дня, кусая за голые ноги своих пьяных кормилиц. Погасли лампады на золочёных цепях, потемнели лики великомученников. Дежурный организатор успеха сдёрнул хлюпающую химзащиту. Прикурил дрожащей рукой папиросу доброго табака, взял аккорд на подружке-гитаре «Я не ревную, блям-блям…»

«Не имеют права по статье конституции», — молча негодовал судимый грузчик, понимая закон.

— Расходитесь, хлопцы, по хатам. Деликатно наслаждайтесь этикой и психологией семейной жизни, — уговаривали судимого грузчика штатские и били на поражение ногой в пах.

— Не сметь, неприятели! — ужаснулась Ксюша. — На помощь!

Увы, неоткуда было ждать избавления беспечным казаркам, покуда энтузиасты создавали на рабочих местах материальные ценности.

И тогда зашуршали в душной кулинарии тушки инкубаторской птицы. Спрыгнули на склизкий пол, затанцевали, оттаивая небритые шеи, постные цыплята. Завозились под руками фасовщиц бараньи рёбра. Выбросили прозрачный колос бездетные сухари.

— Наших бьют! — заревели экстремисты — свиные головы, тараня витринные стёкла. Высыпало во двор великое воинство, ринулось против ветра справедливой подмогой.

Треск стоял в небесах, насыщенных биологической массой, словно изрядный студень.

— Провокации толкаешь? — сатанела нечистая сила, каждым вдохом принимая внутрь себя фунты атлантической кильки крутого посола, собачьих ляжек в уксусе, чебуреков из коровьего вымени просроченной годности.

Прибавляли в весе крокодилы с гориллами, теряли охотничий интерес и лётные качества. Уходили в пике…

— От солнца заходи, ребята. От солнца! — подсказывал казаркам с земли старый воин. Увёртываясь от штатских, упал он неловко на лёд, засучил протезами. Рванул на груди тулупчик, почувствовал себя на секунду молодым гармонистом: «От солнца…» — и пустил пену на серебряные награды за личное мужество.

— Отставить грустную мелодию! — возопил Николай и, отворив чемодан, выпустил во вселенную одурманенный наркотиками суповой набор.