Баренцево море штормило. Чайки неистовствовали.
Вынужденный досуг, бортовая качка.
К буфетчице Наде постучался практикант матроса Петрик. Поскрипел на раскладном стульчике. Неожиданно спросил:
— А других тёток на судне нема?
Николай Пугачёв низвергал планктон и зелёные водоросли прямо со своего второго яруса.
— Ты, Миклован, пьёшь, как член Союза художников, а травишь, как морская собака, — восхищался сосед Женя, собирая казённым полотенцем тёплое содержимое утробы.
— Прости, старина. Зря вы меня, поганца, взяли с собой, — винился Николай, проваливаясь в пучину.
Просыпался он от острой жалости к женщинам. Лежал без сна, вслушиваясь в правильный шум динамо-машины. Вздрагивал, когда вода со льдом била в иллюминатор.
За тридяветь земель остались работа, подвал, покусанные тараканами книги. Изо дня в день, из года в год там растрачивались благородные устремления души и самые плодоносные участки мозга. Стоило ли уродоваться?
… Она раздевается в чуланчике, ещё более тесном от кульков с дроблённым рисом и вермишелью. Николай замер под стёганым одеялом, пережившим блокаду.
Он проспал день, вечер и вместе с ночью пришла она, девочка из его детства, и принесла немного поесть и выпить.
Поскрипывают половицы, травленные на один раз олифой.
И вот она рядом, в сорочке из тонкого белого полотна, чуть тронутого геометрическим орнаментом. И постельное бельё тоже бело и прохладно, и цветы жасмина белоснежно белы. Нежнае вогнутые лепестки…
— Хенде хох! — расхохотался Николай. — Не понимаю, к чему ты клонишь. Знай, что моя семья — экипаж. И не таких персидских княжён я пачками выбрасывал за борт у острова Большевик…
Николай Пугачёв поднялся на главную палубу, приоткрыл дверь салона. В полумраке северной ночи мерцал телевизор, работая то в цветном, то в чёрно-белом режиме. На экране обрюзгшие комсомольцы справедливо распределяли оброк.
— Оберштурмбанфюрер — это старший лейтенант. А вот чему соответствует штурмбанфюрер, не знаю, не буду врать, — загадал загадку сфинкса электромеханик Виталий, он же председатель товарищеского суда.