Сны на студёном ветру

Сыру-нэ-батура

Прошлое лето стояло вёдро, и пригорело всякое жито. А на осень мороз побил всю ярь и всё обилье, и борть. И был голод чрез зиму. Ни мелкоплодных конских бобов, ни чечевицы. Рожь — осминка на полугривне.

И ели хлеб сухой, и того через день, в меру воду вкушая.

И сёла наша лядиною попростоша.

Почитая и реки, и нимф, и всякие другие божества, поклоняясь упырям и берегиням, принеся жертвы всем и при помощи этих жертв произведя гадания, я направил стопы к Златокипящей Мангазее, что на реке Таз, чтобы в диком краю оставить кумиры: Перуна древяна, а главу его серебряну, а ус злат; и Хорса-Даждбога, и Стрибога, и Симаргла, и Мокошь.

На Яковлев день задержало меня ненастье в яранге вдовы Сыру-нэ. Красавицей хозяйку не назовёшь. Косы с проседью, груди по пояс. Глазища раскосые печальные. А по шее от уха до уха бледно-розовый шрам.

Бедна была вдова в самой высшей степени. В Гурий нечего положить.

Облегчил её участь, насколько позволил досуг. Из прелых шкур раскроил новую крышу, календарь с выражением почитал.

Дело к ночи. Поужинали неубедительно. Хлобыстнули кипяточку с сыроежками, поклевали ягодок кислых, погрызли мездру и корешки сибирской лиственницы.

Вышел я на мороз употребить табаку.

— Ты поел, что Бог послал, а закусил, чем чёрт посрал, — упрекает вдогонку хозяюшка. Заботится, значит.

Разделась она до самого основания, до корольков-бус, и улеглась навзничь под меховой камлейкой. Ну, а я лицемерно сплю стоя, опершись о полог.

«Невелик грех, — допускаю, — участвовать телом в межвидовой гибридизации и селекции. Уж не продолжить ли род в предполагаемых обстоятельствах? Однако удастся ли различить шокирующие оттенки трения юридически грамотно? Жить в яранге без лодки, без охотничьих припасов — значит быть у смерти в зубах. Обратной дороги, вестимо, нет. Ну, а в Мангазею и вовсе ходят поштучно».

Поднялось солнце из-за гор. Пурга утихла. Снег сверкает, мирно струится дым.

Как в бреду, отметил я у вдовы командировку и натощак продолжил путь.

Плетусь наугад, будто заведённая пружина подталкивает. От Петрова до Покрова, от стойбища к лежбищу. Сквозь невзгоды, вопреки маловерам и недоброжелателям.

Доволочился, наконец, к постели реки.

Кипит на том берегу работа. Дробят старатели кварциты, моют песок. Набивают рюкзаки самородным золотом.

— Больше пуда не молоть! — покрикивает объездчик. Злобный детина, упитанный, в нарты запрягать можно.

Примечаю во мху у тропы армейские фотографии. Мои же собственные: возле параши, у Знамени части… Лицо спокойное, чистое. Но выколоты у солдата глаза и зачёркнуты густыми чернилами половые органы.

Понюхал приметный след, и волосы встали дыбом. Чую, братцы, попался в страну людоедов Сигэ и дьявола Барусси.

Опознали меня нечестивцы, возликовали. Азбукой глухонемых прославляют. Коньяки откупоривают. Режут собак, надувают резиновых женщин.

Такая пошла потеха, такой ералаш!

Ватными перстами осенил грудь крестом. И стала земля пуста и безвидна.

Вспомнилась отчего-то вдова Сыру-нэ, худые её колготки, квёлая крыша.

«Дали нагому холст, так ещё толст. Позор-то какой! Впрочем, поздно». — подумал я напоследок и, бросившись с кручи, доверился стремительному течению реки.