Сны на студёном ветру

Сверим часы!

— Сверим часы, Миклован. Повязка на тумбочке, — практикант матроса Гендик сдёрнул с меня казённое одеяло и, страдая от удушья, рухнул в узкий разбег от дивана к умывальнику.

Живительный витамин сна. Так храпеть в нашем Отечестве способен почти любой, а за рубежом — лишь крупные праведники.

— Отложите инструменты! — всхлипывает в забытьи электромеханик Виталий. — Да как Вы смеете?

Борясь с кессонной болезнью, поднимаюсь на мостик.

Зябко. Ни звёзд, ни луны. Сырые, низкие тучи. Луч прожектора, расплющиваясь о рубку, соплёй растекается в бездну. Пожарный щит облеплен рыбьими потрохами. В сундучок вахтенного, закрываемый на четыре ключа, успела нагадить чайка.

Таковы суровые будни флота.

Приземляюсь на металлический табурет, унизанный шариками росы. Ну и что дальше? К какой-такой светлой цели направить корабль?

Я одинок. Один-единственный бодрствующий дежурный во всей навигации. А воздух за кормой начинён опасностью. В моих глазах застывает страх смерти от несчастного случая. Чтобы не закричать «Атас!», веду бортовой журнал.

До плавания по Северному морскому пути я плотничал и слесарил. А когда бытовой техникой мне поотрывало все ногти на обеих ногах, начал оплёвывать коммунистов с комсомольцами и сеять ложные слухи.

У судового врача Збигнева Лев-Старовича есть взрослая дочь Тамара. Она собирается пойти по его стопам и стать таксидермистом.

Проштудировал статью о себорее. Бог даст: я сложусь на корабле и как учёный, и как мореплаватель, и как личность!

Человечеству пора вернуться к здоровому образу жизни: делать приседания и прыжки, пить мочу, обтираться иппликатором Кузнецова.

В переходный период, чтобы добиться успеха, надо сменить и пол, и национальность.

Прошлым летом сопровождающий груз Эдик Галстян выполнял важное правительственное поручение. Он мчался под хмельком по Военно-Грузинской дороге. Вдруг на шоссе для сбора макулатуры выпрыгнул шкет с контактной миной. Эдик крутанул руль влево, но там сдавала анализы беременная женщина. Оглянулся назад — собирают пустую стеклопосуду инвалиды Отечественной войны. Эдик не стал возражать. Он дал круто вправо и полетел в пропасть.

Пассажир Алексей, он же Алик, любит побушевать, подраться на саблях. А вообще-то он гражданин положительный, непохотливый. От курения при подростках воздерживается.

«Лакомбой» (чукотск.) — с чистым сердцем!

В старое доброе время осётрам из Белого моря заливали в пасть пшеничное виски и грузили на сани. Всю дорогу осётры икали и в столицу прибывали в бодром расположении духа.

Не люблю рыболовов. По-моему, последнее дело — мочиться себе под ноги, не отрывая алчного взгляда от поплавков.

Пассажир Алик клянётся детьми, что видел вчера двух косаток. Врёт, наверное…

У сопровождающего груз Сосо утомлённый вид, будто дружинники только что отбили ему почки, а он всё же собрался с мыслями и шесть раз подряд воскурил фимиам на другом алтаре.

Судовой врач Збигнев Лев-Старович утверждает, что на Северном флоте секс никогда не был радостным. Ценою ему всегда было списание на берег, в лучшем случае — разрушение семьи.

Если буфетчица Надя вынесет утром мусор на палубу и озябнет, хорошо бы окликнуть её: «Эх ты, Холодрыжка Замерзайкина…» и продать ей подержанный романовский полушубок.

Напрасно я женился на сироте. Лежал бы сейчас в яранге, пил густой чай и кушал молодое мясо: мозги, языки и жирные оленьи губы.

Опытный полярник съедает за месяц зимовки четырнадцать центнеров пеммикана.

Хорошо, что все мы каннибалы, не чревоугодники!

За что борешься — на то и напорешься… Всем наплевать, что я пью только шампанское и коньяк.

И всё-таки мы советские люди! Мы клиническую смерть на ногах переносим.

Когда-нибудь меня найдут в красном уголке с вырезанной на спине пятиконечной звездой. Подумают: самоубийство.

А так называемых кооператоров надо мучить по радио и казнить по телевизору.

Снег падает куда попало и скоро тает, потому что по нему ходят своими тёплыми ногами западные специалисты.

Слева по борту продирается сквозь льды атомоход «Ядрёный». «Рот фронт!» — машут кепками с главной палубы туристы из дальнего зарубежья. «Пиф-паф! Сталинград! — обрываю братание. — Кто вам позволил делать замеры на радиоактивность?»

Поздравляю Вас, Алик! Вы назначаетесь командиром на «Казимир Алмазов» с грузом гуано. Имейте ввиду, я подниму свой брейд-вымпел на Вашем корабле. Так что остерегайтесь оверкиля.

Главное для морехода — чтобы с ним советовался капитан…

Важно не осрамиться перед пассажирами…

В овощном ларьке повстречал академика Дмитрия Сергеевича Лихачёва. Глядя куда-то в сторону, спросил у него: «Интересно, а мыло только на талоны дают?»

В портах желательно держаться настороже, не пускать в кубрик посторонних обывателей. Заснёшь по простоте душевной — обворуют до ниточки и надругаются.

Приятно, что в забегаловках меня принимают до сих пор за певца Юрия Богатикова.

Кто знает, может быть, за мою голову турки мешок золота пообещали.

На Кольском полуострове свирепствует гоминоид. Старый рыбак наблюдал, как тот ворует с чердака охотничьего домика лежалое сено.

Чукчи? Ну как же, знаю: у них там кибитки.

Досадно, что гальюном запрещено пользоваться во время землетрясения.

А может, это и хорошо, что человек при рождении не имеет скабрезных татуировок на нежных участках туловища.

— Бунт? Что ж, я пристрелю первого, кто сделает шаг вперёд! — опять вскрикивает во сне Виталий Панов.

_ Ты чё, краёв не видишь? наливай по полной! — начинают рабочий день Старик Женя и Николай-второй.

«Придавая пьянству героическое значение, пить следует полным горлом, а не прихлёбывать, как делают куры».

Как-то на свадьбе одного немецкого булочника, пируя в обществе своих денщиков…

Проверить, что ли, наконец, наклонение зрительного луча?

Помнится, у мыса Неупокоева мы напоролись на пыльные материковые льды, которые пришлось раздвигать руками в течение суток.

До революции-то проливы были глубоки и чисты от опасностей, а на берегу имелись остроги и швартовые рамы.

Нет, надо поднимать капитана: «Виктор Васильевич, я всё же не первый день в Арктике. Выдайте мне наконец-то зюйдвестку».

Между прочим, пассажир Алик держится городских привычек: натравил в шлюпку, а боцману солгал, что это чайки неистовствуют.

Что так жалобно плачут чайки? Кушать им, что ли, нечего? В этом кромёшном льду их участь представляется мне бесконечно печальной. Сам-то я плакал всего один раз, когда упал с самолёта.

«Укуюгак» (чукотск.) — желающий умереть.

Полундра! Проходим мыс Челюскина. «Сей мыс каменный, приярый, высоты средней; льды около него гладкие и торосов нет».

Самое время забросить записки в пучину вод. Всё-таки самая северная точка агонизирующей Родины. Так хотелось попасть на аккуратную льдину, но ветер снёс тетрадь в сторону. Она медленно проплывает вдоль борта, не намокая. И вдруг в потоке ушла под корму. А там мясорубка, бурление, правовой беспредел. Куски льда летят под водой с бешеной скоростью.

Я взвыл в полный голос, так зримо предстали предо мною прошлая моя бесславная жизнь и погибельная будущность.