Тайны кремлевской охраны

ОТ СМОЛЬНОГО ДО МАВЗОЛЕЯ

В далеком XVIII веке после землетрясений, всколебавших закаспийские страны, такое всем известное животное, как серая крыса, несметными массами ворвалось в Европу. Ничто не могло ни изменить, ни остановить ее нашествия. Человек травил крыс собаками, напускал кошек, хищные птицы пожирали их целыми стаями, хомяки, лисицы наедались до пресыщения, — и все-таки прожорливые стаи продолжали двигаться вперед. Сама Волга многоводная не могла помешать ордам грызунов. Подойдя к Астрахани, они бесстрашно бросились в бурные волны могучей реки и густыми массами покрыли ее гладь. Тысячи их тонули в пучине, тысячи пожирались рыбами, — но что за дело?! Когда имеется в виду великая цель, на гибель единиц не обращают внимания…

В 1917 году произошла социальная катастрофа в России. Несметные толпы возмущенной бедноты стерли с лица земли все хорошее и плохое, что существовало в старой России, в надежде на то, что «мы наш, мы новый мир построим». Произошел крутой поворот в истории.

Вспомним слова Максима Горького, написанные в 1917 году: «Ленин — «вождь», «русский барин», не чуждый некоторых душевных свойств этого ушедшего в небытие сословия, а потому он считает возможным проделать с русским народом жесткий опыт, заранее обреченный на неудачу.

Измученный и разоренный войной народ уже заплатил за этот опыт тысячами жизней и принужден будет заплатить десятками тысяч, что надолго обезглавит его.

Эта неизбежная трагедия не смущает Ленина, раба догмы, и его приспешников-рабов. Жизнь во всей ее сложности не ведома Ленину, он не знает народной массы, не жил с ней, но он по книжкам узнал, чем можно поднять эту массу на дыбы, чем всего легче разъярить ее инстинкты».

Революционный процесс в России был многосторонним и многоликим. Павел Милюков в статье «Почему большевики взяли верх?» утверждал: «Главной и основной пружиной, развертывавшейся в этом процессе постепенно, но неуклонно, надо считать войну — с ее внешним ходом и с последствиями на фронте и внутри России.

Неудачный ход войны дал, в сущности, успех Февральской революции в лице ее решающих факторов (дума, военные вожди). Но положительное отношение революционной власти к продолжению войны послужило затем первой причиной ее ослабления. Последствия войны на фронте и внутри России заранее расположили народные массы в пользу тех, кто являлся самым смелым отрицателем войны и вместе с тем оказался отрицателем Февральской революции. Война в этом смысле подготовила народ к Октябрьской революции».

Министр юстиции Временного правительства П. Малянтович вспоминал о последних часах перед арестом:

«Часов до четырех доступ к Зимнему был еще возможен.

Какие же воинские части были в распоряжении Временного правительства для охраны его и Петрограда?

Точных сведений не было. Это странно, а между тем это так. Мы точно не знали, под чьей защитой находиться новый российский государственный строй.

Моя память сохранила такие сведения: по две роты от двух военных училищ, кажется Павловского и Владимирского; две роты Ораниенбаумской школы прапорщиков; две роты Михайловского артиллерийского училища с шестью пушками; какая-то часть женского батальона и две сотни казаков.

Кем были даны эти сведения? Не помню, но помню, что точного ответственного доклада представителем военного командования Временному правительству сделано не было…

На Зимний дворец сосредоточенно глядели орудия с башен «Авроры» за Николаевским мостом и пушки Петропавловской крепости. В окна дворца лил холодный свет. Серый, бессолнечный день.

В огромной мышеловке бродили, изредка сходясь все вместе или отдельными группами на короткие беседы, обреченные люди, одинокие, всеми оставленные…

Вокруг нас была пустота, внутри нас — пустота, и в ней вырастала бездумная решимость равнодушного безразличия…

— Что грозит дворцу, если «Аврора» откроет огонь?

— Он будет обращен в кучу развалин, — ответил адмирал Вердеревский, как всегда спокойно.

И опять пошел…

В семь часов вечера из Главного штаба пришел Кишкин.

— Я получил ультиматум от Военно-революционного комитета. Пойдем обсудим, — сказал он.

Беседа была очень коротка. Было решено ничего не отвечать на этот ультиматум…

…Момент, во всяком случае еще для сдачи, не наступил.

Парламентер, доставивший ультиматум, был отпущен с объявлением, что никакого ответа не будет.

Кишкин собрался идти в Главный штаб, но было доложено, что штаб занят большевиками. Занят совсем просто: никакого сражения не было… Настроение складывалось определенное…

Стрелка перешла за восемь часов, мы погасили свет.

Я прилег на полукруглом диване, положив пальто под голову, а рядом полулежал в кресле, положив ноги на мягкий стул, генерал Маниковский.

Ружейные и пулеметные выстрелы стали учащаться. Изредка слышались пушечные. Кто-то вошел и доложил: женский батальон ушел, сказали: «Наше место на позициях, на войне; не для этого дела мы на службу пошли…»

Опять шум во дворце отдаленный… Замер…

Вошел кто-то. Кажется, начальник нашего караула. Доложил, что юнкера — не то павловские, не то владимирские — ушли.

Приняли к сведению равнодушно. Защитников у нас становилось все меньше и меньше.

По телефону разные люди от разных учреждений передавали нам сочувствие и «советовали» продержаться до утра.

Стрелка приближалась к двенадцати часам ночи.

Нам доложили, что часть юнкеров Ораниенбаумской школы ушла…

Вдруг возник шум где-то и сразу стал расти, шириться и приближаться, и в его разнообразных, но слитых в одну волну звуках сразу зазвучало что-то особенное, не похожее на те прежние шумы, — что-то окончательное.

Дверь распахнулась… Вскочил юнкер. Вытянулся во фронт, руку под козырек, лицо взволнованное, но решительное:

— Как прикажете, Временное правительство! Защищаться до последнего человека? Мы готовы, если прикажет Временное правительство.

— Этого не надо! Это бесцельно! Это же ясно! Не надо крови! Надо сдаваться! — закричали мы все, не сговариваясь, а только переглядываясь и встречая друг у друга одно и то же чувство и решение в глазах.

Вся эта сцена длилась, я думаю, не больше минуты».

Отряды солдат и матросов ворвались в Зимний дворец глубокой ночью.

Американский исследователь Стивен Коэн писал: «Ленин решил, что «главный основополагающий пункт марксистского учения о государстве» состоял в том, что «рабочий класс должен разбить, сломать государственную машину». Временно было необходимо новое, революционное государство, но оно «учреждалось, чтобы вскоре исчезнуть». Поэтому мы вовсе не расходимся с анархистами по вопросу отмены государства как цели».

Ленинская работа «Государство и революция» сделала антигосударственность органической частью ортодоксальной большевистской идеологии, хоть она и осталась несбывшимся обещанием после 1917 года.

Руководил разрушением старого мира и построением нового В. И. Ленин. Его охрана была организована уже в дни октябрьского переворота.

Среди тех, кому довелось охранять Смольный, был и Н. А. Абразумов.

Утром 26 октября 1917 года его вызвали к коменданту Смольного П. Д. Малькову.

Павел Дмитриевич Мальков в бескозырке с надписью на ленте «Диана» объяснил, что нести службу в комендатуре Смольного могут только самые надежные люди. Он послал товарища Абразумов на пост к комнате № 67.

«Признаюсь, в тот момент, — вспоминает Абразумов, — у меня перехватило дыхание: комната № 67 — это же кабинет Владимира Ильича! И вот я на самом важном посту — у дверей комнаты № 67, что на третьем этаже Смольного.

В кабинет Ленина почти беспрерывно заходят его ближайшие соратники, идут представители фабрик, заводов, чаще группами в два — три человека, крестьянские ходоки. Иногда через открытую дверь краем глаза вижу склоненную над столом фигуру Ильича. Ленин работает…

Вспоминая о прошлом, как бы мимоходом замечает: «Вестибюль и коридоры Смольного словно растревоженный улей. И днем и ночью люди снуют туда и обратно. Попробуй разберись, кто свой, а кто враг. Тут глаз должен быть особенно зорким…»

Из воспоминаний Николая Романовича Дождинова, радиста царскосельской радиостанции, посещавшего в те дни Смольный и передававшего в эфир первые ленинские декреты.

«…У дверей стояли два вооруженных красногвардейца.

— Здесь занимается товарищ Ленин? — спрашиваю я.

— А тебе на что? — в свою очередь задает мне вопрос часовой.

— Нужно видеть по срочным делам, — отвечаю я.

— Здесь несрочных дел нет, все срочные. Что у тебя?

— Пакет с важными бумагами!

— Ну, сейчас товарищ Ленин читать твои бумаги не будет, нет времени, — резюмирует один из красногвардейцев. — Ты ведь знаешь, что происходит?

— Знаю. Вот поэтому и пришел сюда.

— Ну так сдай свои бумаги кому-нибудь.

— Такие бумаги кому-нибудь не сдают, мне нужно передать их самому Ленину, — настаиваю я.

— А ты кто? Откуда?

— Вот с этого ты и начинал бы, — говорю я. — Я с главной российской радиостанции привез важные радиотелеграммы.

— Что-то не верится, по шинели ты на юнкера похож, — говорит красногвардеец.

— Ловко ты определяешь, — отвечаю часовому. — Ты, быть может, по усам и в генералы меня произведешь?

— Генералов тут нет, они в «Крестах» сидят, — сообщает мне часовой.

— А ты на шинель не гляди, ты вот пакет посмотри, — говорю я, раскрыв разносную книгу и показывая толстый пакет, опечатанный сургучными печатями.

На конверте крупные надписи, напечатанные типографским шрифтом: «Совершенно секретно», «По военным обстоятельствам», «Весьма срочно», «Радиотелеграммы». Оба красногвардейца посмотрели на пакет и решительно сказали: “Проходи!”».

Н. Р. Дождинов гордился тем, что он, сын кузнеца, из рук В. И. Ленина получил для передачи по радио воззвание «К гражданам России».

После переезда Советского правительства в марте 1918 года в Москву комендантом Кремля стал Павел Мальков. На этом посту П. Д. Мальков оставался до лета 1920 года.

Он два года руководил кремлевским бытом и организовывал охрану Советского правительства.

«Новая столица Советской России раскрылась передо мной постепенно, — вспоминал Павел Мальков. — Шаг за шагом я узнавал не только ее фасад, но и изнанку. В день же приезда навалилось столько неотложных хлопот, что и вздохнуть как следует было некогда, не то что смотреть или изучать.

Прибыли мы на Николаевский вокзал часов около одиннадцати утра 20 или 21 марта 1918 года. Ехал я поездом, в котором переезжал из Петрограда в Москву народный комиссариат иностранных дел. В этом же поезде разместился отряд латышских стрелков в двести человек — последние их тех, что охраняли Смольный и ныне перебазировались в Кремль. Надо было организовать их выгрузку, выгрузить оружие, снаряжение.

Была и еще забота. Поскольку в Москве с автомобилями было плохо, переезжавшие из Петрограда учреждения везли с собой закрепленные за ними машины. Погрузил и я на специально прицепленную к нашему составу платформу автомобиль, который обслуживал комендатуру Смольного. Теперь надо было его снять с платформы и поставить на колеса.

Машина была снята с платформы и, урча мотором, стояла возле вокзала. Можно было трогаться. Так нет! Откуда ни возьмись бежит секретарша Наркомата иностранных дел и слезно молит взять какой-то ящик с ценностями, принадлежащими наркомату. Пришлось нам с шофером отправиться за грузом.

Ящик оказался солидным. Он был лишь слегка прикрыт крышкой, и мы разглядели золотые кубки, позолоченные ложки, ножи и еще что-то в том же роде. Секретарша объявила, что это банкетные сервизы Наркомата иностранных дел. Когда разгружали эшелон, про этот ящик попросту забыли.

Мы благополучно доставили ценности в Кремль и оставили их во дворе здания бывших Судебных установлений. Там злополучный ящик и стоял недели две — три, никто за ним так и не пришел. Тогда я сдал ценности в Оружейную палату.

Добирались мы с вокзала до Кремля не без труда — ведь ни шофер, приехавший со мной из Петрограда, ни я дороги не знали. Но вот наконец и Манеж, вот и Кутафья башня. На часах — латышские стрелки, наши, смольнинские. Дома!

Через Троицкие ворота едем по Троицкому мосту вверх. Проникнуть в Кремль тогда можно было только через Троицкие ворота, все остальные — Никольские, Спасские, Тайницкие, Боровицкие — наглухо были закрыты. Лишь месяца три — четыре спустя мы открыли для проезда машин и экипажей Спасские ворота, оставив Троицкие только для пешеходов».

По воспоминаниям коллег и очевидцев, рабочий день В. И. Ленина начинался в 9.30 утра и обычно продолжался до 16 часов, затем следовал перерыв и вновь с 18 до 22 часов работа. Во многих случаях глава правительства задерживался в своем кабинете до поздней ночи, и его рабочий день длился 18 часов в сутки.

Сначала у Ленина не было какого-нибудь постоянного места за городом, где бы он мог в конце отдохнуть.

Но летом 1918 года Ленин стал отдыхать в Мальцеве-Бродове, в 30 километрах от Москвы, близ станции Тарасовка. В свое время это было имение доктора И. В. Соловьева, там жил и работал отец старого большевика Ивана Ивановича Скворцова-Степанова.

Живописная местность у реки Клязьмы, великолепный парк, лесные поляны привлекли внимание тех, кто подыскивал место для загородной резиденции вождя.

Впервые Ленин приехал туда с Надеждой Константиновной и Марией Ильиничной 19 мая 1918 года. Они осмотрели дачу, где поселился В. Д. Бонч-Бруевич, и приняли его предложение приезжать к нему на выходной день.

Владимиру Ильичу, Надежде Константиновне и Марии Ильиничне отвели две комнаты; в других жили Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, его жена Вера Михайловна Величкина, их дочь Леля и ее няня Ульяна Александровна. Питались все вместе.

Владимир Ильич хотел поселиться на первом этаже дома, но ему порекомендовали второй этаж. Внизу, на первом этаже, были размещены сотрудники охраны.

Это были, вспоминал В. Д. Бонч-Бруевич, «четыре латыша-коммуниста из кремлевского отряда, хорошо проверенные и вполне преданные товарищи, которые должны были дежурить около дома и охранять Владимира Ильича во время его иногда весьма дальних прогулок, но охранять так, чтобы он не замечал этой охраны».

В описываемое время постоянной охраны В. И. Ленина не существовало. Дачный район Мальцево-Бродово охранялся отрядом милиции.

Один из тех, кому довелось принимать участие в охране Мальцева-Бродова, И. П. Соколов, рассказывал: «На дачах в Тарасовке и прилегающих к ней местах жили видные деятели Советского государства — председатель ВЦИК Калинин, народные комиссары Цюрупа, Курский, Свидерский, Владимирский, Середа. В нашем районе жили также писатели Демьян Бедный и Дмитрий Фурманов. Когда приезжал В. И. Ленин, нам вменялось в обязанность при прогулках Владимира Ильича следить за всем подозрительным, оберегать его жизнь от возможных покушений врагов Советской власти. Но Владимир Ильич очень не любил «особую охрану» и если обнаруживал работника милиции, то подзывал его к себе и говорил, что ему лично никакой особой охраны не надо».

Дочь первого управделами Совнаркома Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича Е. В. Бонч-Бруевич, заслуженный врач РСФСР, вспоминала: «Отдыхая в Тарасовке, Владимир Ильич хоть и встречался с товарищами, но больше всего лю_г бил уходить в лес один. Уйдет, заляжет где-нибудь в траве, и нет его. Начинаются волнения, поиски. Пропал Владимир Ильич. Он ужасно не любил, чтобы за ним кто-то наблюдал, охранял его. Хотелось побыть одному.

Выручала моя собака Нелька — веселый и ласковый пес фокстерьер. Нелька вечно увязывалась за Владимиром Ильичем… Владимир Ильич умел легко обучать животных разным фокусам, и они поразительно его слушали и любили. Какие только штуки Нелька не выделывала по команде Владимира Ильича: и на задние лапы становилась, и здоровалась, давая лапку, и через веревочку прыгала, — словом, все, что хотел Владимир Ильич, Нелька выполняла. И когда Владимир Ильич «терялся», мы звали Нельку, которая появлялась на мой зов. По ней обнаруживали и место, где находился Владимир Ильич».

Мальцево-Бродово — одно из первых подмосковных мест, куда летом 1918 года наезжал Владимир Ильич. Но, как отмечала Мария Ильинична, там было многолюдно, а Ильич любил отдыхать в полном уединении, и настоящего отдыха «не получалось». «Но самым большим злом на даче в Тарасовке, — вспоминала сестра Ленина, — были комары, которых Владимир Ильич совершенно не переносил… И раз, безуспешно пытаясь заснуть ночью, Владимир Ильич сбежал с дачи в город, и с тех пор поездки в Тарасовку были оставлены.»

После покушения на жизнь Ленина была усилена его личная охрана. «До ранения, — отмечала Н. К. Крупская, — охрана была весьма проблематична. Ильич был к ней непривычен, да и она еще неясно представляла себе, что ей делать, как вести себя.»

Отобранных бойцов на двух «фиатах», санитарных машинах, отвезли в Горки, в бывшее имение московского градоначальника Рейнбота. (Горки, — подчеркивал П. Н. Пташинский, входивший в охрану Ленина, — располагали всем необходимым для временного отдыха. Прекрасно сохранившийся дом со службами в густом лесу и парком вокруг него на высоком берегу реки Пахры. Отдаленность от села ограждала от хождения через территорию окрестных жителей. Яблоневый садик, обилие созревшей антоновки существенно обогащали скудный рацион Ильича. С террасы открывалась широкая панорама окрестностей…)

Усадьба поразила всех. «Обстановка была непривычная, — отмечала Надежда Константиновна. — Мы привыкли жить в скромных квартирах, в дешевеньких комнатах и дешевых заграничных пансионатах и не знали, куда сунуться в покоях Рейнбота. Выбрали самую маленькую комнатку, в которой Ильич потом, спустя 6 лет, и умер; в ней и поселились… Встретила охрана Ильича приветственной речью и большим букетом цветов. И охрана и Ильич чувствовали себя смущенными…»

О первом кратковременном пребывании Ильича в Горках можно прочитать в воспоминаниях П. Н. Пташинского. «В Горки мы приехали днем 24 сентября 1918 г. Владимир Ильич приехал позже. Вместе с ним прибыли Н. К. Крупская, Мария Ильинична и доктор Н. А. Семашко, народный комиссар здравоохранения РСФСР.

В день приезда Ильича ночью мне предстояло стать на свое первое дежурство. Решил поспать и хотел прилечь на кресла, которые поставил рядом с лестницей, ведущей на второй этаж. Попытка оказалась неудачной — ролики разъехались, я шлепнулся на пол. Пытаясь подняться, я посмотрел вверх. На ступеньках стояла Надежда Константиновна и, улыбаясь, глядела на мое барахтанье. Мне стало очень стыдно, быстро вскочив на ноги, я стал по стойке смирно. Продолжая улыбаться, Крупская попросила меня помочь разжечь камин в комнате Ильича.

Вместе с Алкснисом и другим товарищем из охраны мы напилили и накололи березы на хозяйственном дворе и принесли несколько охапок на второй этаж.

Моя вторая попытка улечься отдыхать снова была безуспешной. Вдруг раздался крик: «Пожар! Пожар, в комнате Ильича!».

С двумя ведрами воды я бросился в комнату Ильича, где сквозь дым увидел Семашко. Николай Александрович схватил у меня из рук ведро и вылил воду в горящий камин, потом второе ведро… Все мы были испуганы. Самым хладнокровным и самым спокойным человеком среди нас оказался Владимир Ильич. «Надюша, — сказал он, — успокойся, ничего страшного нет, вероятно, камин давно не чистили, вот сажа и горит.» Ильич стоял, прислонившись к окну, и смотрел, как мы льем воду в камин…

В охране было двадцать человек. Дежурства были круглосуточные: днем количество дежурных сокращалось, в сумерках и ночью оно увеличивалось.

Первое время мы не очень понимали, как нужно себя держать. Охранять в нашем понимании означало не допускать на территорию усадьбы никого постороннего. Поэтому каждый из нас стремился быть близко к В. И. Ленину. И маячили перед его глазами без надобности. Очевидно, это вело к тому, что мы чаще, чем это было нужно, сталкивались с ним во время его прогулок по усадьбе. С Надеждой Константиновной чаще всего встречи происходили на кухне, где она готовила скудную пищу. Как правило, это был жидкий суп, картофельное пюре и две маленькие мясные котлетки.

Мы хорошо знали, с какими продовольственными трудностями сталкивается Советская власть, но не могли все же примириться с тем скудным рационом, который позволял себе Владимир Ильич. Поэтому, когда приехал Петерс, мы набросились на него чуть не с кулаками.

Петерс заверил нас, что в ближайшие дни питание Ленина улучшится. Действительно, через несколько дней в Горки на имя Ильича стали поступать продовольственные посылки от рабочих кооперативов и крестьянских обществ. Обрадованные, мы с посылками в руках поднялись на второй этаж. Навстречу нам вышла Надежда Константиновна. Она удивилась, спросила, что это за посылки, сказала: «Подождите» — и ушла в комнату к Ильичу. Спустя несколько минут она возвратилась:

— Свяжитесь с товарищем Мальковым, возьмите у него адреса детских больниц и отправьте по этим адресам посылки.

— Надежда Константиновна, хотя бы одну посылку оставьте для Владимира Ильича, — взмолился я.

— Вы, юноша, хотите огорчить Владимира Ильича, — ответила Крупская. — Выполните его желание.

…Незадолго до окончания отдыха В. И. Ленина в Горках Генка и я сидели на скамье недалеко от Большого дома. Вдруг неожиданно появился Владимир Ильич.

— Здравствуйте, юноши, чем занимаетесь?

Мы вскочили, Генка стал по стоике «смирно» и громко отрапортовал:

— Охраняем жизнь вождя мировой революции!

Это было так неожиданно и нелепо! Мы ведь знали, как не терпел и не любил Ильич возвеличивания и восхваления! Нужно было видеть в тот момент Ленина! Обычно приветливый, благожелательный к нам, хотя он и не любил, чтобы его охраняли.

— Революция, — говорил Ильич, — нуждается в каждом солдате, а тут 20 здоровых парней бездельничают около моей особы. — Он вдруг резко изменился. Лицо его стало суровым, на нем появилось выражение обиды.

— Кто вас, юноша, научил так выспренне выражаться? Зряшным делом занимаетесь!

И махнув рукой, Ленин ушел.

Поздно вечером Петерс собрал всех, кроме дежурных, в Северном флигеле и отругал нас за «вождя мировой революции» так, что мы долго не могли поднять головы.

— Ваша задача и обязанность — ни на секунду не упускать Владимира Ильича из виду. Но и на его глаза также не должны попадаться, — закончил гневную тираду Петерс».

Охрана В. И. Ленина в Горках имела свои особенности. Вот выдержка из одного воспоминания: «Товарищ Ленин от охраняющего удирал: скроется в кустах, в лесу, и баста. Туда, сюда, его нет. Приходилось поиски конспирировать. Пойдут, бывало, в разные стороны несколько человек из отдыхающих в санатории (санаторий МК РКП(б)), и обязательно кто-нибудь в лесу «нечаянно» наткнется на товарища Ленина, поздоровается, заведет о чем-либо разговор, и идут вместе, товарищ Ленин не подозревает, конечно, с какой целью встретил его собеседник. Но не всегда в таких случаях бывало легко найти товарища Ленина, часто он уходил очень далеко. И направление, куда он пошел, трудно было угадать».

Владимир Ильич, волжанин, прекрасно плавал.

«Уплывет, бывало, на полверсты, — читаем мы в том же воспоминании, — вылезет на берег и сидит. Плыть из нас никто не мог, а идти по берегу… знали, что он этого недолюбливал. В таких случаях как хочешь, так и выкручивайся.»

Охранник Карл Адамович Дунц вспоминает: «Владимир Ильич и мы находились в Горках инкогнито. Никто из посторонних не должен был знать, что именно Ленин временами прогуливается в окрестностях Большого дома. Как-то на значительном расстоянии от парка навстречу Ильичу шел крестьянин с косой. Поравнявшись с ним, Ленин стал его расспрашивать о семье, его хозяйстве. Владимир Ильич был в вязаной фуфайке, в кепке, рука на перевязи. Мы затем спросили крестьянина — знает ли он, с кем разговаривал? Оказалось, что Ленин был принят землепашцем за дачника».

Надежда Константиновна Крупская вспоминала, что Владимир Ильич любил звездные ночи…

Артем (Сергеев Ф. А.) вспоминал об одной ночной зимней прогулке с Ильичем по улицам Москвы:

«Мы сворачиваем за угол, Ленин замедляет шаг и говорит ворчливо:

— Знаете, после Каплан ко мне приставили такую охрану… порой просто это невыносимо.

— Разве охрана так велика?

— Нет, но очень уж они бдительны. Я все понимаю, однако отдых необходим и от охраны…

…Поглядывает на меня искоса, словно хочет сказать что-то веселое, но опять всматривается в снежную мглу и машинальным жестом поправляет шалевый воротник пальто, и в тоне его слышатся сардонические нотки:

— Как здорово вы все это придумали в ЦК — отправить Ленина в Горки, чтобы не думал о партии и Совнаркоме, а гулял себе в саду и перед сном читал истории о Шерлоке Холмсе. Горки — действительно уютное и целебное место. У 'меня совершенно прошла бессонница и прекратились головные боли… Поздоровел, окреп, я это чувствую.

Ленин не очень весело смеется и поворачивается ко мне лицом:

— Вы знаете Федора Александровича Гетье? Прекрасный врач, он обнаружил новую болезнь и назвал ее «советская». Симптомы: постоянная перегрузка, переутомление, расстройство и истощение нервной системы. Основную причину этой болезни я вам назову: наше бескультурье. Неумение отдыхать и неумение понять, что наше здоровье принадлежит не только нам! Вы давно видели Дзержинского?

Мы уже на Тверской; впереди в дрожащей мгле виднеются три черные фигуры. И я сразу начинаю ощущать в своем кармане тяжесть нагана. Ленин их не замечает, ой ждет моего ответа.

— В последние дни Дзержинский плохо выглядит.

— Очень плохо! — поддерживает Ленин. — Мы взвалили на него невероятное количество работы, а он… он нездоров… И еще. Нынче днем приходил Горький, приходил хлопотать об улучшении условий жизни академика Павлова.

— …У самого Горького открылось кровохарканье, ему нужно немедленно выехать за границу…

…Ленин вдруг улавливает мое волнение, оглядывается через плечо и смеется:

— Знают службу! Выследили нас с вами, товарищ Артем, никудышные мы теперь конспираторы. Это из охраны, не волнуйтесь».

Традиционно охрана должна была принимать участие во всех увеселениях вождя. Среди основных утех была охота.

Впервые охотиться Ленин стал еще в 1887 году, в Кокушкине, куда был выслан под надзор полиции после исключения из Казанского университета. Уже в Шушенском он для охоты использовал любые возможности, завел себе собаку, а через брата выписал из Москвы охотничье ружье, с которым не разлучался, охотясь на зайцев, дупелей, бекасов.

В последние годы жизни охота стала для Ильича одним из самых любимых в свободное время занятий. «Когда он был уже больной, — вспоминала Мария Ильинична, — ему кто-то достал маленького щенка, ирландского сеттера. Одного достали — заболел чумкой и погиб. Потом другого достали. В 1922 году, когда он был болен, он немало возился с ним. Охота для него была просто отдыхом.»

В записях Л. А. Фотиевой со слов Пакална отмечено, что ежедневно к Ильичу в Горках «приводят собаку (Айду), с которой он играет и которую он очень любит».

Надежда Константиновна Крупская писала: «…играл в городки. Плавал, хорошо катался на коньках, любил кататься на велосипеде… На Волге места не грибные, где он жил. Когда я приехала к нему в ссылку, мы часто ходили в лес по грибы. Глаза у него были хорошие, и когда он (быстро) научился искать и находить грибы, то искал с азартом. Был азартный грибник. Любил охоту с ружьем. Страшно любил ходить по лесу вообще… Азарт на охоте — ползание за утками на четвереньках. Зряшного риска — ради риска — нет. В воду бросался первый. Ни пугливости, ни боязливости».

Брат В. И. Ленина Дмитрий Ильич Ульянов вспоминал, что, когда выпал снег, на охоту они ездили в санях. Владимир Ильич подолгу любовался прекрасными видами зимнего пейзажа. Последняя поездка его была еще за три дня до смерти.

Охранник Сергей Николаевич Аликин вспоминал о поездке Владимира Ильича за грибами (август 1922 года). «Ехали мы на двух машинах. Я сидел рядом с шофером в машине, в которой был Ильич. За рулем был Рябов. Отъехали от Горок километров восемь, оставили машины на лужайке и пошли собирать грибы. Я пошел по прямой дальше, в глубь леса. Прошел вперед значительное расстояние. Ильич опередил меня слева, быстро вышел из-за куста вереска, как будто вырос из-под земли.

Пакалн, Проценко и я рассыпались по лесу, делая вид, что ищем грибы, а сами старались с Владимира Ильича глаз не спускать. Подойдя ко мне поближе, Ленин спросил:

— Насобирали много грибов?

— Нет, Владимир Ильич, я не нашел ни одного.

— Я тоже ничего не нашел, здесь не грибное место. Дайте сигнал для сбора.

Я дал сигнал, мы все собрались, сели в машину и поехали в глубь леса. На новом месте нам повезло: грибов набрали две большие корзины; в них было много белых грибов.

— Все же нашли подходящее местечко, вот сколько грибов набрали! И на грибницу хватит, и на засол, — радовался Ильич по дороге домой.

Машина была открытая, подул прохладный ветер, Ленин поднял воротник пальто. Шофер ехал медленно. Ленин говорил:

— Нельзя ли, товарищ Рябов, побыстрей?

Надо полагать, что Ленину было холодно.

Рябов ответил:

— Владимир Ильич, я еду медленно потому, что дорога неровная и вас будет трясти.

— Ничего, везите побыстрей, — сказал Ленин.

Шофер ускорил езду, и мы быстро доехали обратно.

С. Н. Аликин вспоминал и о другой поездке глубокой осенью 1922 года. Охотились на зайца. Погода была холодной. Моросил дождь со снегом. От Горок отъехали примерно десять километров. В автомобиле с Ильичем были: Беленький, Пакалн и фельдшер Зорька. Вел машину также Рябов…

Остановились на опушке леса. Машины оставили на лужайке под большой сосной.

«Владимир Ильич, Беленький, Пакалн, Зорька, Проценко и еще кто-то, теперь уже не помню, — рассказывал Сергей Николаевич, — остановились в засаде на опушке леса. Остальные, я в том числе, были в загоне. Тогда убили трех зайцев. Когда выгнали зайцев, Пакалн растерялся и промахнулся. Ильич все время подшучивал над ним: “Да, вы, батенька, здорово промазали. Косой был совсем рядом…”».

Во время поездок на охоту работники охраны всячески конспирировали Ильича, но это не всегда удавалось. Младший брат Ленина Дмитрий Ильич привел такой факт: «После охоты зашли к леснику. Когда сели за стол попить чаю, в избу зашел приехавший из Москвы знакомый лесника, рабочий. Увидя Ленина и обращаясь к нему, сказал: «Здравствуйте, Владимир Ильич!».

— Разоблачили! — раздался голос Беленького, отвечавшего за конспирацию.

Река Пахра с ее красивыми берегами в летнюю нору как магнит притягивала к себе рыбаков (они ловили рыбу сетью) и всех отдыхающих. Ленин прекрасно плавал, мог подолгу находиться в воде, свободно переплывал реку, искусно нырял.

«Приезжая летом из Москвы в Горки, — рассказывал Александр Васильевич Бельмас, — Владимир Ильич первым делом шел на Пахру. Посидит несколько минут на берегу и сразу в воду. Плавал как настоящий, хороший пловец.»

Макарий Яковлевич Пидюра отмечал, что каждый из охраны Ленина по-хорошему завидовал Ильичу, — в воде он никогда не уставал, так как чередовал плавание, ныряние с отдыхом, лежа на спине.

Сидя на берегу, Владимир Ильич любил наблюдать за рыбаками, сам ловил рыбу».

Аликин вспоминал: «В один из солнечных дней, когда я вышел на дежурство, предыдущий дежурный сообщил мне, что Ильич ушел с удочкой по направлению к реке Пахре. С ним были Мария Ильинична, Петр Петрович Пакалн и несколько других наших товарищей.

Большая аллея парка граничила с обширным фруктовым садом. Если пройти по аллее вверх, можно было увидеть огромный развесистый дуб, которому тогда уже исполнилось несколько столетий. Под ним стояла удобная садовая скамейка — на ней любил отдыхать Владимир Ильич. Дверь была закрыта на засов со стороны парка, и я все время смотрел в ту сторону, откуда должен был он появиться. Вскоре за дверью на дороге послышались голоса, я подошел к воротам, увидел приближающегося Ленина с его спутниками и раскрыл дверь. Владимир Ильич вошел в парк, поздоровался и сказал:

— У нас нынче улов.

В руке у него на кукане висело несколько рыбок.

— Целый праздничный обед кошечке, — пошутила Мария Ильинична.

Владимир Ильич ее перебил:

— Зато вдоволь погуляли, прокатились на лодке, побывали на правом берегу Пахры.

Владимир Ильич с уловом, Мария Ильинична с удочкой отдохнули под развесистым дубом и направились к себе в Большой дом».

21 января 1924 года 6 часов 50 минут. В Большом доме в Горках дежурил тогда Александр Васильевич Бельмас, который вспоминал: «Накануне ночью 20 января Владимир Ильич потерял сознание. Еще до этого несколько дней от его постели не отходили Надежда Константиновна и Мария Ильинична. Кроме врачей — профессора Розанова, Обуха, Крамера, Ферстера и Гетье, — в Горках был нарком здравоохранения Николай Александрович Семашко. После того как Ильич впал в беспамятство, врачами было сделано все возможное, чтобы приступ у него прошел. В результате к утру 21 января приступ действительно кончился. Я как раз в тот день заступил на дежурство. Из Москвы все время в Горки звонили, спрашивали о состоянии здоровья товарища Ленина. «Как Ильич?», «Как здоровье Владимира Ильича?» — только и слышно было в телефонную трубку. Эти телефонные звонки, эти вопросы нагнетали нервозность, вызывали глубокое беспокойство, тревогу. Несмотря на то что Ильичу совсем недавно стало значительно легче, настроение у всех было подавленное. Однако никто не предполагал возможности скорой катастрофы, которая неожиданно произошла. В 7 часов вечера я был в Большом доме внизу, у телефона, когда к нему подбежала Мария Ильинична и быстро схватила телефонную трубку. В невероятном волнении, едва сдерживая слезы, она срывающимся голосом неожиданно произнесла страшные слова: «Ленин умер». Сообщив в Москву эту печальную весть, сестра Ильича сразу поднялась наверх. От волнения она забыла повесить телефонную трубку. Я остолбенел, совершенно потерялся. Стою и вижу, что телефонная трубка все еще не на месте, беру ее и твердой рукой кладу обратно на рычаг. Телефон сразу зазвонил. Кто-то спросил:

— Как состояние товарища Ленина?

Отвечаю:

— Ленин жив.

Кладу трубку на рычаг, но снова звонят. Снова, как и до этого, отвечаю, что Ленин жив. Раздаются все новые и новые звонки. Отвечать приходится одному мне. Около меня никого нет. Всем отвечаю, что Ленин жив. Я сам поверил в то, что Владимир Ильич не умер, что он жив, что он не может умереть…

— Через некоторое время, — вспоминал далее Бельмас, — ко мне подошел начальник охраны тов. Пакалн, весь в слезах, и говорит: «Пойди скажи ребятам, что Ленин умер». Иду выполнять последнее поручение. Вхожу в помещение. Меня встретили вопросом: «Ну что… говори скорее». Я отвечаю: «Ребята, Ленин умер».

Все охранники пошли в оранжерею совхоза, набрали цветов и с ними направились в последний раз к Ленину».

В последний период жизни В. И. Ленина сотрудниками охраны в Горках среди других были С. И. Аликин, Ф. И. Балтрушайтис, А. В. Бельмас, А. Г. Борисов, Г. П. Иванов, Т. И. Казак, П. П. Пакалн, М. Я. Пидюра. Начальником охраны оставался А. Я. Беленький.

В телефонной книжке В. И. Ленина, хранящейся и поныне в его кабинете в Кремле, кроме А. Я. Беленького, была записана фамилия П. П. Пакална, который был старшим среди сотрудников личной охраны.

За время работы у Ленина Пакалн постоянно находился возле хозяина. Мария Ильинична даже сказала П. П. Пакалну: «Если ваша жена еще не была в отпуске, пусть едет отдыхать в Горки».

Петру Петровичу и его жене отвели комнату.

После того как не стало хозяина, П. П. Пакалн был назначен комендантом Мавзолея. Ведь главная задача телохранителя — хранить тело. Какая разница — живое или мертвое. Тем более что еще в наши дни не перевелись люди, которые утверждают, что Ленин и теперь «живее всех живых».

И если наступит день, когда набальзамированное тело Ленина вынесут из Мавзолея, то сделают это все те же люди — кремлевские охранники.

Они будут обладать минимальной информацией, но во время Ч. прибудут в Кремль в спортивной одежде и будут готовы выполнять тяжелую физическую работу. Поздно вечером, когда Красная площадь будет закрыта, пятеро охранников выйдут с лопатами через черный ход из Мавзолея и выкопают могилу. Вместе с боем курантов другие охранники вынесут гроб с телом и опустят в вырытую могилу.