Сны на студёном ветру

Морской протест

У высших приматов почти не бывает постыдных тайн.

Николаю Пугачёву тоже нечего было скрывать до самого последнего времени.

Большую часть пути Коля просидел в шлюпке с рюкзаком за спиной, ожидая команды «Оставить судно!». Порой поднимался на капитанский мостик, чтобы поискать Землю Санникова или дать рулевому дельный совет.

После Хатанги мореходы переживали синдром постпохмельного бодрячества: похохатывая, подкрашивали киноварью пожарный инвентарь.

Николай самозабвенно снимал копию с заявления о морском протесте:

Постучали по железу.

— Да-да, — пробормотал Николай.

Стук продолжался, усиливался. Послышался сиплый бессвязный шепоток.

— Валентин… Валя, пусти… Ты не один, ты с женщиной?

Коля отворил кубрик. На пороге сконфуженно улыбался и прятал мокрые глаза пожилой невысокий простолюдин в ермолке, аргабасовой поддёвке и фетровых валенках.

— Тут нет никаких Валентинов, милостивый государь. Вы пьяны. Как Вы сюда попали?

Николай не успел захлопнуть дверь, как в неё забарабанили снова.

— Да Вы отдаёте себе отчёт, чьё именно терпение Вы испытываете? Со мной, поймите меня правильно, считается капитан, — отчеканил Николай, считая вопрос исчерпанным.

Четверть часа спустя непрошеный гость высадил дверь.

— Погорельцы мы… А ты, матушка, девка али баба? — захрипел он и укоризненно покачал пегими бакенбардами. — Пошто ж тогда не носишь платок?

Мир, такими трудами приведённый в образцовый порядок, рухнул.

Оскорблённый Николай Пугачёв барсом бросился на незнакомца, повалил, в считанные секунды крест-накрест перевязал подштанниками Жени Силкина и, задыхаясь от гнева, поволок на палубу юта.

— Не лапай, аки мизгирь. Не трожь гузно, килу, — отбрыкивался погорелец.

Николай прокантовал тело мимо мусорных бачков и превалил за борт.

Вспышка постпохмельного бодрячества на корабле медленно сходила на нет и замещалась мрачноватой подозрительностью. Отёкшие мореманы сбивались в группы по интересам и сварливо сводили счёты: кто чью поллитровку давеча опустошил и куда потом девалась вторая. С пеной у рта носился по кубрикам Старик Женя и в поисках собственных подштанников сдёргивал брюки с ошеломлённых друзей.

Коля перепрятался с юта на бак и до самой потух-зари студил голову встречным ветром.

Моросил дождь. Вода потемнела, отражая облака то средневековым серебром, то бронзой бронзового же века.

Поступило штормовое предупреждение.

Вопреки непреодолимым силам природы, «Толя Комар» прыгал с волны на волну, словно по ступеням исполинской пирамиды, в вершине которой был сам Северный Полюс.

Произвол судьбы

Дельта Лены напоминает лёгкое курильщика при общем сепсисе. Ни проплыть, ни проехать по некогда величественной Улахан-юрях, запруженной измочаленным топляком.

Экипаж «Комара» облегчённо вздохнул, выбравшись по Трофимовой протоке в акваторию моря Лаптевых. Сами собой учинились спортивные состязания (и прыжки через ремень, и борьба на моржовой шкуре, скользкой от жира), а также безрассудные фейерверки и увеселения, связанные, однако, с религиозными культами.

Впрочем, недолго музыка играла, недолго шиковал танцор… Прямо по курсу надвигалось иссиня-чёрное облако. Блистая молниями, облако выбросило воронку, которая быстро достигла воды; при этом вода в виде конуса устремилась ей навстречу. Барометр резко упал. В иллюминаторы нижней палубы полетели охапки горько-солёной пены.

— Я так и знал. Уж лучше бы сидели в топляках и не рыпались, — ворчал пассажир Алик, с содроганием припоминая названия штормов: бербер, блиццард, зовер, зондо, левеш, мистраль, самум, сирокко, хамсин, хамартан, шамаль…

— Перед лицом действия непреодолимых сил природы причаливаем к Герасиму, — скрепя сердце, объявил капитан.

Залив оказался глубок и чист от опасностей. Грунт на рейде ил.

Встречать теплоход подрядились трое заспанных метеорологов. Они забрели в ледяную воду по грудь, размахивая винчестерами и двойными шапками из меха собаки. Поймав на лету канистру с денатуратом, полярники поспешили к берегу, разрешив: «Что хотите — разгружайте, что хотите — загружайте». Встав на четвереньки, они просочились в обсерваторию и улеглись в сапогах на невест, служивших постелями.

Николай Пугачёв почистил перстень-печатку и опустился по парадному трапу, чтобы размять ноги и пополнить свои впечатления о суровом, но прекрасном Севере.

Стояла великолепная погода. Ветер едва дул. Годы валились с плеч и разбегались в досаде, топча друг друга.

«На этих берегах лежит печать вековой борьбы со свирепыми ураганами, предсказанными заблаговременно, и ледниками, и айсбергами, — благодушествовал Николай. — Но за мрачной внешней маской должен таиться более приветливый облик: пусть в нереальном сумеречном свете цветут неяркие, лишённые аромата маки и лютики, и каменоломки, пусть щебечут кайры, порхают мухи, ползают пауки-каськасьножки, шустрят голубые песцы и пасутся морские зайцы…»

Поверхность острова Герасим покрывали бочки с маринованным семенем элитных парнокопытных. Замшелые бочонки стояли один к одному, словно солдаты перед торжественным маршем. Казацкими пиками упирались в тучи связки алюминиевого уголка.

Потрясённый Николай Пугачёв прикурил от спички, не гаснущей на сквозняке. Тотчас его окружили полуодетые дети, выпрашивая окурок. Их лица были облеплены чешуёй и обожжены полярным солнцем. Чей-то ребёночек, зайдя со спины, расстегнул мореходу задний карман брюк. Николай поймал на приём самбо хлипкую его руку и поискал глазами камеру предварительного заключения.

— Ленина значок. Ленина значок отдавай, — рыдая, на ломаном русском языке объяснил мальчуган цель своего поступка.