Тайны кремлевской охраны

ЗАЩИТА ТЕЛА

Как бы там ни было, но тело Ленина всегда защищали. Защищали, когда оно было живым, защищали, когда оно стало мертвым.

В аналитическом исследовании, которое провела служба безопасности президента Российской Федерации в 1997 году о предполагаемой операции перезахоронения мумии Ленина, сказано следующее: «Если информация о предполагаемой операции просочится в СМИ, осуществить вынос тела без столкновений с гражданами не удастся. Похороны могут привести к несанкционированным митингам, акциям протеста и послужить сигналом для массового неповиновения граждан».

Такими образом, служба безопасности вполне оправданно, предполагает, что тело организатора «красного террора» может стать причиной новых нарушений закона.

Террор (от лат. terror — страх, ужас) — политика устрашения,' подавления политических противников силовыми методами.

Следует отличать понятия «террор» и «терроризм». Террор — привилегия тех, кто находиться у власти. Терроризм — ответная реакция недовольных и угнетенных. Однако и то, и другое — неотъемлемые части современной действительности.

История терроризма уходит своими корнями в глубь веков. Политолог У. Лакёр считает, что современный терроризм «исторически является не более чем возрождением некоторых форм политического насилия, — которые были использованы ранее во многих частях света». Этот тезис У. Лакёр подкрепляет ссылками на античных тираноборцев, ближневосточную секту сикариев (от «сика» — короткий меч, которым в соответствии с определенным ритуалом члены секты убивали сотрудничавших с римлянами соотечественников), маркиза Солсбери, высказавшего в XVIII веке мысль о том, что узурпировавший власть при помощи шпаги заслуживает того, чтобы от шпаги погибнуть.

Многие политологи связывают появление террора с Французской революцией. Якобинский террор датируется моментом процесса над бывшим королем Людовиком XVI и его казни. Сен-Жюст заявлял: «Каждый человек имеет право убить тирана, и народ не может отнять это право ни у одного из своих граждан».

Террорист убивает не ради денег, а ради «высокой идеи». Терроризм — удел молодых, он связан с жертвенностью. И очень часто жертвой становиться не только объект покушения, но и сам исполнитель акта. Так получилось и в случае покушения на Ленина. В ответ на террористический акт волна «красного террора» захватила всю страну.

Насильственная смерть стала привычна. Циничной стала терминология смерти: «пустить в расход», «разменять», «идите искать отца в Могилевскую губернию», «отправить в штаб Духонина», «сыграл на гитаре», «больше 38-ми я не смог запечатать», т. е. собственноручно расстрелять, или еще грубее: «нацокал», «отправить на Машук — фиалки нюхать»; комендант Петроградской ЧК громко говорит по телефону жене: «Сегодня я везу рябчиков в Кронштадт».

В день покушения на Урицкого Ленин должен был выступать заводе быв. Михельсона. Соратники, узнав о гибели Урицкого, пытались удержать, отговорить его от поездки на митинг. Чтобы их успокоить, вождь пролетариата сказал за обедом, что, может, он и не поедет, а сам вызвал машину и уехал. Разве могло что-нибудь остановить Ленина? Он был безгранично самоуверен, как и все, кто наделен природной способностью манипулировать людьми.

А в это время среди толпы рабочих завода, носящего впоследствии имя Ильича, затаились террористы. После окончания митинга Ленин, сопровождаемый криками рабочих, вышел на улицу, направился к машине и… упал, пронзенный пулями.

Верный ленинец — комендант Кремля П. Мальков в своих не самых правдивых мемуарах свидетельствовал:

«Я работал у себя в комендатуре, как вдруг тревожно, надрывно затрещал телефон. В трубке послышался глухой, прерывающийся голос Бонч-Бруевича:

— Скорее подушки. Немедленно. Пять — шесть обыкновенных подушек. Ранен Ильич… Тяжело…

— Ранен Ильич?.. Нет! Это невозможно, этого не может быть! Владимир Дмитриевич, что же вы молчите? Скажите, рана не смертельна? Владимир Дмитриевич!..

Отшвырнув в сторону стул и чуть не сбив с ног вставшего навстречу дежурного, я вихрем вылетел из комендатуры и кинулся в Большой дворец. Там, в гардеробной Николая II, лежали самые лучшие подушки.

Ворвавшись во дворец, ни слова не отвечая на расспросы перепугавшихся служителей, я вышиб ногой запертую на замок дверь гардеробной, схватил в охапку несколько подушек и помчался на квартиру Ильича.

В коридоре около квартиры растерянно толпился народ: сотрудники Совнаркома, кое-кто из наркомов. Обхватив руками голову, упершись лбом в оконное стекло, в позе безысходного отчаяния застыл Анатолий Васильевич Луначарский…

Всегда плотно прикрытая дверь в квартиру Ильича стояла раскрытой настежь: возле двери, загораживая собою вход, держа винтовку наперевес, замер с каменно-неподвижным лицом часовой.

Увидев меня, он посторонился, и я передал находившемуся в прихожей Бонч-Бруевичу принесенные мною подушки.

Потянулись томительные, долгие минуты. Я стоял словно прикованный, не в силах сдвинуться с места, уйти от этой двери. Взад и вперед проходили, пробегали люди, а я все стоял и стоял…

Вот в квартиру Ильича вбежала Вера Михайловна Бонч-Бруевич, жена Владимира Дмитриевича, чудесная большевичка и опытный врач. Ни на кого не глядя, ни с кем не здороваясь, стремительно прошел необычно суровый Яков Михайлович Свердлов. В конце коридора показалась, поддерживаемая под руку кем-то из наркомов, сразу постаревшая Надежда Константиновна.

Она возвращалась с какого-то заседания и до приезда в Кремль ничего, ровно ничего не знала. Все расступились. Прерывисто дыша, с трудом передвигая внезапно отяжелевшие ноги, Надежда Константиновна скрылась за дверью.

Наконец появился профессор Минц, еще кто-то из крупнейших специалистов… Наступил вечер, надвигались сумерки, надо было расходиться, а толком все еще никто ничего на знал, не мог сказать, что с Ильичем, насколько опасны раны, будет ли он жив.

Я вернулся в комендатуру, но работать не мог. Все валилось из рук. Мозг упорно сверлила одна неотступная мысль: как-то сейчас он, Ильич?

Ночь прошла без сна, да и думал ли кто-нибудь в Кремле в эту ночь о сне? Несколько раз за ночь я отправлялся к квартире Ильича. Все так же неподвижно стоял перед дверью часовой. Царила глубокая, гнетущая тишина. Там, в глубине квартиры, в комнате Ильича, шла упорная борьба со смертью, борьба за его жизнь. Там были Надежда Константиновна и Марья Ильинична, профессора и сестры.

Как хотелось в эти минуты быть рядом с ними, хоть чем-нибудь помочь, хоть как-то облегчить тяжкие страдания Ильича! Казалось, будь от этого хоть какая-нибудь, самая малая польза, самое ничтожное облегчение, всю свою кровь до последней капли, всю жизнь до последнего дыхания я отдал бы тут же, с радостью, с восторгом. Да разве один я?

Но сделать я ничего не мог, даже в мыслях не решался переступить заветный порог и уныло бродил из конца в конец пустынного коридора мимо обезлюдевшей в ночные часы приемной Совнаркома, мимо дверей в кабинет Ильича.

Из-под этой двери, за которой еще сегодня днем звучал такой знакомый, такой бодрый голос, в полутемный коридор пробивался слабый свет. Там, за столом Ленина, склонившись над бумагами, бодрствовал Яков Михайлович Свердлов.

Жизнь продолжалась. Пульс революции дал глубочайший перебой, но ничто не могло остановить его мощного биения.

Уже в день покушения на Владимира Ильича, 30 августа 1918 года, было опубликовано знаменитое воззвание Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета «Все, всем, всем», подписанное Я. М. Свердловым, в котором объявлялся беспощадный массовый террор всем врагам революции.

Через день или два меня вызвал Варлам Александрович Аванесов.

— Немедленно поезжай в ЧК и забери Каплан. Поместишь ее здесь, в Кремле, под надежной охраной.

Я вызвал машину и поехал на Лубянку. Забрав Каплан, привез ее в Кремль и посадил в полуподвальную комнату под Детской половиной Большого дворца.

Комната была просторная, высокая. Забранное решеткой окно находилось метрах в трех — четырех от пола. Возле дверей и против окна я установил посты, строго наказав часовым не спускать глаз с заключенной. Часовых я отобрал лично, только коммунистов, и каждого сам лично проинструктировал. Мне и в голову не приходило, что латышские стрелки могут не усмотреть за Каплан, надо было опасаться другого: как бы кто из часовых не всадил в нее пулю из своего карабина.

Прошел еще день — два, вновь вызвал меня Аванесов, предъявил постановление ВЧК: Каплан — расстрелять, приговор привести в исполнение коменданту Кремля Малькову.

— Когда? — коротко спросил я Аванесова.

У Варлама Александровича, всегда такого доброго, отзывчивого, не дрогнул на лице ни один мускул.

— Сегодня. Немедленно.

— Есть!

Да, подумалось в тот момент, красный террор не пустые слова, не только угроза. Врагам революции пощады не будет!

Круто повернувшись, я вышел от Аванесова и отправился к себе в комендатуру. Вызвав несколько человек латышей-коммунистов, которых лично хорошо знал, я их обстоятельно проинструктировал, и мы отправились за Каплан.

По моему приказу часовой вывел Каплан из помещения, в котором она находилась, и мы приказали ей сесть в заранее подготовленную машину.

Было 4 часа дня 3 сентября 1918 года. Возмездие свершилось. Приговор был исполнен. Исполнил его я, член партии большевиков, матрос Балтийского флота, комендант Московского Кремля Павел Дмитриевич Мальков, собственноручно.

И если бы история повторилась, если бы вновь перед дулом моего пистолета оказалась тварь, поднявшая руку на Ильича, моя рука не дрогнула бы, спуская курок, как не дрогнула она тогда».

На следующий день, 4 сентября 1918 года, в газете «Известия» было опубликовано краткое сообщение:

«Вчера, по постановлению ВЧК, расстреляна стрелявшая в тов. Ленина правая эсерка Фанни Ройд (она же Каплан)».

Жизнь и смерть Фанни Каплан — загадка. Есть сведения, что и звали то ее вовсе не Фанни, а Дора.

Британский агент Роберт Брюс Локкарт писал в своем дневнике: «В пятницу 30 августа Урицкий был убит Каннегисером, а вечером того же дня молодая еврейская девушка Дора Каплан стреляла в Ленина. Одна пуля попала в легкое, над сердцем. Другая попала в шею, близко от главной артерии…».

Нет ничего удивительного в этой путанице с именами. Дора или Фанни — какая разница. Жившие в конспирации профессиональные революционеры сами забывали свои настоящие имена. Вы лучше вспомните, кто нами руководил… Кто из вождей осуществлял руководство массами под именем, данным ему при рождении родителями? Большинство пользовались партийными кличками и псевдонимами. Своеобразная игра? Прятки? От кого?

Летом 1994 года по радио «Маяк» передавали рассуждения человека, в свое время работавшего в охране, который объяснял, что утверждение коменданта Кремля П. Малькова о том, что он собственноручно застрелил Фанни Каплан и сжег с помощью Демьяна Бедного, ложно.

Охранник рассказывал, что комендант Кремля Мальков вернулся из ссылки сломленным, на него оказывали давление, и писал он свои мемуары под чужую диктовку. Последнее не вызывает сомнения. Хотя диктовал может и сам Мальков, но коррективы и акценты, конечно, вносили и расставляли другие люди.

Выступающий утверждал, что Фанни Каплан не была расстреляна осенью 1918 года. До 1939 года она якобы содержалась в одном из лагерей под Свердловском в особо секретной камере со всеми удобствами. Кому и зачем понадобилось это тайное оружие в виде террористки, покушавшейся на Ленина, — абсолютно не ясно.

В данном случае мы склонны больше верить Павлу Дмитриевичу, рука которого не дрогнула, спуская курок.

«2 сентября ВЦИК, заслушав сообщение Я. М. Свердлова о покушении на жизнь В. И. Ленина, принял резолюцию, в которой предупреждал прислужников российской и союзнической буржуазии, что за каждое покушение на деятелей Советской власти будут отвечать все контрреволюционеры и их вдохновители.»

«На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти, — говорилось в резолюции, — рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов.» Народный комиссар внутренних дел Г. П. Петровский подписал приказ, в котором требовал от местных властей положить конец расхлябанности и миндальничанию с врагами революции, применяющими массовый белый террор против рабочих и крестьян.

В приказе предлагалось взять из буржуазии и офицерства заложников и при дальнейших попытках контрреволюционных выступлений в белогвардейской среде принимать в отношении заложников репрессии, подтверждая законность применения красного террора.

Совет Народных Комиссаров объявил 5 сентября 1918 года, что все лица, причастные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам, подлежат расстрелу.

Итак, красный террор получил как бы законодательное обоснование, И еще обратим внимание на логику большевиков: если 1 сентября «выстрел в Ленина ВЧК с полным основанием расценила как преступление против рабочего класса в целом», класса, понятно, многочисленного, то на другой день в приказе Петровского уже клеймится «массовый белый террор против рабочих и крестьян».

За сутки к рабочим прибавились и крестьяне. Видимо, массовость белого террора катастрофически нарастала. А на массовый белый террор надо отвечать массовым же красным террором. Логично.

Надо только привыкнуть к мысли, что выстрел в Ленина равнозначен стрельбе по рабочим и крестьянам «в целом».

О терроре стоит сказать немного подробнее. Вот, например, гневное послание Ленина председателю Петроградского совета Зиновьеву. Письмо написано 26 июня 1918 года, то есть спустя пять дней после убийства Володарского и за два месяца до выстрелов Каннегисера и Каплан.

«Т. Зиновьеву и другим членам ЦК.

Также Лашевичу.

Тов. Зиновьев! Только мы сегодня услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не Вы лично, а питерские цекисты или чекисты) удержали.

Протестую решительно!

Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную.

Это не-воз-мож-но!

Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает.

Привет, Ленин.

Р. S. Отряды, используйте победу на перевыборах. Если питерцы двинут тысяч 10–20 в Тамбовскую губернию и на Урал и т. п., и себя спасут, и всю революцию, вполне и наверное. Урожай гигантский, дотянуть только несколько недель».

Причинная связь между ожидаемым урожаем и необходимостью террора выражена в этом письме достаточно ясно. Ведь не собирать урожай, а отбирать его в Тамбовской губернии и на Урале должны были 10–20 тысяч питерцев.

Итак, была дана команда, и «красный террор» начался.

«Красные» палачи творили в специально приготовленных подвалах с асфальтовым полом с желобком и стоком крови свое ежедневное кровавое дело.

Палачи — все члены российской коммунистической партии, живущие в довольстве, сытости и богатстве.

Они, как и все вообще палачи, получают плату поштучно: им идет одежда расстрелянных и те золотые и прочие вещи, которые остались на заключенных.

Они выламывают у своих жертв золотые зубы, собирают золотые кресты…

Расправляются с политическими противниками и безвинными обывателями, а уголовщина цветет буйным цветом.

И следующее «покушение на Ильича» происходит со стороны профессиональных преступников.

Это случилось 19 января 1919 года… Накануне, 18 января, Ленин выступал на Московской общегородской конференции РКП (б) и на II Всероссийском съезде учителей-интернациалистов.

Потом Ильич собрался навестить свою супругу, находившуюся в то время в Сокольниках на отдыхе в лесной школе.

Шофер Ленина, Степан Казимирович Гиль, рассказывал: «Я подал машину Владимиру Ильичу в Кремль в точно указанное время, около шести часов вечера. Вместе с ним в автомашину села Мария Ильинична. Рядом со мной был чекист Чебанов. Владимир Ильич сказал: «Поедем к Надежде Константиновне». О поездке Владимира Ильича в Сокольники никто не знал, кроме Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича.

Зима выдалась, — продолжал Гиль, — на редкость снежной, а в Москве не очищали улицы от снега. Снежные сугробы, завалы делали невозможной скорость даже на такой машине, как «роллс-ройс», ныне экспонируемой в Музее В. И. Ленина. Я все норовил попасть колесами автомобиля на рельсы трамвая.

Миновав три вокзала на нынешней Комсомольской площади, мы выехали на прямую улицу, идущую к Сокольникам.

Владимир Ильич был в хорошем настроении, что-то рассказывал сестре, шутил, смеялся. Неподалеку от бывшего пивоваренного завода Калинкина (ныне завод безалкогольных напитков, ул. Русакова, дом 13) на дорогу выбежали четверо вооруженных человек и стали останавливать автомобиль.

— Стой!

— Остановись!

— Стрелять будем! — послышались голоса неизвестных.

Я хотел проскочить мимо, но Владимир Ильич, полагая, что это патруль, предложил остановить автомобиль.

Резко затормаживая, автомобиль скользнул мимо неизвестных, которые, устремившись за ним, размахивали маузерами. Один из нападающих резким движением открыл дверцы автомобиля и, угрожая револьвером, потребовал, чтобы все вышли из машины.

— В чем дело? — невозмутимо спросил Ленин.

В ответ послышались брань и крики вооруженных бандитов. Один из них, выше других ростом, оказавшийся, как было впоследствии установлено, главарем банды, схватил за лацканы пальто Владимира Ильича.

Владимир Ильич вышел из машины на снег, за ним вышла Мария Ильинична.

— Что вы делаете? — с возмущением спросила она одного из напавших. — Ведь это же товарищ Ленин! Вы-то кто?..

Бандиты не обратили на эти слова никакого внимания. Двое из них стали по бокам В. И. Ленина, угрожая ему револьверами. Владимир Ильич вынул из кармана небольшой браунинг, документы. Тотчас один из нападавших вырвал все это из рук Ильича, засунул «добычу» в карман. Затем бандиты обыскали Ленина, забрали бумажник.

Несколько поодаль от автомобиля под дулом револьвера четвертого бандита стоял Чебанов, а про шофера Гиля бандиты как будто забыли.

— Я все еще сидел за рулем, — вспоминал С. К. Гиль, — двигатель не выключал. В руках у меня был наган. Главаря банды я могу уложить мгновенно… Дверца переднего сиденья автомобиля открыта. Но Владимир Ильич находится в смертельной опасности. Ведь он стоит под двумя дулами бандитских револьверов. Если я нажму курок, свершится непоправимое: Ильичу не миновать несчастья.

Сунув наган за спинку сиденья автомобиля, С. Г. Гиль вышел из него, а его место за рулем занял один из нападавших. Вслед за ним в автомобиль влезли трое других. Не выпуская из рук маузеров, направленных на Ленина и его спутников, бандиты на большой скорости умчались по направлению к Сокольникам.

Будучи вооруженными, Ленин и двое других мужчин без всякого сопротивления нелепо отдали бандитам государственное добро — автомобиль. Не свое — не жалко. Работник охраны Чебанов и Гиль ссылались на то, что они не имели права подвергать жизнь Ленина риску.

В руках у Гиля был бидон с молоком.

В протоколе допроса Ф. Э. Дзержинским бандита Павлова (он же Филиппов, он же Крылов, по кличке Козюля) были установлены участники преступления, их приметы, воровские клички. Оказалось, что вожаком налетчиков был крупный преступник, бандит-рецидивист Кошельков, орудовавший в Москве еще до установления Советской власти. Может он и не знал, что такая власть существует и уже установилась.

В ходе следствия стало известно, что бандиты вначале не знали, что в автомобиле был Ленин (им показалось, что была названа фамилия Левин).

Но официальные советские историки ссылаясь на воспоминания очевидцев, утверждают, что и после этого случая Ленин не отказался от прогулок без сопровождения охраны.

Об этом вспоминал брат вождя, Дмитрий Ильич Ульянов. Как-то праздничным днем зимой 1919 года часов в пять вечера к нему подошел Владимир Ильич и сказал:

— Пойдем гулять, мне хочется немножко встряхнуться, только чтобы нас никто не сопровождал.

Чтобы часовые не узнали его, Ленин закутал лицо башлыком и в таком виде, в валенках и меховой куртке, прошел с братом через заднюю дверь во двор ВЦИКа.

— Часовой не узнал его, — вспоминал Д. И. Ульянов, — и поэтому не сигнализировал куда следует. Через Троицкие ворота мы не пошли, чтобы не быть замеченными публикой, а направились к Спасским.

Вот так и получается, что «вождь мирового пролетариата» блуждал по Кремлю, как привидение, не узнаваемый охраной. В этом контексте нельзя не упомянуть и воспоминание бывшего коменданта Кремля П. Д. Малькова.

«Однажды вечером я сидел в комендатуре и работал, как вдруг звонит Яков Михайлович и спрашивает, не знаю ли я, где сейчас находится Владимир Ильич.

Я ничего не мог толком сказать.

— Не знаю, Яков Михайлович. А он не у себя дома? — высказал я первое пришедшее в голову предположение.

— Ну если бы он был у себя дома, я бы это, наверное, выяснил и без вашей помощи. В том-то и дело, что дома его нет. Около трех часов тому назад он вызвал машину и уехал. Ни Бонч, ни Надежда Константиновна ничего не знают. Но вы — комендант Кремля, и если Ленин выехал из кремлевских ворот, то вы обязаны в ту же минуту знать об этом, обязаны знать, куда поехал Ленин, и, если это нужно, немедленно принять необходимые меры для его охраны.

— Но, Яков Михайлович…

— Никаких «но». Обзвоните всех, кто может знать, где Владимир Ильич, примите любые меры, но выясните, где он, не случилось ли с ним чего. Только действуйте спокойно, без шума.

Я положил трубку и на минуту задумался. Где искать Ильича, как искать? Ведь давалось указание посту у Спасских ворот, чтобы, если Ленин проедет, немедленно извещали. Ан нет, не известили! Я позвонил секретарю Московского комитета партии, спросил, не заезжал ли случайно к ним Владимир Ильич. Нет, не заезжал. Позвонил на всякий случай секретарю Совнаркома Фотиевой. И она не знает. Тогда решил позвонить Анне Ильиничне Елизаровой, жившей напротив Кремля, на Манежной улице. Но и она сказала, что у нее Ильича нет.

— А вы позвоните-ка Горькому, — посоветовала Анна Ильинична. — Вероятно, Ильич у него.

Так оно и оказалось. Владимир Ильич поехал к Алексею Максимовичу, никого не предупредив, и у него засиделся.»

Среди охранявших был И. И. Алексеев.

И. И. Алексееву особенно запомнилось одно его дежурство у кабинета Ленина зимой 1921 года. Владимир Ильич всю ночь проработал и только к утру направился по коридору в свою квартиру. Сделав несколько шагов, он остановился, повернулся в сторону Алексеева и спросил:

— Который час?

— Шесть часов, — ответил только что заступивший на вторую за сутки смену молодой чекист.

Владимир Ильич провел ладонью по голове. На его лице были заметны крайнее утомление, бледность. Он покачнулся и беспомощно стал опускаться на пол. Алексеев развязал Ильичу галстук, расстегнул воротник рубашки. С большим усилием Владимир Ильич поднялся. На его лице выступили капельки пота. Медленно и тяжело он повернулся к Алексееву и тихо сказал:

— Об этом случае, пожалуйста, никому не говорите.

Поддерживая под руку Владимира Ильича, Алексеев не заметил, как вместе с ним оказался уже в его квартире. В ней был утренний полумрак, из других комнат проникал электрический свет через просветы неплотно закрытой двери. Владимир Ильич тихо присел на стул. Послышались шаги Надежды Константиновны…

В кабинете Владимира Ильича на специальных полках были книги русских классиков — Толстого, Пушкина, Некрасова, Чехова. Многие редкие книги для библиотеки приобретались в букинистических магазинах.

— Нам, несшим охрану, — продолжал Алексеев свой рассказ, — приходилось иногда в отсутствие Владимира Ильича заходить в его кабинет. В кабинете возле плетеного кресла у письменного стола стояла известная «вертушка» с книгами. Нужную книгу, стоявшую на полке «вертушки», Владимир Ильич обычно снимал движением руки, не поворачиваясь к ней: на память знал, где и на какой полке стоит нужная книга. Однажды в отсутствие Владимира Ильича я взял книгу Чернышевского «Что делать?». Прочитав ее, я поставил книгу на ту же полку. Через день или два, выйдя из кабинета, Владимир Ильич спросил меня, не брал ли я книгу Чернышевского? Я ответил:

— Да, брал, но, прочитав, положил на место.

Тогда Владимир Ильич попросил меня:

— Покажите, пожалуйста, куда вы положили ее.

Войдя в кабинет, я указал на среднюю полку «вертушки». (В кабинете В. И. Ленина около рабочего стола и поныне стоят две вращающиеся этажерки, сделанные по рисункам Владимира Ильича в 1920 году. Он их назвал «вертушками».) Владимир Ильич на это ответил:

— Вы правильно положили книгу на среднюю полку, но не в то гнездо, откуда взяли ее, — и добавил: — Пожалуйста, читайте любую книгу, но кладите ее на свое место.

Оказывается, когда книга понадобилась, он движением руки хотел вынуть ее из гнезда, а в руке оказалась другая…

Во время работы VIII Всероссийского съезда Советов (конец декабря 1920 года) и Пленума Центрального Комитета партии (24 и 27 декабря) было проведено совещание председателей губисполкомов. Оно проходило в Москве, на Воздвиженке, 5 (ныне проспект Калинина, д. 5/25), где помещался Секретариат ЦК РКП(б).

Совещание затянулось за полночь. Михаил Иванович Калинин предложил закончить его, так как всех ожидал очередной напряженный день.

Участник этого совещания Б. М. Волин вспоминал:

«Когда я вышел на улицу и стал спускаться ощупью к Моховой, чтобы затем пойти налево, к I Дому Советов (гостиница «Националь»), я вдруг на самом углу, впереди себя, к моему изумлению, увидел Владимира Ильича. Ему как-то удалось незаметно одному уйти с собрания.

— Как вы решились, Владимир Ильич, в такую ночь один пуститься по Москве?! — вскрикнул я.

Ленин остановился.

— А что, товарищ Волин, если я Председатель Совнаркома, — услышал я его насмешливый голос, — то уже лишен всяких прав состояния гражданина республики?..

— Да, но без провожатых!

— Уж будто не могу и без провожатых, — продолжал он с прежней иронией.

Весь этот короткий разговор происходил на углу Воздвиженки и Моховой. Пробираясь через сугробы, мы добрались до Троицких ворот. Я облегченно вздохнул: все обошлось благополучно.

Но не тут-то было. Владимир Ильич взял меня под руку и, потянув влево, к Александровскому саду, сказал:

— Куда спешить! Пройдемтесь. — И опять шутливо: — Смотрите, какая хорошая ночь…».

Один из охранников Ленина — Георгий Петрович Иванов, выходец из крестьянской семьи, вспоминал: «Было это в Кремле. Примерно в середине октября 1922 года я дежурил на ночном посту у квартиры В. И. Ленина со стороны кухни. Примерно в 11–11.30 часов вечера вдруг слышу в кухне шорох и движение. Я насторожился — посторонний в квартиру проникнуть не может, потому что парадный вход в квартиру строго охраняется нами и кремлевскими курсантами, а со стороны кухни я дежурю. Надежда Константиновна и Мария Ильинична всегда ложились отдыхать после 11 часов вечера. Дольше всех работал по вечерам один Владимир Ильич. Значит, на кухне Ленин.

Не успел я так подумать, как дверь отворилась и вышел Владимир Ильич.

— Здравствуйте, товарищ дежурный, добрый вечер! Я вас хочу угостить молоком.

Смотрю, Ильич держит в одной руке кувшин с молоком, в другой две фарфоровые кружки.

— Спасибо, Владимир Ильич! Сыт, идя на дежурство, только-только поужинал.

— Кружку молока выпить всегда полезно.

Владимир Ильич подошел к моему столу и налил в кружки молоко. Я стою у стола.

— А вы садитесь, товарищ, — говорит Ильич. — Как ваша фамилия?

Я сел за стол и назвал свою фамилию. Мне стало ясно, что Владимир Ильич хочет о чем-то спросить меня. Быстро выпил налитое мне Ильичем молоко и поблагодарил его. Ильич тоже выпил свою кружку и спросил, откуда я приехал в Москву. Как и где живут мои родители? Что они пишут? И т. д. Я рассказал Владимиру Ильичу, что родом из Башкирии, из Уфимской губернии, что до революции мои родители были безземельными крестьянами-бедняками, а сейчас жизнь налаживается, хотя в нашей семье девять едоков. Между прочим я упомянул, что меня и брата родители ждут домой…

Ленин спросил:

— Ну а как вы решаете вопрос о возвращении домой, ведь война-то кончилась?

Я замялся:

— Владимир Ильич, домой не собираюсь, хочу учиться: учеба всегда была мечтой моей жизни. До революции нас учиться никуда не пускали, да и средств у родителей не было и не могло быть. Да вот сомневаюсь, сумею ли я поступить на рабфак? Как вы посоветуете, Владимир Ильич?

— А какое у вас образование, товарищ Иванов?

— Только четыре класса начальной и сельской школы.

— Да, образования у вас маловато, но на рабфак вас примут. Все трудности можно преодолеть упорной работой.

Я осмелел.

— А после рабфака я мечтаю поступить в вуз, хочу стать инженером.

— Одобряю ваше решение учиться, товарищ Иванов, это очень правильное решение. Без знаний нельзя строить новую жизнь».

«Я был в красном уголке дома № 11 по Большой Лубянке в Москве, — рассказывал М. Я. Пидюра, — когда Кравченко, Тюрина и меня вызвали к Дзержинскому. Никто из нас не знал, почему это нас вызывают к самому Дзержинскому. Быстро собрались, пошли. Поднялись на третий этаж, входим в секретариат. Нас приветливо встречает секретарь Дзержинского товарищ Гереон и сразу просит пройти в кабинет Феликса Эдмундовича. Входим. Каждый спешит по-военному представиться. Феликс Эдмундович встает из-за стола, выходит к нам навстречу и с каждым здоровается за руку.

— Мы вас направим в распоряжение товарища Пакална — вы будете в охране Владимира Ильича. Будьте хорошими коммунистами и чекистами. Верю, что вы оправдаете доверие…

— Оттого, что Дзержинский не стал больше распространяться, а ограничился лишь приведенными словами, — продолжал М. Я. Пидюра, — мы вышли из кабинета очень взволнованными. Мне был 21 год, а Кравченко и Тюрину и того меньше.

Но каждый из нас понимал, что означает быть в охране Ленина.»

По-разному сложилась судьба охранников Ленина. Нельзя сказать, чтобы судьба их баловала. Сын чекиста Я. Д. Березина пишет: «В июле 1939 года арестовали Березина — последнего оставшегося на свободе дважды Почетного чекиста.

О том, что было дальше, больно рассказывать и трудно писать. Но я все же пишу — это мой долг перед светлой памятью моих родителей. Березину предъявили обвинения в попытке покушения на Ленина.

Здесь я должен сделать небольшое отступление. В 1919 году в районе Сокольников шайка вооруженных бандитов остановила и угнала автомобиль, в котором ехал Ленин. К счастью, Владимир Ильич при этом не пострадал. Грабители лишь забрали у него личные вещи. Вскоре московские чекисты настигли и в перестрелке смертельно ранили главаря шайки Якова Котельникова. При обыске у него были изъяты документы убитого сотрудника МЧК Королева, 63 тысячи рублей, бомба, два маузера и браунинг. По номеру чекисты установили, что браунинг — личное оружие Ленина. Дело по уничтожению банды было за МЧК, операцией руководил Березин, поэтому Дзержинский поручил ему возвратить браунинг Ленину. Кстати, дело по ликвидации банды сохранилось в архиве, его отнесли к разряду уголовных.

Бериевские следователи обвинили Березина, что браунинг был заряжен, и когда он передавал его Ленину из рук в руки, то лишь бдительность личной охраны не позволила отцу исполнить «коварный замысел». Предел кощунства? Да, но на это и был расчет: ошеломить Березина чудовищной ложью.

Бериевцы решили применить пытки. Одна из них — «пятый угол». Небольшая комната окрашена в темно-зеленый цвет, пол коричневый. С потолка свисает электролампа, прикрытая колпаком так, что высвечиваются лишь галифе и сапоги палачей, выстроившихся спиной к стене. Измученного допросами и бессонницей Березина надзиратели вталкивают в комнату. Садисты швыряют его от стены к стене, бьют сапогами и цинично выкрикивают: «Мы больше не будем, если ты, фашистская сволочь, найдешь здесь пятый угол».

На втором «сеансе» он уловил среди выкриков голос следователя. Собрал остаток сил и выждал, когда его толкнули в нужную сторону. Выпрямился как пружина, схватил палача за грудки, оторвал от пола и кулаком нанес сокрушительный удар в подбородок. Сам слышал, как затрещали кости; следователь затих на полу. На несколько секунд воцарилась мертвая тишина…

После жестоких побоев отец очнулся в карцере. Невыносимо болело сломанное ребро. Надели наручники, от которых отекали и не переставая болели руки. Новый следователь завел на Березина еще одно — уголовное дело за нанесение телесных повреждений офицеру НКВД при исполнении им служебных обязанностей. И участие в пытках считалось у них исполнением служебного долга.

Ни сам Берия, ни его ближайшие сподручные не вызывали Березина на допросы. Моей матери А. И. Фатеевой «повезло» гораздо больше. Отчаявшись выбить показания из отца, Берия прислал за ней своих порученцев. Ее привезли в час ночи. Разговор он начал ровным голосом: «Ваш муж — враг народа. Мы вам доверяем как бывшему работнику ОГПУ и заместителю областного прокурора. Откажитесь от него. Я обещаю вам благополучие и детям».

При первой же возможности вставить слово в размеренную речь Берия мать заявила, что она ни за что на свете не откажется от своего мужа, не верит, что он враг народа.

Берия по-прежнему спокойно ответил: «Ты сама выбрала свою судьбу».

Ее вывели из здания на Лубянке, сопроводили на другую сторону улицы и оставили. В то время мать была беременна на девятом месяце, мне не было еще двух лет, а старшей сестре Майе исполнилось четыре.

На следующий день у матери начались преждевременные роды, и ее увезли в родильный дом. Комендант нашего дома Нелькин уже успел «уплотнить» нас из четырех комнат в одну маленькую.

Когда мать рожала младшую сестру Надежду, опять приехали на квартиру с вызовом на допрос. Опоздали на полсуток.

Как только мать вернулась домой, ее подняли с постели и в середине ночи увезли в НКВД. С ней «беседовал» кто-то (он не счел нужным представиться) из близких помощников Берии. Этот стал сразу кричать и угрожать. Ослабленная родами, подавленная морально, мать успела сказать, что отец коммунист с дооктябрьским стажем, один из любимцев Дзержинского и… потеряла сознание.

Она упала грудью и лицом на стол. Очнулась через несколько секунд и, не поднимая головы, услишала, что хозяин кабинета спрашивает: «Что она мне здесь наделала?». Дежурный офицер обмакнул указательный палец в разлившуюся по столу белесую жидкость, понюхал, попробовал на вкус и ответил: «Да это же грудное молоко».

Хозяин с пренебрежением сказал: «Немедленно уберите ее». Опять перевели на другую сторону улицы и велели идти домой.

Отец решил пойти на крайность: дал отвод новому следователю, молчал на допросах, при пытках стал отвечать ударом на удар.

И вдруг в конце марта 1940 года Березина переводят в сравнительно неплохую камеру, не вызывают на допросы, дают отоспаться. Еще через несколько дней следователь вызывает Березина и объявляет постановление Наркомата внутренних дел о прекращении следствия по его делу за недоказанностью предъявляемых обвинений и об освобождении из-под стражи. Он не поверил, насторожился.

Но вот его опять вызывают и говорят, что ему сегодня вернут носильные вещи и он может идти домой.

Березин снимает тюремную робу, надевает гимнастерку, на которой лишь дырки от наград.

«Где партбилет, где орден Ленина, где знаки Почетного чекиста?» — спрашивает он.

«Получите позже, а сейчас идите домой», — отвечают.

«Пока не вернете, я не уйду отсюда», — заявляет Березин.

Его опять переодевают в казенную одежду, водворяют в камеру. Проходят пять длинных дней. Ничто не меняется.

На шестой день приносят вещи и все, что требовал вернуть. Березин внимательно просматривает документы. Партбилет, орденская книжка и грамота к знаку Почетного чекиста от 1932 года — все в дубликатах. Лишь грамота к знаку Почетного чекиста от 1922 года, подписанная Дзержинским, в подлиннике.

Значит, был подготовлен к уничтожению, но освобожден. Почему?

Первое, что узнал после выхода из тюрьмы, — это то, что Г. М. Кржижановский обращался с просьбой за него лично к Сталину. Второе — в 1939 году работала комиссия под председательством члена Политбюро Андреева по проверке НКВД на предмет выявления невинно осужденных. Березин считал, что всего этого было недостаточно для его освобождения, каждый день ждал нового ареста. Через несколько лет он пришел к умозаключению, что НКВД мог освободить его, а Верховный суд оправдал Кедрова только по указанию Сталина. Зачем же это нужно было Сталину? Такая уж у него была повадка — «держать на крючке» людей из своего ближайшего окружения.

Вместе с тем мне не хотелось бы, чтобы можно было сделать вывод, что в НКВД работали только подонки. Мать рассказывала мне, что один из офицеров, делавших обыск у нас на квартире во время ареста отца, сказал своему напарнику:

«Ты только посмотри, кого арестовали! Да как же это так! Что творится на белом свете?»

Тюремный парикмахер, что брил Березина, кормил его черносливом. Этот удивительный человек заранее вынимал косточки из сушеных слив и складывал их в карман халата. Во время бритья из своей руки скармливал отцу 10–15 слив, чтобы, как он говорил, не заклинивало желудок. Парикмахер сильно рисковал: в случае доноса на него получил бы лет пять лагерей».

Таковы были охранники Ленина. Честно говоря, они представляются более яркими и живыми, чем само охраняемое тело — вождь мирового пролетариата. Я очень хорошо представляю себе этих людей, которые готовы были отдать свою жизнь за Ленина. А вот самого Ленина я не представляю. Не живой он для меня человек — вот и все. Ленин — это портрет в моем старом букваре, мумия в Мавзолее, ряды хорошо переплетенных томов в библиотеке, памятник на площади, октябрятский значок и еще много, много всего. Но не человек… Не могу я себе его представить. Может быть, это и правда не человек, а идея?