Сны на студёном ветру - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Владимир Кириллович Герцен (Полный назад!) #18

Полный назад!

Вот, собственно, и всё, как говаривал незабвенный лоцман Обабков.

В разгар сентября порт Тикси был изукрашен флагами расцвечивания. Чтобы восполнить кровь, выпитую за лето комарами, комендант гарнизона потрогал тяжёлое отцовское копьё и разрешил ловить гольца и собирать кайровые яйца.

В общей суматохе «Толя Комар» загрузился семенем элитных парнокопытных по самую ватерлинию.

— Такая работа, — улыбнулся на прощание третий помощник капитана.

Вскоре теплоход снялся с якоря и малым ходом подался к неизведанным арктическим землям.

Моросил дождь. Обедник, плавный восточный ветерок, ласкал куртинки лишайника на склоне пологой сопки. Чадил костерок. Белели оленьи кости. Отяжелевший евражка, радуясь последнему снегу, гонялся за собственным хвостом.

Вздремнувши после обеда, мы с Аликом почувствовали себя бодро. Шпыняли ездовых лаек, хореем пороли грузчиков, распределявших по нартам архив, коллекции и трофеи. А вскоре, благословясь, тронулись в обратный путь.

Каждые нарты, кроме собак, тянули четыре матроса.

В пути следования не встречалось никакой такой особенности. Газовая гангрена переносилась с мужеством и стойкостью духа, а малые народности ласкою и приветом призывались к подданству.

Между тем погода портилась с каждым часом.

— Тово-этово, баре. Живём мы у вас в милости, но всегда на посылках, без покою. Награждения ж не имеем, — падали духом денщики.

Всё длиннее становились ночи, а собак и матросов оставалось всё меньше. А потом не стало и их.

На приметном мысу был сочинён маяк из камня плитного вышиной в полторы сажени, а невдалеке с лёгким сердцем брошен обоз. Взвалив на спину бесчувственное тело Алика, я доверился инстинкту перелётных птиц и своей родовой памяти. На каждом привале вливал в пасть окоченевшего спутника глоток верного «шила», и Алик вновь принимался икать.

Грех жаловаться, встречены мы были с большим торжеством. В общественном транспорте среди бела дня безымянная женщина полюбила меня рьяно, напористо, с хорканьем, не выпуская из рук хозяйственных сумок.

— Я не колонист. Я не обязан сдавать сало морского зверя губернскому чиновнику, — бесновался Алик под наркозом. Лукаво заблестели глаза бойцов здравоохранения, когда из вскрытой брюшной полости путешественника на операционный стол брызнули комплект значков городов-героев и тушки ратмановских петушков.

Дрейф — XXXV

Как ни юли, хлюзда на правду выйдет: отбомбилась прямой наводкой стратегическая авиация майских гроз, посекли базарную площадь осколки величиной с боб, и в местечке N относительно навсегда воцарилось лето.

Выходить на добрые люди в пимах сделалось совершенно затруднительно. Солёные крупной солью ступни Фёдора Кормилкина-Ядне вспотели естественным образом, что, строго говоря, стало препятствовать легальному бизнесу в мелкотравчатом значении этого сочетания слов.

В родных пенатах Федя обретался нагишом, а уж босиком-то во всяком случае. Тяжёлой размеренной поступью вышедшего в тираж донора бобровой струи шастал он по замкнутому пространству своего ателье, поддерживая порядок, раз и навсегда установленный с тёмной целью: верноподданнически вылизывал паркет, пылесосил пресную суть инкунабул с академическим клеймом, морил моль на неказистом генеалогическом древе в стандартных рамках (землемеры, слуги Отечества по материнской линии, были запечатлены в полный рост на фоне пальмы и все до единого обуты в качественно просушенные пимы с калошами, а урод семьи — комиссар в пыльном шлеме — мало того, позировал с запасными пимами, по-походному перекинутыми через плечо).

Уж не эту ли самую обувь эксплуатировал Фёдор при хождениях в народ с ярковыраженным коммерческим содержанием?

Федя располагал бивак под сенью гуттаперчивого киоска, распространяющего обнадёживающие слухи да календарики особого рода, и с лотка пропагандировал ломкие картонные спички и сигареты пятого класса «Б» без фильтра. Примерно тем же ассортиментом прославилась добрая треть списочного состава местечка N, бывшей ударной стройки: в сомкнутом ряду млели подслеповатые родители корабелов, за ними — от горшка пол-вершка грядущие корабелы, побывавшие в употреблении пролетарии коммунальных служб, вставший на путь исправления экспартактив да учителя родной речи, потерявшие нравственные ориентиры. Пятнистый румянец выдавал бушующее в них вожделение разницы между оптовой и розничной ценами на приоритеты повседневного спроса.

Как-то повелось в нашем заповедном краю, что при симметричном по качеству и номиналу продукте, акт купли-продажи совершается в воспитательном восторге по национальному признаку: хохол предпочитает отовариваться у хохла, а цыган — у цыгана же. В этом смысле у Феди не было претензий к собственному облику: преклонные лета да самоотверженный труд обкатали горемыку до уровня элементарных частиц. После коротких сомнений признавали Федю за своего и командировочные негроиды, и пленные шведы, и черемисы горные, и чуваши.

Путал все карты с минуты на минуту крепчавший специфический запах. Первыми отколыхнулись недотроги, знающие толк в чувственных удовольствиях. следом — умницы, а потом мастеровые и прочие. Лишь кольский мещанин Максим Герасимов, ленясь, сибаритствуя, но терпя неимоверные лишения, отбывал рядом с Фёдором часы пик.

Хуже того, отворотила нос постоянная клиентура, а закадычный курильщик Игорёк-Полтора Ивана с досады вообще перестал пускать из ноздрей смог под наблюдением экстрасенса.

Шутки шутками, а оставалось одно: ложиться и угасать в прцессе эволюции, как свеча на ветру.

Ни шатко, ни валко запрягал своего мерина мысли Кормилкин-Ядне, да оборотисто ездил. А чего и думать-то было, когда в киоск завезли соломенные сандалеты римских патрициев, преследовавших христиан?

На скорую руку загрунтовал Федя археологические пимы на фамильных портретах, а сверху с похвальным сходством воспроизвёл упомянутые сандалии. После чего, хрустя банкнотами с опрохвостившейся символикой, аллюром «три креста» прискакал к казённому дому.

На двери киоска висел раскуроченный замок с секретными комбинациями Случившийся Матвей Герасимович почесал спину о плевательницу и единым духом поведал вести: киоскёр Вика вместо того чтобы экономить по мелочам копя деньги к старости сошлась во временное пользование с цветным парнем Игорёк-Полтора Ивана бросив курить добром не кончил стал попивать и не раз бывало что в гневе наносил себе увечья в трезвом же виде был к себе добр учтив ласков экстрасенс Жгутиков послал ячмени по фотографии в адрес известной персоны переполошив воинов репрессивного аппарата которые выстроившись в каре ожидают распоряжений своих начальников а сандалеты чуть не забыл расхватали на корм скоту так называемые лопари с близлежащего становища…

Фёдор Кормилкин-Ядне вздрогнул, снял уютную шапочку и перекрестился…

По сухим косогорам и межам, по песчаным и каменистым остаткам проезжих дорог стлался дым. Потрескивал декоративный кустарник, пылали скопления невесомых тополиных семян, а меж очагами огня пробивалась в Мангазею противоречивыми курсами уцелевшая братва: домовые сверчки, скарабеи, солдатики, мучной хрущак, медляк широкогрудый, ветчинный кожеед, ребристый рагий, красная лептура, и длинноусый серый дровосек, пахучий древоточец, уховёртка, свиная вошь и ласточковый клоп…

Воротясь домой, Фёдор чрезвычайно опасной бритвой обкарнал портреты пращуров на три четверти, а затем, не пикнув, то же самое сотворил с собой. И хватит об этом!!!