Сны на студёном ветру

Клумба

В прошлом году на уборке зернобобовых культур служил в нашем батальоне морских автомобилистов ремонтником Сергей Сударьков.

Парень как парень. Усы — две диванные пружины. Нос с бородавками. Из ушей студень можно варить. Да только было в нём нечто, любезное экипажу. Под покровом ночи ополовиним, бывало, командировочную казну, Серёга тотчас «цыганочку» организует. И как пройдётся этаким бесом, так только замполит, ревнуя, его чечётку утихомиривал. А однажды за хозяйственный взвод анализы сдал. С огоньком!

С другой стороны, чисто моральными качествами представлял из себя полное и окончательное ничтожество. Начнёт командарм допытываться, с какой стати об его полотенце грязную шею кощунственно вытирают.

— Кто мыло зря переводит, того сорока утащит, — малодушничает Сергей.

Сам же сомлеет на посту, проворонит запасные части. А в трибунале:

— Я-то службу бдительно нёс, с потерями оберегая родную сторонку от супостата.

Ну и так далее.

А в остальном, повторяю, был золотым человеком.

И жил ещё в нашей палатке ёжик. По фамилии Чувашов. Большая умница, блестящий специалист, толкователь языков романской группы. Хенде хох, понимаете ли, цурюк, шнеллер… Как последний сукин сын брезговал, конечно, простыми матросами. Таил печаль, что его, дескать, в Красной книге не пропечатали.

И вот однажды ко Дню урожая, надумал боцман гарнизон облагородить.

«Так, мол, и так, — кумекает. — Приедут с песнями заслуженные капитаны из Главсевморпути, а мы, личный состав, отбились от рук. Давайте хоть газоны с пурпурными маками разобьём, а дорожки своими противными харями утрамбуем».

Сказано — сделано.

Славно пропотели ребята. Особенно Сергунок отличился. Ему самую гнилую клумбу доверили, в форме дворника от ветрового стекла. Спорится у него работа: шапка то и дело спадает, из носу капает, совковая лопата ревёт и стонет.

Но и клумба получилась, надо сказать…

— Вы способный, Серёжа. Вам надо учиться, — поздравляли его сослуживцы.

— План — любой ценой, — соглашался боец.

Над полевой кухней зависло поиздержавшееся Ярило. Косым лучом разогрело дежурное блюдо да и перекатилось в рабочий день. У штабного барака проверяющий Распутин пристрелил без суда и следствия дневального Турсун-заде. Высыпали к газонам опухшие служивые с брандспойтами наперевес. Так и есть, как сердце чувствовало… Отсутствует объект поливания. Вместо семян аптеколюбивых злаков торчат из возделанной почвы окуркы с характерным прикусом, а сапожками кадетского размера вытоптана спираль.

Пригласили понятых. Подымаем Чувашова.

— Сдавайся, падла. Пиши объяснительную. Только ты, сталинист и эстет, «Герцеговину Флор» с травкой покуриваешь.

— А ведь ёжики, милостивые государи, не курят, — открещивается переводчик. — Они скорее закладывают насвай.

Потрясло таким цинизмом Серёгу до глубины души. Забился под аккумуляторную будку и до завтрака не вставал.

И с тех пор больше ни от чего не отказывается.

— Да, это я, Петруха, твоим салом из посылки аппетит удовлетворял.

— Да, это я, товарищ шкипер, в ваших кроссовках на рыбалке в буерак провалился.

Словом, подменили хлопчика. А тут вскорости порочный Чувашов от нечего делать перековался. На одном бульдозере в отпуск прогрохотали. Молодцы!