Спартакилада.

42

Обхожу парковку несколько раз. Ищу Куликову, но ее нет. Уехала. Ладно, это не проблема теперь. Сложность в другом. Сзади по плечу бьет крепкая ладонь. Оборачиваюсь, Ганс, конечно, больше некому.

— Штаны подсохли? — подкалывает он.

— Ну конечно! А ты думал. — отвечаю на повышенных тонах. — Я вроде не из камня, чувства не чужды.

— Ну тогда поехали кофе хлебанем где-нибудь. — предлагает он.

Соглашаюсь, еще и закинуться едой не мешало бы. Мы не спеша едет по оживленным улицам. Пространство кипит вокруг, в атмосфере носятся неудержимая, бурлящая жизнь. Можно и мне так? Пока нет. Слишком много туч висит над моей головой. Ганс выходит и покупает два кофе на вынос и огромный мешок еды. Соваться вглубь людей не хочется, отсвечивать охоты нет, поэтому решаем перекусить в машине.

— Спарт, че будешь делать, если увезут? — давит мне на мозоль братец.

Откидываю полусъеденый бутер назад в пакет, есть резко перехотелось.

— Пока не знаю. Но надеюсь, что ее отец в запале сказал. — выдавливаю из себя слова — Честно, Ганс, я даже пока не отдупляю, что такое возможно. Бред, конечно. — убеждаю сам себя прежде, усиленно давя холодок болотной топи на душе.

Ганс жует и задумчиво пялит в окно. Серьезный. Вникающий.

— Я пойду сегодня к ней. Ночью. Не буду ждать никаких звонков. — выдаю ему.

— Ладно. Ты на этот раз без какой одежды планируешь вернуться? Тогда без штанов, а сейчас? — глубокомысленно спрашивает Рус.

Несмотря на тяжесть ситуации, нам смешно. Понятно, что все на фоне нервов. Эта кратковременная разрядка дает передышку. Пусть ненадолго, но все же помогает очистить мысли от гнета обстоятельств.

— Вот это Куликова. — тянет Ганс — Такого даже в моей биографии не было. Как ты связался с этой дурой, не понимаю. Но потом то молодец, Киратову быстро у меня отжал.

Возмущенно толкаю его в плечо, хотя знаю, что прикалывается, но все же. Мое! И нечего даже думать.

— Челюсть захлопни. Она всегда моей была.

— Да ты что? — издевательски тянет братец.

— То! Я год еле выстоял, думал крыша отъедет. Спал с Куликовой, а представлял Киратову, прикинь, извращенство какое? — каюсь я. — А потом пробку вышибло.

— Угу. Я ее пододвинул, а то бы ходил и сейчас, как дебилушко. Видел бы ты свою рожу, когда ее увозил со студенческой вечеринки. — вспоминает Ганс — Если честно, конечно, то я не рассчитывал, что у тебя серьезно. Думал себе ее забрать. Хорошая девка она!

— Да, забрал бы. — начинаю нешуточно злиться, черная ревность заливает с головы до ног — Минут на пять. Бля, не керосинь, сейчас вмажу.

Ганс треплет меня за плечо, успокаивающе смотрит.

— Все. Хорош. Она тебя выбрала. — опять взгляд в окно — А я… Ведь знаешь, кто мне нужен на самом деле. Но с Киратовой дружить не запретишь, даже рот не смей открывать.

Ничего не отвечаю, потому как вижу, Рус снова не здесь. Наверняка думает об Ольге. Он достает сигарету, прикуривает и глубоко затягивается. Не сразу выдыхает, задерживает дым в себе, будто выжигает им воспоминания, а потом с силой выпуская, закутывает себя в полупрозрачное покрывало.

— Там без вариантов?

— Спарт, ты меня знаешь. — пауза — Заберу, отниму, украду. Она не выйдет за него. — сжимает плотно челюсти. — Я не живу без нее с того вечера, понимаешь? Да я и в принципе не живу, существую…Она…Ладно, хватит об этом.

Я открыто принимаю его взгляд и выражаю искреннюю поддержку. Только бы все получилось и у меня, и у него.

— Ладно, поехали. — скрипит Ганс, и мы выезжаем.

Он забрасывает меня домой, где я маюсь до позднего вечера, изнывая от желания скорее поехать в больницу. Безрезультатно листаю соцсети, мессенджеры, рыщу везде, где Лада может отсветить, но ее нигде нет. Либо заходила раньше, либо не было вообще. Звонить не решаюсь.

Наконец, наступает мой час. С бешено колотящимся сердцем перемещаюсь по территории больницы. Тишина. Персонала почти нет. Как вор, крадусь к пожарной лестнице. Лезу на второй этаж и останавливаюсь напротив ее окна. Занавески распахнуты. В палате только Лада, больше никого. Впиваюсь взглядом в любимое лицо.

Бледная, девочка моя, ресницы отбрасывают тень на лунные скулы. Губы пересохли, потрескались. Тонкие кисти лежат поверх тонкого покрывала. На левую ногу наложен гипс. Острое чувство ультразвуковой жалости колет мое тело с головы до пяток. Протягиваю руку и поворачиваю ручку, окно беззвучно распахивается. Подтягиваю тело и перетекаю в палату. Лада вздрагивает и открывает глаза. А в них такая печаль. Моя девочка, как же тебе сложно и тяжело.

Смотрю не отрываясь, как в параличе каком нахожусь, читаю ее глаза, впиваюсь в них, как в последнюю надежду на чудо.

— Лада, — нахожу резерв произнести задушено ее имя.

Ее ресницы дрогнули и затрепетали. Губы приоткрылись, и она сжала тонкими пальчиками покрывало, которым была укрыта. Я не понимаю, что отражают ее глаза, потому что мои щиплет от предательской влаги.

— Спартак, ты как здесь? — наконец, произносит она.

Я пересекаю оставшееся пространство и падаю перед ней на колени. Беру ее руки и подношу к губам.

— Лад, прости меня. Я так жалею, что не предотвратил. — целую каждый пальчик, согреваю своим теплом — Что мне сделать? Как помочь тебе?

Она смотрит на меня безотрывно, не произносит ни слова. Только прерывисто дышит. А в глазах такая печаль, просто невыносимая. Меня мотает от макушки до пяток, просто не могу поймать четкий ориентир. Только крепче сжимаю ее руку, прижимаю к своей щеке и прикрываю веки, впитываю ее в себя. И невыносимое чувство вины полощет не переставая.

— Меня увезут. — тихо шелестит она.

Слова эхом несутся навстречу импульсам мозга и когда долетают, то поражают их и выжигают начисто. Ее отец не соврал. Заберет, украдет у меня, лишит. Единственная реакция сейчас-просто мотаю головой в отрицательном жесте.

— Лад, нет..

— Мы ничего не сможем сделать. — печально говорит она. Потом поднимает ладонь и гладит меня по голове, перебирает жесткие пряди. Мажет по щеке, спускается к губам и проводит по контуру. Замираю от нежных прикосновений, поглощаю их. — И там предстоит операция. В Лондоне ее сделают лучше, так говорят родители.

— Надолго увезут? — осипшим голосом спрашиваю.

— Ну не знаю, реабилитация потом. И все такое. — она опускает глаза.

Замолкаю, не могу просить остаться просто потому, что речь о ее здоровье. Ведь вина на мне. Не уберег. Хотя могу предоставить тысячи возможностей сделать все здесь, только бы не уезжала, но не могу расшевелить прилипший к горлу язык, и имею ли на это право, вот, что главное. Потому что, если бы не я, то Лада не находилась бы здесь, на больничной койке. Единственное, что могу это смотреть, как горький лишенец, на мою любимую девочку и терзаться чувством глубочайшего прегрешения.

— Спартак. — тихо зовет она.

Поднимаю голову, замирая от ее голоса. От того, как она каждый раз произносит мое имя, вкладывает в него только ей известный сакральный смысл, немного растягивает гласные, и тут же срывается на полушепот, низко вибрируя. Только она зовет так, больше никто. И, убейте меня, если в этой интонации кто-то не слышит тщательно скрываемые чувства. Жду что скажет, жду, как и насколько плохо, решится моя судьба.

— Я должна поехать, понимаешь? Ты. Я тебя не виню ни в чем. Что-то случилось в металлоконструкции, сложно понять. Папа разбирается пока. Я же вижу, что на себя принимаешь. Не нужно. — выдыхает она.

Господи, какой я слабый мудак, что моя сильная и нежная девочка, успокаивает, лежа неподвижно на кровати. Отдуплись уже, дебила кусок!

— Лад, я… — тщательно перебираю слова — я выясню все. И, если не дай бог, пойму, что кто-то поучаствовал, то разберусь, верь мне. Безнаказанным никто не останется. Просто…блядь, Лада, я не знаю, как буду жить без тебя все это время. — прорывает меня — Я сдохну без тебя, как последний пес без пристанища. Я так люблю тебя! Посмотри на меня, малыш, ты же видишь все. Ты вся моя жизнь, понимаешь? Ты мой мир! Я буду ждать столько, сколько нужно. И еще один момент, обещай мне.

— Обещаю. — сразу говорит она.

Услышав ее слово, бесперебойно озвучиваю, что волнует меня.

— Не пропадай. Отвечай на мои звонки. И, когда будет можно, разреши, сразу прилечу. Как только дашь отмашку, я сразу прилечу. Когда вы уезжаете?

— Ну конечно, разве это обсуждается? На днях улетим. Но теперь тебе надо уйти, дед сейчас вернется. Понимаешь?

— Хорошо.

Срываю прощальный поцелуй. Ее губы мой персональный ад, или рай, не знаю. Только прикоснувшись, слегка задев, дрожу. Сладкая моя малышка, боль моя, едва притрагиваюсь и она притягивает к себе ближе, сама крепко прижимается и сильнее раскрывается. Ладин язык мягко скользит в меня и вышибает такую энергию, что готов осветить всю планету. Наш поцелуй углубляется и Лада пытается привстать, забывая о гипсе. Удерживаю, кладу назад, вдруг повредит что-нибудь.

— Тихо. — шепчу ей хрипло — Аккуратнее, куда подскочила.

Потом снова цепляю ее рот и еще раз безнадежно отчаянно выцеловываю. Осторожно веду рукой по щеке, захватываю шею сзади и подталкиваю еще ближе. Вечно бы целовал. Слышу сбившееся дыхание Лады, рваные потоки воздуха хлещут по моей коже. Приоткрываю глаза и вижу, как ее ведет. Глаза покрылись пеленой страсти. Нельзя же….Надо остановиться…С трудом прекращаю чувственные ласки. Мы еще немного говорим, и она выпроваживает меня.

Немного успокоенный, покидаю больницу. Угадать бы мне тогда, сколько не увижу ее, сделал бы все от меня зависящее, но не отпустил. Так же я не знал, что любовь может не только окрылять, но еще и жестко уничтожить.

Ее увезли, все. На следующий день. Сразу. И на телефон пришло сообщение от ее отца.

Киратов: «Не знаю, как тебе удалось проникнуть к ней, но это был последний раз, когда вы общались. Все. Забудь. Не было тебя в ее судьбе. Иначе пожалеешь. П.С. Навести свою бывшую. С ней работает полиция. Совет дня-не отпустив прошлое, не ввязывайся в новые отношения, тем более с хорошими девочками.»

Труба с оглушительным треском, встретив стену, распадается на куски. Точно также, как и моя душа и рвущаяся кожа на груди, где-то в районе сердца.

В диком припадке крушу мебель в своей комнате, размолачиваю все в щепки, сбивая кулаки до крови. Помню только, как бледный отец скрутил меня и прижал к кровати. Что-то говорил, успокаивал, но я практически ничего не слышал, извлекая из луженой глотки звериный вой, который все перекрывал, все звуки.

Увезли.

Спешно приехавший, семейные доктор сделал мне укол успокоительного. Сквозь пелену, увидел маму, которая сидела на стуле, поставленном рядом с моей кроватью и ее слезы, бегущие прозрачными ручейками беспрерывно. Она даже их не вытирала. Безъяйцовый урод, расстроил мать. Протягиваю руку к ее лицу, просто хочу стереть влагу с ее щек, но не могу, меня вырубает.

Выбравшись из депрессии, приступаю жить заново. Склеиваю себя, стаскиваю по кускам. Она не хочет со мной разговаривать. Нигде и никак. Сменила номер телефона и снова заблокировала везде. Год я пытался до нее достучаться. Не вышло. И, наступив себе на глотку, я дал ей жить одной. Дал ей паузу, чтобы разобраться. Ждал, блядь, как ебаный мудак, терпел. Загрузил себя учебой, а потом работой по самые гланды. А что было делать? Правильно! Муравью приделать. Что же еще…

Выяснил про Куликову. Она поспособствовала. Заплатила большие деньги рабочему сцены, и тот урод не докрутил конструкцию Лады. Сдал с потрохами. Ее родители узнали о ней все, и про таблетки, и про Ладу. Суд над ней проходил уже без моего участия. Каждому свое…