Теперь ты моя

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Казалось, мы были в пути неделю. Жар сделал мое сознание утомленным, и теперь я отчаянно ждала, когда наступит вечер.

Наконец, когда всё вокруг стало менять цвет и в воздухе начали ощущаться первые, едва уловимые нотки прохлады, я поняла, что долгожданная пора вступила в свои права.

Еще каких-то десять минут, может, меньше, и мир окрасился в чудесные краски. Золотисто-розовая дымка повисла в воздухе. Ветер стих, и вся пустыня теперь будто застыла в тишине и спокойствии.

Эта тишина была столь явная, что она принялась заполнять мою грудь.

И стало пронзительно хорошо, умиротворенно…

Погруженная в собственные чувства, я не сразу заметила, что мы остановились. А когда поняла это, то нарушила молчание, которое уже часами царило между мной и Мурадом:

— Что такое? Почему мы остановились?

— Мы приехали, — рука Мурада чуть ослабила свою хватку. Он что-то приглушенно произнес, и верблюд, подчиняясь его приказу, медленно опустился на колени.

Мурад ловко слез с животного и выразительно посмотрел на меня, застывшую на месте.

— Приехали? — я непонимающе глянула на него. — Разве мы не должны были куда-то добраться? Например, до оазиса или какой-то деревни?

— Я решил, что сегодня лучше переночевать здесь, — с этими словами Мурад, словно куклу, стянул меня с верблюда и поставил перед собой.

Я тотчас покачнулась. Неудивительно — за долгие часы сидения мои ноги онемели и стали слабыми. А теперь вот начали противно покалывать и сводить судорогой…

— Ай! — не выдержав, вскрикнула я. Уж очень ощутимой оказалась последняя судорога, похлеще, чем во время беременности. Куснула так за икру, что из глаз брызнули слезы.

— Что такое?! — Мурад ринулся ко мне, и я ухватилась за его крепкое в плечо.

— Судорога… — простонала я.

— Которая нога?

— Правая, — я сдавленно сглотнула.

Терпеть не могла такие ситуации, когда была не в состоянии контролировать себя.

Мурад, вдруг, присел передо мной на корточки, отчего я еще сильнее качнулась, но он, вытянув руку, удержал меня от падения.

— Давай ногу, — произнес Мурад.

— Что? — я взволнованно захлопала глазами. — Зачем?

— Чтобы я помог тебе. Давай, — синие глаза буравили меня властным взглядом.

— Не надо, кажется, все прошло… Ой!

Очередная судорога вынудила меня подчиниться. Краснея и дрожа от стыда и боли, я вытянула свою ногу.

Мурад стянул с моей стопы обувь и обхватил сильными пальцами щиколотку. Стоило только ему прикоснуться ко мне, как жар начал просачиваться сквозь его пальцы в мою кожу, устремляясь все дальше и дальше.

Судорога была выше, но я все еще не решалась сказать об этом Мураду, склонившегося сейчас над моей ногой. Впрочем, вскоре он сам догадался об этом.

Его ладонь скользнула выше, по моей обнаженной ноге, и я, охваченная странным чувством — будто вот-вот что-то лопнет внутри меня, испуганно задышала.

— Так больно? — Мурад метнул в мою сторону сосредоточенный взгляд.

— Немного, — еле шевеля языком, пробормотала я.

— Сейчас, скоро полегчает, — пообещал Мурад.

Его пальцы проделывали с моей ногой что-то невероятное. Он, словно заправской врач, прощупывал напряженные мышцы, надавливал на них, и они, подчиняясь, начали расслабляться.

— Аа, — выдохнула я, когда боль начала спадать.

Мурад, вскинув голову, пристально посмотрел на меня.

Сердце мое пропустило удар.

Потому что взгляд этого синеглазого красавца так переменился…

Он стал таким тяжелым, властным, что я невольно почувствовала себя птичкой, пойманной голодным хищником.

— Что такое? — выдохнула я.

Может, я, сама того не понимая, сделала что-то не так?

— Ничего, — на секунду его лицо стало каким-то злым, затем Мурад снова улыбнулся, но в этот раз сдержанно.

— Тебе лучше? — чуть надавливая на ногу, уточнил он.

Я прислушалась к себе. Нога уже не беспокоила меня. Но вот сердце и душа… О, Господи! В них творилось какое-то безумие!

Всё дрожало, волновалось, рвалось наружу и одновременно желало спрятаться.

— Да, — тихо ответила я.

— Хорошо, — Мурад аккуратно опустил мою ногу и выпрямился.

Теперь, словно темная гора, он возвышался надо мной.

— Постарайся немного размять ноги. Походи. Но не излишествуй, иначе потом будет больно. А я пока займусь нашим ужином.

Он, не дожидаясь моего ответа, порывисто отвернулся, обошел верблюдов (второй был все это время привязан к тому, на котором мы ехали, и принялся что-то доставать.

А я… Переминаясь с ноги на ногу, пыталась понять, что происходит. Наблюдая за сосредоточенными действиями Мурада (сейчас он расстилал покрывало на песке), я задавалась вопросом — почему с ним случилась такая перемена?

Почему он так смотрел на меня?

— Мурад, — позвала я.

Он медленно повернул голову в мою сторону.

— Ты злишься на меня?

— С чего ты взяла, что я злюсь на тебя? — Мурад выразительно изогнул темные брови.

— Не знаю, такое чувство, что я чем-то рассердила тебя, — я сглотнула, в горле снова пересохло, — если это так — прости.

— Не за что просить прощения, — Мурад задумчиво улыбнулся, — ты не сделала ничего такого.

— Правда? — я с сомнением вглядывалась в его лицо.

Сейчас, в сгущавшихся сумерках, оно казалось мне особенно выразительным.

— Правда, — Мурад повернулся ко мне всем корпусом.

На фоне заходящего солнца его фигура выглядела довольно эпично. Широкие плечи, сильные руки, и это традиционное одеяние, белоснежное, как первый снег, так подчеркивающее его жгучую внешность.

Мурад было само воплощение мужественности и силы.

Я, вдруг, подумала, как повезет той, которую он полюбит, и сердце отчего-то странно сжалось.