ЦУНЭКО НАКАДЗАТО

НАЧАЛО ПЕСНИ Перевод А. Рябкина

Вечером заморосил дождь, застучал каплями по сломанной водосточной трубе, потом поднялся ветер и полил ливень, что редко бывает весной.

Ясу обмотала голову полотенцем, накрылась старым дождевиком и вышла во двор. Крыша в собачьей конуре прохудилась, и собаки жались в углу.

— Идите в дом.

Собаки, дрожа, вошли на галерею, где для них была постлана циновка.

Открыв створку дверей, Ясу поднялась на второй этаж.

Пять дней назад Тобу хватил удар.

Когда Ясу сказали, что состояние у него тяжелое, она решила, что близок конец. И все же надежда не покидала ее. А вдруг Тоба сейчас войдет, скажет: «Нельзя оставлять дверь открытой» — утихомирит собак, поднявших на галерее возню, и стремительно взбежит на второй этаж. Ведь может же такое случиться…

Ясу легла спать, не гася лампы, и представила себе мрачный полумрак больницы. Возможно, Тоба, блуждающий на грани света и тьмы, вернется, привлеченный ярким огнем?

К рассвету дождь прекратился. Глядя на небо в слабых лучах солнца, Ясу решила сходить в больницу, а потом к Сога-сану. От этой мысли на душе у нее стало светлее.

Какие взять цветы? Если пионы, то трех вполне достаточно. Можно еще и лилии…

Ясу знала, что Тоба любит чайную церемонию и аранжировку цветов. А есть ли там ваза, подумала Ясу. Конечно же, есть. Его родственники наверняка принесли. Она наденет кимоно из темно-синей чесучи с рисунком и сложенный вдвое неброский оби из тяжелого атласа. Но не будет ли ее старить этот наряд?

Ясу почему-то это заботило, хотя она собиралась навестить умирающего.

Покончив с туалетом, Ясу с волнением взглянула на часы: не слишком ли рано звонить в фирму к Сога-сану, и как раз в этот момент зазвонил телефон.

Ясу вздрогнула.

— Алло. Я звоню вам по поручению Соги.

— Да, Тоба слушает…

— Вчера в полночь Тоба-сан скончался. Я звоню по поручению Соги, он сейчас на заседании…

— Благодарю, вы очень любезны…

Теперь уже не нужны ни пионы, ни лилии.

Ясу неподвижно сидела, сердце сжималось от боли, будто его пронзили иглой. Что делать? Убитая горем, она медленно поднялась наверх и упала ничком перед ширмой, с которой было связано столько воспоминаний.

«Как же так? Неужели он не хотел умереть здесь? Неужели я чужая ему? Неужели не могу открыто прийти к нему, уже мертвому? Значит, глупо было забыть о себе ради него, ради того, чтобы ему было хорошо?.. Умер… Теперь придется жить с мыслью: „Увы, все кончено“». Лежа ничком, Ясу переживала разом нахлынувшие воспоминания.

Никто ее к этому не вынуждал. Семь лет назад она сошлась с Тобой по велению сердца, не задумываясь о будущем. В то время у них, пожалуй, были отношения хозяина и служанки. Вначале она испытывала чувство, близкое к гневу, что вообще не было свойственно ей. Разве справедливо был Тоба изгнан из дома и всеми покинут?

Но не одно это сблизило ее с Тобой. Ей нравились его пылкость и доброта, его искренность — качества, по мнению Ясу, определяющие мужчину. Ей хотелось помочь Тобе еще и потому, что он ей симпатизировал, она это знала.

У Тобы была слабость, которую он не скрывал. Он искал в других то, чего не было в нем самом, чем приводил Ясу в замешательство.

— Мне порой страшно, — говорила Ясу. — Разве можно так поступать?

— Отчего же нельзя? Не будь тебя рядом, я не обрел бы покоя. Мне повезло. На закате жизни…

— На закате? Твои слова напоминают о смерти. Не хочется слушать.

— Тебе сколько лет, Ясу?

Не отвечая, она протянула ему руки.

— Ты намного моложе меня. Даже завидно.

Тоба взял руку Ясу, стал сжимать один за другим ее пухлые пальцы. Ясу же старалась не смотреть на старческие, покрытые пятнами, но еще сильные руки Тоба.

И вот сейчас они отчетливо всплыли в ее памяти. Эти семь лет он провел в бедности, презираемый родственниками и обществом, так неужели эти годы были самыми счастливыми в его жизни, прежде исполненной блеска и роскоши?

Никогда больше не вернется Тоба сюда. Ясу не вынесет этого. Может быть, он не умер, она просто ослышалась? Может быть, он придет, неуклюже ступая, в своих старых парусиновых туфлях и белом потрепанном кимоно? Это чувство ее не покидало.

Ясу спустилась вниз, умылась, попудрилась. Она непременно купит пионы, которые хотела отнести Тобе, и поставит их в этой комнате, в память о нем.

Ясу выскользнула через черный ход. Звякнул дверной колокольчик. Неверной походкой она подошла к автобусу и поехала в цветочный магазин на соседней улице. Тоба иногда приносил из этого магазина нарциссы, хризантемы, ветки с молодыми листочками.

Раза два Ясу ездила туда с ним…

Ясу кладет цветы на промасленную бумагу, ставит вазу в тазик с водой. Тоба, радостный, возбужденный, подбирает цветы и ставит их в вазу.

— Ну, как? Хорошо?

— Грешно вот так обрезать цветы…

— Слишком много… Эти листики тоже не нужны…

Тоба с веселым видом расставляет цветы и без всякого сожаления выбрасывает лишние ветки.

— Это стиль какой школы?

— О, этот стиль мне передал ее основатель. — Тоба смеется. Он имеет в виду себя самого.

Ясу вспоминает смеющееся лицо Тобы, как давно минувшие, ушедшие в прошлое дни…

В цветочном магазине был пышно представлен весенний сезон, ясный и светлый. Ясу молча разглядывала цветы.

— Дайте вот эти пионы.

— Слушаюсь. Сколько?

— Два, больше не надо. Впрочем, три, один возьму нераспустившийся.

— Может, еще что-нибудь?

Ясу покачала головой. На обратном пути она увидела из автобуса вывеску ресторанчика, где подают жареного угря, вспомнила, что не обедала, а сейчас уже близился вечер.

Как долго находилась она в состоянии растерянности и оцепенения!

Она поставила пионы в вазу в комнате Тобы и молитвенно сложила над ними руки. Что еще ей оставалось?

Как головную боль, Ясу чувствовала, что ей не к кому взывать о помощи. Ее охватила апатия, и она долго сидела перед пионами в полутемной комнате…

Как-то раз Тоба сказал:

— Поедем куда-нибудь?

— Не знаю…

— Не хочется? Или собак жалко оставить?

— И это тоже, но…

— Что еще? Боишься, что не так на тебя посмотрят? Пустяки все это.

— Пожалуй, но как выглядит это со стороны?

— А нас примут за хозяина и служанку, — беспечно ответил Тоба. — Разные ведь бывают служанки.

— Нет, так я не хочу.

— Или же примут тебя за вторую жену, а меня за страстного мужчину, взявшего с собой любимую вторую жену. Все равно. Я человек честный и не назову черное белым.

Ясу промолчала. Да, конечно, он прав.

— О собаках не беспокойся. Их покормит жена садовника. Я хорошо заплачу ей.

— А разве можно так сразу купить железнодорожный билет?

— Не знаю. Ведь если даже решить за неделю вперед, все равно неизвестно, как получится… Потому-то я и хочу осуществить свое желание сразу…

— Совершенно верно. Решать все заранее чересчур хлопотно.

— Давай поедем на машине. Я думаю, что ее можно взять хоть сегодня, а завтра поехать. Закажи на два дня комфортабельную машину.

— Если на машине, то можно вернуться в тот же день.

— Утомительно… Впрочем, иногда хочется позволить себе и такое… Ведь я ни разу не сводил тебя в театр. Ты никогда меня ни о чем не просила. Даже неинтересно как-то.

Ясу вспомнила, в какой роскоши жила его прежняя жена, ее хозяйка, и с какой готовностью Тоба выполнял любое ее желание. Это было для него удовольствием. Когда же это перестало быть удовольствием, исчезло и то, что их сближало.

С того времени и начались отношения Тобы и Ясу. И все же у Тобы нет-нет да и появляется желание немного рассеяться.

— Хорошо, я договорюсь с таксистом. Куда поедем?

— Куда угодно. Хочется в поле, ну хотя бы пособирать астрагал.

— Астрагал растет возле дачи у реки…

— До чего прямодушна. А ведь уже не ребенок… Может, лучше отправиться в Асакуса, в храм Каннонсама? Сколько лет я там не был.

— В самом деле. Я тоже в детстве…

— Хорошо, хорошо. Значит, решено. И все же закажи машину, так будет проще… Выходит, в общем, что нам некуда ехать, — с грустью сказал Тоба.

Весь следующий день они кружили по городу, делали покупки, посмотрели Асакуса и вернулись домой поздно вечером. На обратном пути Тоба сладко спал. Ясу казалось, что день тянется чересчур долго, освещенные улицы города для нее все равно, что чужая страна.

— Ну, как, интересно тебе было? — вдруг спросил Тоба.

— Очень.

— Вот и хорошо.

Тоба опять заснул. Ясу вспомнился давний летний вечер, когда отец возил ее в Йоцуя на храмовой праздник. Тоба стал для нее как бы вторым отцом, и в этом Ясу черпала уверенность и спокойствие.

Вернувшись домой, Тоба оживился и сам стал распаковывать свертки.

— Хорошо, что купили два зонтика. Терпеть не могу, когда один и тот же зонтик служит и от солнца, и от дождя. Да еще этот безвкусный рисунок. Завтра же выбрось старый зонтик и пользуйся этим. В последнее время зонтики стоят недорого, а выглядят не хуже шелковых… И это кимоно прямо сейчас надень. Теперь у тебя три кимоно, и ты всегда можешь выглядеть свежо и опрятно.

Ясу отметила про себя, что все это Тоба покупал быстрее, чем покупают редьку или баклажаны.

— Все эти вещи — мелочь, пустяк. И одной тарелки не стоят. Испачкаются, — новые купим. Я с причудами и нарочно ношу всякое старье, а тебе надо ходить в новом, красивом…

— Правда? У меня еще никогда не было сразу трех кимоно.

Полными слез глазами Тоба взглянул на улыбающуюся Ясу. Все его прошлое — тщетные хлопоты и душевная пустота. Впервые в жизни женщина по-настоящему оценила его заботы и внимание.

— Хочу, чтобы все-все было в моем вкусе, как говорится, от макушки до пят.

— Ну, ну… Плохая привычка все делать по-своему…

— Знаю, кончится тем, что я опротивею и от меня сбегут.

— Вы правы. Не всегда у человека получается так, как он хочет. Смиритесь с этим, и вам будет легче.

— Не все то радостно, что легко.

Они пили чай, сиди перед свертками, и каждый чувствовал, что гнетет сейчас душу другого.

— Не надо тревожиться о завтрашнем дне…

— Подумать только, какая ты смелая…

— А что толку грустить…

Ясу и в самом деле никогда не грустила, не волновалась.

Тоба и Ясу свел случай, и вся их жизнь была ненадежной, как блуждающий огонек, но это им не внушало тревоги, напротив, такая неопределенность таила в себе безграничные возможности.

Но Тобы не стало, и их поездка всего десять дней назад казалась теперь Ясу маревом в весеннем поле…

Ясу взяла хлеб, положила в тостер.

Зазвонил телефон. Ясу сбежала вниз.

— Это Сога. Вам уже сказали?

— Нет.

— Вот как? Я слышал, что сегодня будет ночное бдение у гроба покойного, а завтра похороны в храме Бодайдзи. Говорят, будут лишь самые близкие родственники. Вам, вероятно, тоже хотелось бы там присутствовать, но…

— Нет, я совершу заупокойную молитву дома.

— Пожалуй, вы правы, бывают разные обстоятельства. Говорят, официальная панихида будет после похорон…

— Я ничего не знаю, поступлю так, как вы скажете.

— Нет, нет, я тоже не в курсе их семейных дел. И если они обратятся ко мне за советом, смогу быть вам полезен.

— Теперь уже ничего не сделаешь.

Ясу говорила с трудом — кружилась голова.

Кому там в доме прощаться с Тобой? В доме, куда он наверняка никогда не вернулся бы? И вот те, кому он живой давно был чужд и душой, и телом, имеют право приблизиться к нему мертвому лишь потому, что они родственники. И Ясу тут совершенно бессильна.

Да, ничего не поделаешь.

Все, что осталось у Ясу, это воспоминания о коротких счастливых днях, неожиданно начавшихся и так же неожиданно закончившихся. Но об этом никто не знает. Разве что их собаки. С болью и страхом думала Ясу о том, что ей нельзя больше жить в доме Тобы.

Куда ей идти? Как-то Тоба сказал невзначай, что им некуда ехать, и теперь эти его слова вдруг обрели зловещий смысл.

Прошла неделя.

Дул сильный ветер, дождем осыпались сосновые иглы, когда однажды днем к ней пришла уже немолодая худощавая женщина.

— Ох, какая ужасная погода, — сказала она, бесцеремонно остановившись возле галереи. Ясу как раз приводила в порядок одежду. Она оставила свое занятие и вышла к гостье.

— Прошу прощения, что пришла, не предупредив вас. Я младшая сестра Тобы, — непринужденно сказала женщина. Видимо, она привыкла держаться подобным образом, уверенно, с холодным спокойствием.

— Прошу вас наверх.

С плохо скрываемым смятением, словно она ждала, что к ней придут, Ясу первая стала подниматься по лестнице, ощущая на себе взгляд идущей вслед за нею гостьи и мучаясь мыслью о том, не грязные ли у нее ноги, на которых не было даже таби.

— Какой прекрасный вид. Совсем как в то далекое время… больше двадцати лет я не была в этом доме.

Ясу не знала, что ответить. Пожалуй, раз это сестра Тобы, следовало бы выразить соболезнование, впрочем, нет, это она, Ясу, должна услышать слова соболезнования.

— Меня зовут Ясу… У вас, вероятно, сейчас много хлопот…

— Брат вам очень обязан… Вы давно здесь поселились?

— Лет семь назад.

— Вот как? Брат ни о чем подробно не рассказывал…

Ясу кивнула. Все верно. Их отношения были тайной, так что вполне естественно, что гостья, по ее словам, ничего не знала.

— Собственно говоря, я пришла познакомиться с вами.

Ясу и на это ничего не ответила, лишь кивнула. Познакомиться, казалось ей, тоже вполне естественно.

— Не оставил ли он какого-нибудь письма, завещания?

— Да нет, что, собственно, оставлять? Мы ни о чем с ним не договаривались, жили сегодняшним днем; о том, что будет, не думали.

— Да, брат всегда был таким, о других не заботился. Но сейчас надо как-то уладить вопрос с продажей этого дома.

Ясу подняла голову, посмотрела на гостью.

— Поскольку это касается также и вас, на меня возложили неприятную обязанность просить у вас согласия.

— Я согласна.

Глаза Ясу наполнились слезами. Она быстро встала, взяла чайные принадлежности, спустилась вниз. Там достала из шкафа и надела таби.

Элегантно одетая, уверенная в себе гостья застала Ясу в растрепанных чувствах, с босыми ногами. И теперь Ясу решила надеть хотя бы таби.

Гостья тоже спустилась вниз и развернула сверток, который принесла с собой.

— Не знаю, понравится ли вам, но, может быть, пригодится… Я и возраста вашего не знала, поэтому посоветовалась с Сога-саном. Кстати, скажите, Сога-сан бывал здесь?

— Бывал.

Ясу молча смотрела на положенный перед нею сверток.

— Да, возьмите еще это печенье и возложите его, пожалуйста, на домашний алтарь.

Возложить на алтарь, — очевидно, речь идет о памяти покойного. Значит, они все же признают, что покойный фактически жил в этом доме?

Ясу продолжала молчать.

— Потом мне хотелось бы от себя… Слово «благодарность» тут, пожалуй, неуместно… просто так, чисто символически, за доставленные вам хлопоты.

Она положила перед Ясу небольшой сверток в шелковом платке с таким видом, что между Ясу и Тобой никогда ничего серьезного не было.

Ясу побледнела как смерть, опустила голову. Она была почти уверена, что в свертке, предложенном ей театральным жестом, лежат деньги.

— Что это? Позвольте, я посмотрю.

Она развернула платок, раскрыла бумажный пакет. Так и есть — деньги.

Ясу завернула все, как было, и возвратила гостье.

— Мне не за что брать у вас деньги. Вы говорите о хлопотах, но хлопоты мы в равной мере доставляли друг другу.

— Ну, что тут особенного?

— Деньги — это не то, что я могла бы принять с радостью.

— Но в таких случаях принято благодарить как следует. Одних лишь слов тут недостаточно.

— Вполне достаточно, — ответила Ясу. Как может она так прямо все говорить? Что, интересно, она задумала? Сердце сжималось при мысли, что за нее все так быстро решили. Они думают, все можно уладить деньгами, будто речь идет о простой купле-продаже. Как они заблуждаются!

Ведь все не так, совсем не так.

Но какими же словами объяснить этой женщине, как и что было на самом деле, чтобы ее правильно поняли?

Ясу вдруг стало смешно, что она так всерьез воспринимает эту комедию.

— Если вы когда-нибудь захотите купить меня целиком, я, быть может, и заинтересуюсь вашими предложениями, а сейчас…

— О! Так вот оно что…

— Я жила здесь не ради этого, — нервно перебила ее Ясу. — Хотела здесь жить, — и жила, вот и все. И ничего не надо для меня делать… У Тобы я, пожалуй, взяла бы. Но у него не было денег. Вы знали об этом? Я только брала на питание и никогда ничего не просила. Вот от него такой сверток в шелковом платке я с радостью приняла бы… Но его нет в живых, и ничего мне не нужно. — Все это Ясу выпалила одним духом.

В ее дрожащем голосе появились нотки гнева, и он зазвучал увереннее.

Гостья пристально на нее смотрела.

— Ну что ж, в таком случае мне больше нечего вам сказать… У вас есть его фотография?

— Нет.

— Да, вот еще что. Табличку с посмертным именем на алтарь я не принесла, не хотела вам навязывать… У вас ведь еще вся жизнь впереди.

Ясу не произнесла больше ни слова. Гостья бросила взгляд на утварь, сложенную на галерее, и ушла.

Проводив ее, Ясу заметила под чайным подносом бумажный пакетик и долго смотрела на белую обертку.

Неужели то, что было, хотят заменить вот таким пакетиком? Семь лет — совсем немного, да и было ли это «любовью»? Случайно встретились — какое-то время прожили вместе. Судьба, вот и все.

Ясу закрыла лицо руками, зарыдала.

Залаяли собаки.

Собаки живы. Собаки смотрят…

Ясу вытерла слезы и пошла в ванную за ведерком, из которого кормила собак.

На бамбуковом шесте в просторной комнате с дощатым полом, освещенной заходящим солнцем, висело желтое полотенце, которым пользовался Тоба.

Ночью прошел дождь, а к утру на безоблачном небе засияло солнце, и в воздухе стояла дымка. Стеклянная дверь запотела.

Так часто бывает в приморских городах в жаркие, душные дни, когда налетит южный ветер.

Почти до обеда Ясу не в силах была ни о чем думать, не знала, как справиться с гнетущим чувством, которое со вчерашнего дня ни на минуту ее не покидало. Кроме Сога-сана ей некому было рассказать о том, как тяжело у нее на душе. Наконец она решилась, позвонила в фирму и попросила разрешения посетить Согу в удобное для него время.

— Подождите немного, пожалуйста.

Ясу была уверена, что Сога примет ее не раньше, чем через неделю, а то и дней через десять, и рассеянно разглядывала задний дворик, поросший травой. Со дня смерти Тобы двор ни разу не убирался.

— Простите, заставил вас ждать, — вдруг зазвучал в телефонной трубке голос Соги. — Приходите хоть сейчас. Я как раз свободен. Хорошо?

У Ясу голова пошла кругом. Идти прямо сейчас — ужасно, но идти надо, и она с трудом произнесла «хорошо», не зная, что еще сказать.

— Вам удобно около трех часов?

Ясу причесалась, торопливо переоделась, положила в сумочку бумажный пакет с деньгами. Налила свежей воды в корыто во дворе, разломила на куски черствый хлеб и бросила собакам. И хотя отправлялась она отнюдь не по приятному делу, настроение у нее было приподнятое.

Не успела Ясу рот раскрыть, как Сога-сан сказал:

— Я уже слышал от них о разговоре с вами, так что…

— Да, вот это оставили у меня, когда уходили. Я хотела просить вас вернуть это им.

Сога-сан как ни в чем не бывало взял протянутый Ясу пакет, вынул деньги, пересчитал. Затем положил их на стол.

— Ну, это мелочь, можно и взять. Не принимайте близко к сердцу. Пусть будет на корм собакам. Так не обидно?

Эти слова сразу успокоили Ясу. Деньги приняла не она, а собаки.

— Теперь, — с улыбкой произнес Сога-сан, — как вы посмотрите на то, чтобы пока, ну хотя бы на лето, сдать дом фирме, а вы поможете по хозяйству. Справитесь, если дадим вам в помощь еще повариху? И заняться будет чем, и веселее станет.

— Хорошо.

— Я сейчас же дам указание помощнику, так что можете на меня положиться. Может быть, домом будет пользоваться не сама фирма, но, во всяком случае, те, кто с нами связан… Каковы размеры комнат?

— Внизу две комнаты по двенадцать метров, пол покрыт татами, и еще девятиметровая комната с дощатым полом. Наверху — одна двенадцать, другая девять метров. Просторная ванная. Когда-то это был летний дом.

— Прекрасно. О деталях я сам позабочусь… Да, для них это было полной неожиданностью, — оказывается, он ничего не говорил о вас… Оставь он завещание, что-то можно было бы предпринять, но…

— Нет, нет, совершенно искренне… Все кончилось для меня в тот день… И ничего больше быть не может…

Сога-сан быстро и энергично решил дело. Возможно, он задумал это давно и теперь наметил весь дальнейший ход жизни Ясу. Затем велел служащему принести какой-то сверток.

— Может быть, вам что-нибудь нужно, скажите.

— Вы и так много для меня сделали, спасибо. Это все ради Тобы.

— Да, хороший он был человек…

— Мне очень больно, что не с кем о нем поговорить.

Сога-сан молча допил чай, вынул из ящика большой шелковый платок и завернул в него коробку со сластями.

— Тобу я знаю лучше, чем вы. Так что приходите когда угодно, если захотите поговорить о нем.

Ясу приятно было это слышать, и она молча поклонилась. Разговаривать с Сога-саном на равных о Тобе — такое ей и в голову не могло прийти. Она встала.

— Вернетесь домой, отведайте этих сластей. Тоба их очень любил. Он и сакэ любил и сладкое. Мне присланы эти сласти в подарок, а теперь я хочу подарить их вам. Примите, пожалуйста. И платок оставьте себе.

Впервые после смерти Тобы у Ясу стало тепло на душе, и, не в силах продолжать разговор от нахлынувших на нее чувств, она поспешила уйти.

С этого дня к Ясу вернулась жизненная энергия.

Открыв настежь все двери, Ясу приводила в порядок дом, комнату за комнатой.

Аккуратно завернула в бумагу и в большие платки ветхие шерстяные одеяла, мягкие, как пух, старую одежду, пришедшие в негодность вещи, в том числе банные полотенца, которыми давно не пользовались. Цветочные вазы, чашки и разную мелочь сложила в картонный ящик. Все, что напоминало о Тобе, Ясу собрала в одно место, размышляя о том, что вот так сразу можно убрать все вещи, принадлежавшие человеку на закате его долгой жизни.

При мысли об этом Ясу охватывал ужас, а на душе становилось пусто. До вчерашнего дня все, начиная от чайной чашки и кончая очками, которые так и остались лежать, еще было нужно, а сегодня убрано за ненадобностью.

Со смутным чувством стыда и в то же время с жестокостью шаг за шагом предается забвению умерший.

За скорбь почему-то принимают стремление как можно скорее преодолеть душевную боль.

Убрав все без исключения вещи Тобы, Ясу пустыми глазами разглядывала следы собачьих лап в коридоре и пространство, в котором носились пушинки, оставшиеся после уборки вещей.

И на другой день, и на третий продолжалась уборка, с единственной целью: убрать все, что напоминало о Тобе. Ясу познакомили с арендатором, и она подписала контракт, подробно оговорив все условия. Положение Ясу было четко определено, как и ее место в покрытом татами углу комнаты рядом с кладовой, заставленном трюмо, платяным шкафом, узлом со спальными принадлежностями, углу, в котором едва можно было повернуться.

Еще не кончился дождливый сезон, а в конце недели уже стали приезжать целыми семьями и группами молодые служащие фирмы. Поварихой оказалась местная пожилая женщина, уже много лет выполнявшая сезонную работу и привыкшая к ней. Она не только убирала, делала покупки и варила рис, но еще и готовила разные сезонные овощные блюда. Она была приходящей, но часто засиживалась допоздна, ведя нескончаемые разговоры.

— Госпожа, значит, покинет этот дом? Такая жизнь ей не по душе?

Ясу с улыбкой принимала любопытство поварихи в отношении ее судьбы. Она как-то пришла к мысли, что единственный чудодейственный способ погасить чье-нибудь любопытство — это отвечать на вопросы так, как есть, ничего не скрывая.

Время, обманчивое, словно блуждающие огоньки, когда она старалась скрасить последние дни Тобы, мимолетное призрачное видение, символ молитвы, обращенной к богам или Будде, — этого не поймут те, кто не видел… Нет, не так. Повторяй им хоть тысячу раз «не так», бесполезно, раз им такое видение не являлось.

«Нет, не так» — без конца повторяла Ясу.

— Море я люблю больше, чем горы. В горах тоскливо, там нет воды… — Знакомая Ясу, служащая фирмы, сошла вниз и уселась перед Ясу. Днем, занимаясь в гостиной шитьем заказанного ей купального халата, Ясу беседовала с теми, кто сюда заходил.

— Вы сказали, чтобы на ужин приготовили рыбные блюда? Они здесь пользуются успехом.

— Все будет в порядке. Вы где живете?

— В Синкава. Неподалеку от Эйтайбаси.

Наливая чай, Ясу слушала, как рассказывает женщина о переменах в Токио за последнее время.

— Родные все поселились у реки. В Накадзу живет старшая сестра матери, в Цукуда — вторая тетка. Она хоть и видит море постоянно, а отдыхать хочет тоже у моря. Даже остров Цукуда сейчас соединился с Цукидзи.

— Вот как?

Ясу принялась подшивать подол халата. Оказывается, Цукуда перестал быть островом. В ее памяти почему-то сохранился снимок тамошней переправы. Где она станет жить, когда кончится сезон и дом этот уже не будет нужен? Не поселиться ли ей в нижней части города, где-нибудь в глубине переулка, в маленьком домике, где можно заняться шитьем? Ясу хотелось научиться шить таби и хаори, Тоба не раз ей об этом говорил. Вот и сохранится ниточка, связывающая ее с Тобой.

— А где примерно находится квартал Сага? — вдруг спросила Ясу.

— Опять же поблизости от Эйтайбаси. Прежде там было много оптовых торговцев.

Тоба как-то рассказывал ей об этих местах.

— Там жил дедушка. Ему было под семьдесят, а от дел он ушел еще до шестидесяти и жил там с красивой женщиной. Время от времени надо было доставлять в Сага коробки с едой, и по поручению матери я по субботам ходил туда вместе с человеком из магазина. Этот человек убирал садик и двор, был на посылках у деда. Я с удовольствием выходил в сад и заглядывал в дупло старого дерева гингко, украшенного симэ. Дупло было такое большое, что в него мог забраться ребенок, и пахло сыростью. Оно, видимо, шло до самых корней, где земля была бугристой.

«Там живет барсук. Положи туда что-нибудь съестное — и увидишь, что через некоторое время оно исчезнет», — говаривал дедушка, и я верил. Поэтому каждый раз, бывая у него, непременно заглядывал в дупло.

Дедушка и красивая женщина сидели в гостиной и либо лущили конские бобы, либо осколком стекла скоблили сушеного тунца. Или же пересаживали хризантемы в горшки, выстроившиеся в ряд, сушили на циновках гречишную шелуху, меняя набивку подушек. Жизнь здесь представлялась мне совершенно иным, полным удовольствия, миром. Были у дедушки, конечно, и другие дела. Хоть он и ушел на покой, но время от времени появлялся на людях и то брал на себя сбор пожертвований на храмовой праздник, то отправлялся в банк, то относил рис попавшему в трудное положение школьному другу, то ходил любоваться цветами в Хорикири или же встречался с любителями театра, в общем, каждый день что-нибудь у него было, но ради меня он всегда оставался дома. В тот день, однако, дедушки дома не оказалось, мне сказали, что он отправился куда-то неподалеку. Женщина, которую звали Тами, очистила для меня персик, я стал его торопливо есть и выронил. Персик скатился с галереи в сад. «Сейчас другой принесу». — «Если оставить персик в саду, придет барсук и съест». — «А ты веришь, что здесь есть барсук?» — «Ага». — «Я ни разу его не видела. Это что-то из дедушкиного детства». — «Тогда барсук этот очень старый». — «Как сказать… Может, его вообще нет?» Красивая женщина говорила чуть-чуть насмешливо, и мне стало жаль дедушку. У нее с дедушкой не такие отношения, как у меня, а какие-то другие, особые. Во мне шевельнулась ревность. Теперь, когда я достиг возраста дедушки, я понял, что он относился к той женщине по-отечески нежно, с участием, и что их отношения были выше обычных отношений мужчины и женщины.

Так рассказывал Тоба.

— Ну и что, появился барсук? — спросила Ясу.

— Нет. Я ни разу его не видел. Я забросил в дупло бенгальские огни, и дедушка отругал за это меня. «Конечно же, барсук там живет. Дупло тянется до самого моря. Не тревожь барсука».

Ясу любила эти рассказы Тобы. Иногда она сама заводила разговор о дедушке, и Тоба, глотая слюнки, говорил: «Скобленный осколком стекла сушеный тунец покрывал сплошь икру сельди тонкими прозрачными лепестками».

Дождь не прекращался, как это бывает в конце лета.

Ясу попросила повариху побыть дома, а сама вышла на улицу и прямо из Охаси направилась в Цукуда, как ей объяснила служащая фирмы.

Вдоль кривых узких улочек стояли в ряд домики, едва не касаясь друг друга крышами. Все они были двухэтажные, одинаковой величины, с одинаковыми фасадами.

Ясу дошла до конца переулка, боясь нарушить стуком шагов царящий вокруг покой, до того тихо было в домах. Она не заметила, чтобы где-нибудь бегал ребенок, что так обычно для повседневной житейской суеты. Перед входом в дома стояли два-три горшка с красной геранью и родеей.

Пахло кисло-сладким соевым соусом, в котором варились моллюски и мелкие морские рыбки. На улице не было ни души. Ясу вспомнила улочки Киото. Где-нибудь в глубине тихого переулка видишь, как выходит на улицу женщина, живущая напротив. Видишь даже ее прическу, узоры на кимоно. Видишь, кто в каком часу возвращается домой, в котором часу кто-то пришел к соседям. Видишь, но так просто, без дела, не заговоришь. Здесь чувствовалось еще большее безразличие ко всему окружающему. Никто даже не смотрел на Ясу, тихо идущую по улочке.

А она все шла и шла. Перешла мост Аиоибаси, зашла в маленькую закусочную. Села за столик, спросила о квартале Сага.

— А какая часть его вам нужна?

Торопливо вытирая руки горячей салфеткой, Ясу ответила:

— Я и сама точно не знаю, но слышала, что прежде там было много оптовых торговцев.

— Сейчас тоже. Когда-то этот квартал славился красивыми домами…

Ясу неторопливо пошла дальше. Вышла на берег реки, где стояли заброшенные склады, и вдруг подумала о том, что именно в таком месте люди, дошедшие до крайней нищеты, должны были с горя топиться. Ей вдруг ясно представился барсук в дупле, тянущемся до самого моря. В тени старых деревьев, там, где кончаются склады, такая тишина, что барсук и сейчас вполне может там жить.

Ясу шла под прозрачным моросящим дождем и думала, что Тоба был прав, веря всю жизнь в прелесть сушеного тунца, наскобленного осколком стекла в доме дедушки.

За мостом Эйтайбаси на улицах была страшная толчея. До Токийского вокзала Ясу доехала на метро. Она шла как во сне, с души словно камень свалился, — будто весь день она служила заупокойную молитву по Тобе. Вдруг прямо перед Ясу из-под мокрых веток ивы вспорхнула ласточка.

Покрытый песком двор сплошь порос вьюнком. Густо, почти загораживая черный ход в дом, разросся приморский горох. Лопались черные семена.

Одну из собак покусали собаки на улице, вокруг раны началась мокнущая экзема, заразилась другая собака. Ясу поместила больных собак подальше от посторонних глаз, у черного хода. В свободные минуты она смазывала больные места лекарством. Собаки корчились, вырывались из рук.

— Ничего не получится, госпожа. У меня времени нет, да и смотреть тяжело… что, если их в больницу отправить?

Ясу покачала головой.

— Но ведь я здесь последний месяц. Что вы будете делать потом?

— Право не знаю…

— Сейчас, когда неизвестно, как все у вас сложится, они просто обуза. Нет уж, с собаками вам придется расстаться.

— Пожалуй, что так. Одну возьмут в рыбную лавку, другую отдам мальчику с лодочной станции. Они как будто согласились… Но прежде всего собак надо вылечить. А не выздоровеют, пусть здесь умирают.

Повариха ничего не ответила.

— Как теперь рано садится солнце. Недавно в это время было еще совсем светло.

Даже шторы на окнах колышутся не так, как при летнем ветре. Служащая фирмы, женщина с добрым полным лицом, была этим летом последней гостьей в доме. В конце недели, когда появились признаки надвигающегося тайфуна и на улицу мало кто выходил, она пришла с какой-то женщиной.

— В такие дни мы свободны, так что взяла с собой тетушку… — первой заговорила служащая фирмы. — Морем пахнет. И двор песчаный…

Ясу, словно только и ждала этих слов, невольно спросила:

— Вы, кажется, живете в Цукуда?

— Да, давно уже… Одно время там все пришло в такое запустение, что даже дома продавать стали…

— Я на днях туда ездила. Тихое, приятное местечко.

— Да, там все знают друг друга, по-доброму друг к другу относятся…

— Хочу снять там жилье… Не знаете, сдаст кто-нибудь?

— Вы?.. — удивилась служащая фирмы.

— Здесь трудно найти подходящую работу. Да и вообще Токио удобнее… К тому же кто знает, что будет осенью с этим домом.

— Я живу с сыном и дочерью. Дочь скоро замуж выходит, так что, как ни говори, скучно мне будет.

— Может быть, вы сдадите… — Ясу отчаянно цеплялась за эту возможность. Если ей суждено, то именно сейчас…

— Хорошо, только мне надо еще посоветоваться… Вначале я вам сдам маленькую комнату. А когда дочь переедет, займете девятиметровую.

— Пожалуйста, возьмите меня к себе, очень прошу вас… В чужом месте я буду чувствовать себя совершенно беспомощной…

— Разве не судьба, что мы встретились и заговорили об этом?

Ясу подробно рассказала о себе. Она умеет шить обычные вещи. Может наняться и на поденную работу. А вообще ей хотелось бы выучиться какому-нибудь рукоделию. И самое подходящее место для этого Цукудадзима. Она непременно обратится с просьбой в магазины на Нихонбаси, о которых рассказывал Тоба. Пути назад у Ясу нет. Она должна во что бы то ни стало идти вперед, иначе попадет в тупик. Ей не на кого надеяться, кроме самой себя. И путеводной нитью ей послужат добрые советы Тобы. Ясу ощущала необычайный прилив сил.

После ухода женщин Ясу вышла в душный сад. Там ковыляла больная собака. Может быть, она скоро умрет и не придется никому ее отдавать? Даже не взглянув на Ясу, собака скрылась в темноте.

Что теперь осталось у Ясу? То, о чем она до сих пор пеклась, постепенно разваливается. И одно не нужно, и другое ни к чему. Ясу отчетливо видела, как безвозвратно уходит в прошлое ее прежняя жизнь.

Крупными каплями стал накрапывать дождь.

1973

Загрузка...