Сны на студёном ветру

Частная жизнь — забой!

На Севере диком на едином клине земли стоит сарай. Стены его сложены из костей исполинских тварей и их кизяка, но крыши как таковой не имеется. Внутри сарая валяются хрящи и мышцы тех же самых зверей и принесённая ураганом обложка журнала «Катера и яхты». По правую сторону вдоль берега моря на полторы версты раскинулся рудник «Светлый Путь», а по левую — до самого горизонтапростирается погост.

В предрассветном тумане, наполняющим душу благоговейной грустью, анонимный бульдозерист ковыряет впрок ямки. Поодаль прямо из горлышка допивает шнапс инкассатор Котура.

— Эй, старикан, рой могилу пошире! — приказал он могильщику, расправив плечи, затем пригрозил пустым шкаликом небесам и, прошептав: «Дешёвка!.. С тобой навеки!», высирелил себе в лоб из табельного оружия.

Звук выстрела с опозданием ударил в борт теплохода «Толя Комар», покачнув судно, отражённый, вернулся на сушу, готовый нести помиру горесную весть, но, упёршись в наземные бастионы рудоуправы, истаял.

Управление рудником «Светлый Путь», памятник зодческих наклонностей учеников Бармы и Постника, представляет собой восьмерик с четырьмя прирубами, причём каждая грань восьмерика увенчана бочкой. Над этим восьмериком возвышается второй, увенчанный пятиглавием, а каждый из прирубов покрыт двумя бочками. Прочие детали прогрессии, скрытые облачностью, неведомы никому.

Пожары отечественных кампаний причинили зданию ущерб, зато последующие реставрации изложили без купюр краткий курс истории архитектуры. В нашем случае аварийный объект сочетал в себе признаки языческого капища, и курной избы, и детинца восточных славян, и кровли романского монастыря, и чертогов византийского капитула.

В парадном вестибюле с колоннадой коринфского ордера на рустованной аркаде полыхает грациозная мозаика: по торной дороге, наезженной лошадиными обозами с навагой, состязаются в беге с посошком в руках нагие горные мастера и бригадиры.

Трапезная, галереи, канцелярии и архивы отделаны с неслыханной роскошью: широкие настенные панно пестрят изображениями мёртвой натуры, а преддверия представляют оперные пасторали.

Собственно кабинет управляющего вызывающе скромен: на гвозде у двери висят рабочие штаны из ножных шкурок волка ворсом книзу, заполненные смесью оленьего моха и волоса, которая вбирает в себя экскрименты и меняется несколько раз в день. В проёме звонницы стоит стол из чёрных досок. На столешнице лежит перьевая ручка и спичечный коробок с надписью на шести языках: «Три старых лезвия и одно новое». Здесь управляющий без задней мысли раздаёт импортный ширпотреб смехотворцам своим, иногда глухим, иногда карлам своим и лекарю любимому своему.

На паперти у ламповой сосредоточенно курят шахтёры, пищевым дымом выдавливая остатки бытовых снов, настраивая себя на краткосрочные подвиги с применением брани.

Под скамьёй питается сухарём усатый бровастый кобель Подполковник.

«Правильный пёсик, — одобрил Николай Дарданелл. — Других не держим-с».

Нравилось Коле, что собака кушает с аппетитом, слизывая с пола крошки и пшеничную пыль.

Поднялась клеть с рабочими ночной смены, с лязганьем отошла дверь. Вынесли увечных. Следом потянулись, поддерживая друг друга, контуженные.

Навстречу им, балагуря прорывалась вторая смена.

Николай почесал Подполковника за ухом:

— Записывайся в бригаду, обыватель империи зла. В обед мёд-пиво будем пить, подсвинком закусывать!

И вдруг, из милосердия, сгрёб в охапку и спрятал за пазухой.

Щёлкнул замок, и клеть обрушилась в пустоту.

Земледельцы рабского состояния княжеских сёл в эпоху Русской Правды назывались смердами, в тесном смысле. А близкая родня Николая: отец Николай Николаевич, дедушка Николай Николаевич и прадед Николай Николаевич Дарданеллы, напротив, были людьми освобождённого труда, в тесном же смысле — горнорабочими.

Если на то пошло, Николай понимал фамильный бизнес как сумму привычных движений, ценой потери богатырского здоровья вознаграждаемую государством. С равной самоотдачей свирепствовал Дарданелл на кувалде-маме и на ручном перфораторе. С той же дотошностью обезопашивал кровлю и бурил шпуры.

Принимая стихию народной жизни, её цикличность и ритм, желал Николай быть в ладу с остальными ремёслами: честь честью плотничать и столярить, заготавливать лыко, копать колодцы и выгребные ямы, класть печи, сеять горох и репу, корчевать пни, собирать сморчки и обабки, клюкву и бзднику, врачевать ячмени и заговаривать зубы, плести бредни и морды, солить максу (печень трески), холостить кабанчиков, кроликов, нутрию.

Мечтал Николай знать толк в гостьбе домами и фамилиями, слыть тамадой и хлебосолом, под винным паром придумывать прозвища танцорам и пугать детвору мрачными россказнями о Магнитной горе…

Всё это потом, в иных обстоятельствах… На данном этапе в формуле «Бери больше — кидай дальше. Пока летит — отдыхай» заключалось разумное чередование труда и отдыха при временной невозможности совместить то и другое.

Между тем, на четвёртом участке приключилось чёрт знает что: тягач расцепился с гружёнными вагонетками, а те в простоте душевной понеслись под уклон. Познав восторг запредельных скоростей, вагонетки не вписались в поворот со всеми вытекающими последствиями. Упомянутый же тягач, не ощутив потери, совершал бодрую ходку к рудоспуску.

Прибыл поднятый по утечке информации инженер Прокопий Тусида. Шедший впереди слуга нёс фонарь. Оба были одеты во всё чёрное.

— Жертв нет! — обрадованно сообщили ему горняки.

Учёный схоласт поздоровался с каждым за руку, но, осмотрев место происшествия, остолбенел.

— Вы меня конфузите, хлопцы. Мы так не договаривались.

— В глубине души каждый из нас человек порядочный. Но без орденов и похвальных грамот выглядим как безусловные проходимцы, — для отвода глаз винился звеньевой Канюков Степан, из семьи военнослужащего.

Подобно корневищу тысячелетнего дерева, в непроглядной темноте ветвились панельные штреки, заезды, вентиляционные выработки и сбойки породы. Косыми жилами пересекались целики, поддерживающие кровлю. По жилам, запечатанное в кварц и кальцит, таилось малое достояние республики: баритовые розы и зёрна борнита, зернистые агрегаты халькозина и блёклой руды, и щётки азурита, и волосоподобный куприт, натёчные массы галенита, кристаллы халькопирита со штриховкой на гранях, малахитовые почки и корочки и упоминаемые в летописях «косички».

Разлагая анкерные болты, сочилась по стенам влага. Из ширинок, выемок для резных украшений, щерились химеры.

Угрожающе покурив, инженер Тусида уехал без предупреждения, чтобы избежать тяжести расставания.

— Ездиют тут кокаиновые бароны… В поганых же варварских странах бысть печаль и уныние и страх мног, — огрызнулся Коля, оглядываясь.

Хочешь, не хочешь, надлежало штурмом грызть прессованный лом на доли. А мелкий хлам потом как-нибудь сам рассосётся.

Николай высадил пригревшегося Подполковника на трубопровод и потюкал электродом по ржавому рештаку.

— Дуй, Викторишвили, на полусогнутых к трансформатору, а когда помашу лампадой, врубай фазу, — окликнул Коля стажёра Лаптандера Виктора, сына шамана.

Не приказ, но личную просьбу исполнил стажёр.

Короткая вспышка озарила панель, и шмякнулось оземь грузное тело.

Скорбя, расступились шахтёры перед запыхавшимся Лаптандером: поперёк рельсов, головой под колёсами, лежал Николай Дарданелл, картинно вывернув ступни.

— Что ж ты натворил, Виктореску? Только этого нам ещё не хватало… Судить тебя надо. Офицерским судом революционной чести прапорщиков! — в сердцах воскликнул звеньевой.

— Николай-калкалай фонарик махал — я фазу врубал. Он так говорил, — глотал слёзы Виктор.

Помолчали, потупясь, непроизвольно нюхая тело.

— Не бери в сердце, Викторман, — шевельнулся Николай. — Привыкай к нашему однообразному юмору.

— Я… этот тёмный проклятый яма… больше один секунд не работал… — прохрипел Виктор и, нахохлившись растворился в дальнем углу.

Битва с железным змеем подвигалась с переменным успехом. А время шло, сагаты тикали. Кобель Подполковник, стряхивая сытую дрёму, потянулся и зевнул. Поискал глазами Николая, напоминая: «Так что у нас там насчёт животных жиров?» Выкусил насекомое и мягко спрыгнул в застойную жижу.

Почему всё-таки лужа оказалась под напряжением? Кто недоглядел? Другими словами, произошло явление, которое и теперь ещё объяснить совершенно нельзя.

Сотрясаемый амперами Подполковник взвыл, передавая звуком оттенки боли вплоть до агонии.

В тот же миг подоспевший Николай носком сапога хладнокровно вышиб пса на сухое место, но обезумевшее животное понеслось прочь, заменив пассажи виртуозного глиссандо в терциях, секстах и октавах на истеричное тремоло.

… Ступал отверженный Виктор Лаптандер по Лопскому берегу, гораздо низкому и песчаному по осыхающим камням. Внимал раассудку своему и отпускал обиды хулителям своим. Подобно звукам лиры Пифагора восходили и нисходили созвездия. С шипением полоскалось в Гандвике закатное солнце.

Нёс Виктор венок из розовых водорослей, вдыхая йодистый аромат, напевая вполголоса: «На горах я сею сосны, на холмах я сею ели, сею я по рвам берёзы. Высоко растут деревья…»

Видел Виктор в убылой воде неизречённое множество рыб. Возжелав рыб тех, извлекал мережу. Но не было рыбы в ней, а был состарившийся человек, поражённый болезнью. Был весь гноен он, червями кипя и смрад велий из себя изпущаши. Лежал и глаголел старец:

— Не ешь из корыта, любезный сын мой, не носи тулупа. Повинуйся без лукавства жене своей, не зови ****ью. Умоли её о неправдах своих, милостива бо есть и помилует тя…

В сумерках брёл Виктор к очагу своему, не имея ножа.

Буксовали у освещённых окон экипажи под лаком и никелем. Дивился им Виктор и трогал их.

Толклись по прихожей членораздельно от дам братья-шаманы. В карауле безмолствовали, упреждая:

— Тс-с!

Висели одежды добрые: кухлянка, достигающая колен; наружные борцовские штаны из камуса с кистями из ремешков; футляр для пениса и торбаса с короткими голенищами; перчатки из камуса же с тремя пальцами и боа из росомахи и малахай.

Сияли в зале подносы на деревянных столбах. На первом — денги златые червоные и серебряные пруты. На втором — наряды конские дорогие, сосуды древних веков: янтарные, корольковые и из костей слонов. На третьем — ириски из нефти, галеты, фундук и изюм под глазурью для гостьбы толстотрапезной.

Сказали шаманы в роли душеприказчиков:

— Поев вола и барана и голубя, возлёг почётный гость наш с женою твоей. Мыла ноги султану жена твоя и покорно воду пила. И оба не побрезговали винцом.

Слушал муж за пологом борьбу туловищ в огневой ласке: и хруст аорт при выматывающей душу болтанке, и всхлипы в вакууме, и шикшиканье, и бормотание имён при несовпадении размеров.

Пользуясь случаем, крался он в войлочных шлёпанцах к третьему блюду, длань запуская в конфеты, персты же зело растопырив. Ахнули гости. За пологом вой вдруг раздался, в руку Лаптандера впились калёные стрелы…

— Чего? Я — детям… — удивился Лаптандер и отворил глаза от постыдного сна.

И высветила лампа оскаленное чудовище, мчащееся по штреку во весь опор. Горели накачанные дурной кровью глаза, и дыбом стояла шерсть, облитая грязью. Истошно выл зверь и дышал смрадом, вываливши язык.

Неведомая сила подбросила Виктора с насиженного места, и припустился он наутёк на отёкших ногах, не разбирая пути.

На Севере диком под пеленой снега, изрытого застругами, непоколебимо стоит сарай. Неподалёку, у выкопанной впрок ямки, чешет затылок анонимный бульдозерист.

На паперти у ламповой ни души. Лишь седой бровастый Полковник лёгкой трусцой описывает круги, ступая след в след.

Небо пасмурное. Без остановки порошит снег.

… Витю Лаптандера случайно найдут через восемнадцать лет в одной из сбоек давно отработанного горизонта. Опознают истлевшее тело по документам в бумажнике. В нём же обнаружат малую толику не имеющих хождения ассигнаций да серое фото усталой женщины с двумя улыбающимися детьми.

Ветераны рудника «Светлый Путь», поскрипев суставами, вспомнят, что да, действительно, ехали казаки, сорок тысяч лошадей, а сними витязь Виктор-баши. Стоял за права рабочих, за высокую себестоимость добычи руды. Побатрачив в забое без году неделя, обернулся то ли сизым соколом, то ли белым лебедем.

С другой стороны, опосля привечала какого-то сына шамана пьяная вдрызг доцент, кандидат наук. Якобы домогался её тела охальник и требовал обслужить, обсазанить по высшему чину, но в долг, суля и материи шёлковые, и сукно, и юфть, и сыромять на оленью упряжь. Оттого и решили в посёлке, что загусарил Виктор-заде и малодушно скрывается от алиментов без достаточных оснований за драконовыми зубами недоступных гор Баррынга.

Такова уж особенность частной жизни, что никто-никто на этой грешной земле, увы, не знает своего часа.