Сны на студёном ветру

Битва голодных коней с говорящими попугаями

Коварно выстроившись полукольцом, белухи загоняли в Диксонскую гавань косяк кроткой сайки. Манёвр исполнялся играючи, с напускным артистизмом, в основе которого всегда не корысть, но профессиональное мужество.

Обречённая сайка, выталкивая сгустки крови из расшепёренных жабр, кипела в бухте, будто в исполинском неводе. Невесть откуда взявшиеся тюлени подрывали поголовье изнутри, а сверху пикировали алчные альбатросы, на лету перемалывая живое серебро в бессловесное гуано.

— Тундру или океан на замок не закроешь. Из амбаров и то воруют, — утешались ошеломлённые пассажиры.

Город Диксон покоится на завалах брёвен, костей и привозного галечника, чтобы уберечься от гибельного соседства вечной мерзлоты. Прямо посреди мостовой попадаются сердолики, осколки окаменевшего пламени цветом слезы ребёночка.

Обязавшись противных указам поступков и грубианства, и блудного насильства не оказывать, Рудик связал себя по рукам и ногам. По гибким дощатым тротуарам он опетлял посёлок за полчаса, мозоля глаза угрюмым псам и женщинам иконописной стати. Посетил универмаг. Покорил господствующую высотку и поклонился большим обычаем обелиску защитникам.

Хлюпали мхи. Порхали крапчатые птахи. В лощине позвякивали колокольчиками скрытые в тумане коровы.

В столовой Рудик заказал добрую порцию крестьянских щей. До прихода вечернего катера щи исправно служили розой ветров. Подует от окна «сиверко» — первое блюдо приобретает качества паковых льдов, выигрывая при этом в объёме. Вынырнет из облака умытое солнце — охотно возвращаются щи в исходное состояние.

Ещё на причале моторист Николай-второй различил в морозном воздухе ионы хмеля и перебродившего ячменя. Ворвавшись в столовую, он подмигнул буфетчице и грохнул на прилавок задаток — фамильный хронометр с откидным никелированным штопором.

Николай любил ставить локти на скатерть. Когда пустые бокалы заполоняли столешницу, он пересаживался от греха подальше.

Так он познакомился с Рудиком, мотористом атомохода «Ядрёный».

— Нашего «Толю Комара» в Арктике все таксисты приветствуют, — с ходу прихвастнул Николай. — И парни у нас исключительные. Старший механик — единственный порядочный человек в экспедиции. Электромеханик Виталий — тем более. Плохих парней на «Толике» нету.

— Я в Арктике не первый день, — обиделся Рудик. — По-твоему, на «Ядрёном» собрались негодные хлопцы? Сволочь там собралась?.. Мерси. Вот тронемся завтра в караване — заодно и проверимся на педикулёз. Ну-ка, сверим часы…

— Причём здесь часы? — взревел Николай-второй, дико озираясь. — Давай не будем мерить, чей хер длиннее. Припомни-ка Генри Дэвида Торо: «Если у кого-то лошадка делает милю в минуту, это ещё не значит, что он везёт самые важные вести».

— Крепко сомневаюсь, что ваш «Ядрёный» отродясь подвёз на мельницу единый бушель зерна.

Пролив Вилькицкого встретил караван ноздреватыми льдами.

Героическим эпосом дохнуло на путников, седой стариной…

Гнали волны искрящуюся шугу, словно перелистывали засаленную летопись. Лакали меж лап пузырящуюся влагу великаны стужи, и всплывали из тьмы над бездною покинутые города. Переселялись народы. Радели о ясаке феодалы с пёсьими головами, киноцефалы с Биармии. Враждовали Нунакская и Мумракская общины. Потрясали копьями для моржовой охоты воинственные таниты.

Пронеслась вдоль борта тачанка удалого батьки Хунлелю, сына Арепу.

На глазах разлагался родовой строй.

Кислотные ли дожди, ветровая эрозия или жаркое дыхание полярной фауны вытачивают из вечного материала причудливые эти фигуры?

Женя Силкин раскурил две беломорины, Елецкой и Гродненской фабрик. Затянулся по очереди каждой.

— Ты, старичок, единственный порядочный человек на флоте, — поприветствовал его Николай-второй. — Я Рудику-то так и сказал, поставил его в известность.

Подумав, Женя оставил себе елецкую папироску и кивнул вслед удаляющемуся атомоходу:

— По военному закону эскимосов нельзя губить убегающего соперника. Разрешается лишь подрезать ему сухожилия на пятках и подпалить мочки ушей.

Атомоход «Ядрёный» вспарывал льды, как опытный портной вспарывает штуку белого шевиота. Рапаки, припай и стамухи разделяли общую участь. В переписываемом набело учебнике истории вычерчивался идеальный генеральный зигзаг.

— Надо же что-то делать… Надо куда-то плыть, — спохватился Николай-второй. — Впрочем, в дождь крышу не кроют, а в вёдро она сама не течёт. В Арктике главное — не проливать чай и не плевать на оленей через дымоход.

А пристойного хода, в конце-то концов, можно добиться энергией сокращения членов и внутренних органов.