Слуга государев 8. Великий реформатор

Глава 11

Москва.

9 января 1685 года.

Царь Петр Алексеевич пребывал в явном, гнетущем замешательстве.

Он, разумеется, никогда и ни за что не признался бы в этом вслух. Но в последнее время, с тех самых пор, как отлично вымуштрованные шведские полки обрушились на северные русские земли, сметая всё на своем пути, государь часто терялся. Привычный мир рушился, а наскоро сколоченная им новая армия трещала по швам. То командующий предатель, то санитарные потери резко выросли.

Его кипучая энергия, обычно сметавшая любые преграды, сейчас разбивалась о глухую стену неудач и катастрофическую нехватку опытных полководцев. Петру было страшно. Страшно за державу, страшно за свое дело. И тогда молодой царь, скрепя сердце, начал искать поддержки. Не нашел. Вернее не так, любой готов был оказать поддержку, но явно же за то и спрашивал что-то для себя. Да и не хотелось Петру Алексеевичу выглядеть недорослем.

А еще и наставник князь Стрельчин. Вот вроде бы и поступает он, как должно, и видно же, что радеет за державу. Но нарушил слово царское. Сказано было князю сидеть в Великом посольстве. И никто оттуда Стрельчина не отзывал. А он уже шлет письма из-под Смоленска и просит, а по тону письма, так чуть ли не требует, назначения в армию.

— Стрельчина… сошлю в Крым! — выдал наконец Петр Алексеевич после долгих, мучительных раздумий. Его голос прозвучал глухо, но тяжело, как падающий камень.

Стоящий подле него князь Григорий Григорьевич Ромодановский промолчал. Он уже был облачен в дорожный доспех и готов хоть сейчас сесть в сани, чтобы с ветерком лететь в расположение русских войск. Старый вояка знал: вызывать на себя непредсказуемый гнев царя — особенно сейчас, когда едва миновала недавняя опала, — куда страшнее, чем идти с открытой грудью прямо на пули и шведские копья.

— А может, оно и верно, государь, — осторожно, с легким акцентом вставил Франц Лефорт, внимательно наблюдая за реакцией царя. — Стрельчин деятельный человек. А новые русские земли нуждаются в управленцах.

— Это ты мне говоришь о верности моего решения⁈ — Петр Алексеевич моментально взвился, его настроение резко, пугающе переменилось, в глазах сверкнул подозрительный блеск. — Ты, который явно должен всей душой недолюбливать Стрельчина уже за одно то, что он честно выиграл у тебя дуэль⁈

Этот опасный перепад царского настроения тут же был хладнокровно взят на вооружение стоявшим неподалеку боярином Матвеевым.

— Ваше величество, — вкрадчиво, но веско произнес он. — Князь Стрельчин способен сделать то, что хоть как-то может исправить катастрофические ошибки герцога де Круа. И, конечно, ваша государева воля не оспаривается. Но не было бы для самой России куда более полезным, чтобы князь Стрельчин оставался здесь, в Москве, при ваших замыслах?

— Да ты в одном сказе сразу два пути предложил, — удивился Петр.

Спохватилась сидящая рядом с Петром Алексеевичем его матушка, царица Наталья Кирилловна. Допустить усиления чужого влияния на сына она не могла.

— Уж больно много берет на себя этот князь из стрельцов! — властно отрезала она, поджав губы. — Воля государя — единая и непререкаемая. Ею лишь одной руководствоваться должно!

— Хватит! — резко, срывая голос, выкрикнул Петр Алексеевич и со всей мочи ударил тяжелым кулаком о дубовую столешницу. Кубки звякнули, вино плеснуло на скатерть. — Да сколько же можно влияние учинять на меня со всех сторон⁈

Задыхаясь от гнева и бессилия, молодой государь резко встал, едва не опрокинув кресло, и стремительным шагом вышел за дверь, оставляя в гулком недоумении и бояр, и свою матушку в трапезной комнате.

Как только тяжелые двери за царем затворились, маски приличия были сброшены. Наталья Кирилловна повернула голову и зло, с нескрываемой ненавистью посмотрела на Матвеева.

— Снова свои иезуитские мысли в голову Петруши вложить желаешь? — прошипела она, в гневе забывшись, что в палате присутствуют и посторонние люди, например, тот же иноземец Лефорт.

Матвеев ничуть не смутился. Он шагнул ближе к царице и склонился, понизив голос до змеиного шепота:

— А ты бы, матушка, не забывалась. Да следила бы лучше за тем, чтобы Петру в голову не были вложены иные, куда более дряные мысли. Ведь все мы грешные, да, матушка Наталья Кирилловна? И какой пример для сына?

Он произнес это зло и с таким откровенным намеком, что царица побледнела. Матвееву категорически не нравилось, что «Наташка» давно и прочно вышла из его полного подчинения. Ведь когда-то именно он, ее опекун, ловко подложил ее под русского царя Алексея Михайловича. И она тогда валялась на коленях перед своим благодетелем, слезно обещая, что будет во всем ему верна, и что все политические мысли, которые Матвеев соизволит излагать, станут ее собственными.

Намек Наталья Кирилловна приняла моментально. И обиду, жгучую, смертельную, в душе затаила. Да, она — как женщина, в кои-то веки получившая некоторую вольность при дворе, — завела себе тайного любовника. «Сизого голубя», единственную отраду, который жарко грел постель одинокой, еще далеко не старой женщины. И только сейчас, с этим молодым фаворитом, она впервые в жизни по-настоящему вкусила истинную прелесть плотской любви. Покойный царь Алексей Михайлович был для нее слишком староват, да и обязанности свои супружеские исполнял нечасто и далеко не так умело, как теперь это понимала расцветшая Наталья Кирилловна. И огласка этой связи могла стоить ей всего.

Тем временем Петр Алексеевич, тяжело дыша, зашел в свой тихий, пропахший сургучом и табаком кабинет. Да, по наущению Лефорта, но пока тайком от других, царь уже курил.

Зайдя в свой кабинет, свою обитель, Петр упал в кресло. Тут же он машинально стал перебирать и раскладывать по столу черновики указов.

Руки его подрагивали. Он вдруг с пугающей ясностью поймал себя на мысли, что невероятно, до боли привязался к своему опальному наставнику. Что прямо сейчас, в тишине кабинета, он анализирует ситуацию и думает ровно теми самыми логическими категориями, которые так усердно вложил в его дурную голову Стрельчин.

Петр находился в том самом опасном, протестном юношеском возрасте, когда молодому монарху кажется, что лишь он один-единственный знает, как всё должно быть устроено, а чужие советы лишь уязвляют гордость. Но, судя по катастрофе на фронте, страшные ошибки им уже были сделаны. И платить за них приходилось русской кровью.

Его взгляд упал на исписанный убористым, знакомым почерком лист плотной бумаги. Государь медленно провел по нему длинными пальцами, вчитываясь в заголовок проекта, который они совсем недавно обсуждали со Стрельчиным.

— Табель о рангах… — тихо, почти с отчаянием прошептал Петр Алексеевич в пустоту кабинета.

В тишине кабинета слышался лишь яростный скрип гусиного пера. Петр Алексеевич искренне верил, что этот колоссальный труд он создает сам, никого к нему не привлекая и опираясь лишь на собственный разум. Государь еще раз, уже набело, перечертил сложную таблицу Табеля о рангах, а ниже с нажимом, так что брызнули мелкие капли чернил, размашисто подписал: «Волею нашей, царем всероссийским Петром Алексеевичем».

Всё. Великий документ, который по своей значимости в эти темные времена можно было бы смело сравнить с Конституцией из далекого будущего, был фактически принят. Как к нему отнесется старая, косно-патриархальная московская помещичья элита, еще только предстояло узнать, но буря ожидалась знатная.

Удар наносился прицельно, в самую суть старого уклада. Петр не сомневался, что даже он, со всем своим горячим и скорым на расправу нравом, не смог бы легко подавить открытый мятеж, если бы старорусское боярство — эти древние, кичливые рода — вдруг решило восстать. Пока же они по большей части трусливо закрылись в своих вотчинных поместьях и предпочитали делать вид, будто бы ничего не происходит, в упор не замечая, какие тектонические сдвиги начались в самой основе Государства Российского.

И во многом царь был прав, действуя осторожно, ибо новая опора трона, основанная на мелкопоместных дворянах и личных талантах приближенных к государю людей, еще до конца не утвердилась. Согласно свежему Табелю о рангах, теперь можно было выслужиться даже тому, кто отродясь никакого дворянства не имел. Сложно, но возможно.

Ведь, дослужившись до восьмого чина по гражданской службе или до четырнадцатого по военной, человек получал потомственное дворянство! Главной социальной лестницей становилась именно армия, которая сейчас стремительно разрасталась, требовала всё больше вложений, ресурсов и личного участия каждого.

Петр Алексеевич удовлетворенно выдохнул и отложил исторический документ на край стола, чтобы больше на него не смотреть. Раз решение принято и на бумагу легло — значит, сомневаться и что-либо менять уже не надо.

А затем царь пододвинул к себе толстую, туго перевязанную тесьмой папку с надписью «Военная реформа».

— И слово-то какое иноземное… реформа, — пробормотал Петр Алексеевич. Он решительно зачеркнул это слово и вывел сверху крупными буквами: «Преобразование».

Нет, сегодня он не собирался утверждать еще один судьбоносный для России закон. Силушек не было. Но государь уже в который раз хотел вдумчиво перечитать ту пространную записку, что была приложена к проекту и написана ровным почерком Егора Ивановича Стрельчина.

Вновь закипая от возмущения, царь стал жадно вчитываться в крамольные строки. Самое главное, что категорически не давало ему покоя и вызывало в душе яростное противоречие, крылось в одном абзаце.

— Если начнем мы крестьян-рекрутов на волю отпускать, то от этого еще пуще взбунтуется боярство! — вслух, обращаясь к пустым стенам, воскликнул Петр.

Да, именно так. В документе Стрельчина дерзко предполагалось, что по выслуге пятнадцати лет каждого рекрутированного солдата, если он ратную службу свою ничем не опорочил, надлежит делать вольным человеком. Более того — наделять его подъемными ста рублями для создания крепкого хозяйства и отпускать на свободные земли, коими могли быть как пустоши в Диком поле, так и неизведанные просторы на Дальнем Востоке.

Петр Алексеевич гневно хмыкнул. Он был абсолютно уверен: если уж брать в рекруты черных крестьян, то какие из них потом выйдут покладистые хозяйственники? Тот, кто полтора десятка лет спал вповалку у походных костров и привык уверенно обращаться с мушкетом да палашом, землю сохой пахать больше не станет! Уже потому, что ему это будет муторно и неинтересно. Того гляди, на границах новые вольные казаки появятся, которые первыми же бунт и учинят. Если человек профессионально умеет воевать и не боится крови, кто помешает ему поднять это самое оружие против законной власти?

Но вспомнил он и доводы Стрельчина.

— Если дать людям просвет, надежду, то они будут ждать выслугу и справно служить. А, коли нет, то бежать станут из армии. Кто до казаков подасться в мундире да и при оружии, иные в разбойники. Сколь казна потеряет? — говорил тогда наставник царя.

В тяжелую дубовую дверь деликатно, но настойчиво постучали.

Петр встрепенулся и быстро сгреб в ящик стола бумаги, которые, как он справедливо считал, чужим глазам видеть пока не обязательно. Достаточно того, что о грядущих преобразованиях знают князь-кесарь Ромодановский да доверенный боярин Матвеев. А то если многие о них прознают раньше срока, то обязательно начнут строить подковерные козни, чтобы эти указы никогда не увидели света.

В кабинет, мягко ступая, зашел Никита Моисеевич Зотов.

— Чего тебе, Никита Моисеевич? — спросил государь, уже окончательно успокоившись.

Ругать одного из своих старейших наставников он вовсе не желал. Как показало время и следствие, Зотов всегда оставался верным, надежным человеком и о молодом царе пекся искренне, как мог бы это делать лишь отец родной.

Глуповат? Да, не дотягивал он, конечно, до уровня знаний Стрельчина — никто не дотягивал — но и глупцом не был. Главное — верный, заботливый.

— Ваше величество, так ученики-то уже собрались. Наставника своего премного ждут, — почтительно поклонившись, произнес Зотов.

Лицо Петра мгновенно преобразилось. Деловито, преисполнившись величайшей важности, царь поднялся из-за стола. Он ни в коем случае не воспринимал такую форму обучения как пустую забаву или игру, а искренне и со всей страстью готовился к каждому уроку. Одернув камзол, государь всероссийский решительным шагом направился учить великовозрастных недорослей в созданную им Преображенскую школу.

Никита Моисеевич Зотов только лукаво усмехнулся в седую бороду, глядя ему вслед.

А ведь старый учитель прекрасно понимал суть происходящего. Если бы обучение состояло в ином, привычном формате — если бы самого своенравного Петра усадили за парту, заставляли по часам зубрить фолианты и прилежно вести себя на каждом занятии, — то ровным счетом ничего путного из этого бы не вышло. Царь не такой. Он бунтарь, ему всегда нужен был особый подход.

И вот когда государь сам выступает в роли строгого учителя, когда он свято понимает, что именно с этими отроками ему потом новую Россию строить, — всё меняется. Чтобы не ударить в грязь лицом перед учениками, Петр Алексеевич при скромной помощи того же Зотова теперь ночами перелопачивает столько заумных книг и впитывает столько новых знаний, чтобы назавтра отдать их недорослям, что это работает куда как лучше любых нотаций!

— Хитер же на выдумки князь Стрельчин… Ох, хитер, бестия, — в восхищении покачал головой Никита Моисеевич и, прихрамывая, поспешно устремился вслед за широким шагом Петра Алексеевича.

Новгород.

13 января 1685 года

— Кто вы? — отрывисто, на чистом немецком языке спросил лейтенант-генерал Патрик Гордон, всматриваясь в полумрак.

— Вы можете звать меня Яковом, ваше превосходительство, — спокойно и без малейшего акцента ответил на том же языке мужчина.

Выглядел незваный гость жутковато. Его лицо было пересечено асимметричными полосами маскировочной краски, а сам он был облачен в совершенно непривычное, плотно прилегающее темное одеяние с жилетом с множественными карманами и нишами.

Казалось, ткань его костюма не отражала свет, из-за чего облик диверсанта будто бы растворялся в углах комнаты, несмотря на пляшущее пламя шести толстых свечей, освещавших это относительно небольшое помещение.

— Как вы проникли к нам? Сквозь шведские пикеты? — недоверчиво нахмурился командующий новгородским гарнизоном.

— Вы, наверное, ваше превосходительство, подозреваете во мне вражеского лазутчика? — легко догадался Яков. — На этот счет у меня есть свои инструкции и неопровержимые доказательства. Я намерен передать вам личное письмо от генерал-лейтенанта князя Стрельчина.

Под напряженным вниманием сразу трех рослых охранников, чьи мушкеты хищно целились ему в грудь, Яков действовал подчеркнуто медленно. Прекрасно понимая, что нельзя дразнить издерганную охрану раненого генерала резкими движениями, он плавно опустил руку и достал запечатанный пакет из одного из многочисленных карманов своей странной безрукавки — элемента снаряжения, который в школе Стрельчина называли «разгрузкой».

— Еще я прибыл с полевым медиком. Он ждет в укрытии у крепости, но в любой момент его можно поднять на стену, — ровным голосом продолжал Яков, пока Гордон, кряхтя, присаживался на кровати и самолично поправлял подушки под спиной. — Наш лекарь может аккуратно зашить ваше лицо, дабы шрам остался как можно меньше, а не тот грубый рубец, что я наблюдаю сейчас, ваше превосходительство. Ну и заодно медик может пользовать вашего помощника, который, как мне известно, во время падения весьма ощутимо ушибся, поломав и ногу, и руку.

Гордон, не обращая внимания на дерзость гостя, сломал сургучную печать и углубился в чтение. Его глаза быстро бегали по строчкам.

— Ну и прохвост… Как есть прохвост этот Стрельчин! — вдруг с явным, искренним восхищением произнес Гордон, переходя на русский язык.

Старый шотландец был невероятно, до слез счастлив, что о его истекающем кровью гарнизоне не забыли. Что к осажденному Новгороду всё-таки пробились хоть какие-то силы. И он откровенно восхищался именно этим бывшим стрельцом — очень даже молодым парнем, который за столь короткий срок не только князем стал, но и сравнялся в армейских чинах с ним самим.

Предложение Стрельчина, изложенное в письме, было чертовски заманчивым. Князь предлагал ударить по шведам с двух сторон: пока гарнизон совершит вылазку, кавалерия Стрельчина под покровом ночи с боем ворвется в город. В этой кровавой неразберихе был шанс покрошить немалое количество шведов. И если не выгнать их из-под Новгорода окончательно, то, по крайней мере, часть конных отрядов смогла бы прорваться за стены самой крепости. А там, в седельных сумках, каждая лошадь могла перевезти до полпуда драгоценного пороха! Если прорвется хотя бы тысяча всадников, это во многом решало критический вопрос с боеприпасами.

Но Гордон тяжело, с горечью вздохнул.

— Передайте господину Стрельчину, что мы не имеем ни малейшей возможности совершить даже одну полноценную вылазку ему навстречу. Сколько могли порохового запаса с убитых врагов мы забрали, но шведы начали нещадно обстреливать наших фуражиров. Посему у нас, почитай, только и осталось что на один час плотного штурма пороха и свинца. А так… в помощь вам с нашей стороны будут лишь холодные штыки, — с явным сожалением констатировал генерал.

— Мы предполагали такой исход. Тогда вот такое предложение, — ничуть не расстроившись, спокойно кивнул Яков и плавным движением достал из другого кармана разгрузки еще один запечатанный пакет.

Брови Гордона поползли вверх.

— А ваш командующий, я погляжу, побеспокоился на все случаи жизни. И это зело похвально. Передайте ему мои самые искренние поздравления с тем, что Россия приобрела в его лице столь дальновидного и достойного полководца, — с уважением произнес генерал, принимаясь за второе письмо.

Яков не повел бровью. Вот только любой человек, который был знаком с Гордом удивились, что тот такие слова вовсе произнес. Старый вояка предпочитал молчать о русских полководцах, видя в них неумех. А тут признание…

Гордон подошел ближе к свечи, чуть было не подпалив бумагу, стал читать текст, написанный на — на удивление — на английском языке. По сути, это был детальный план генеральной баталии. В нем описывалось точное время подхода основных русских сил, количество задействованных полков и тяжелой артиллерии, которые сейчас скрытно стягивались к Новгороду. Оговаривалось время суток и примерный час начала массированной атаки, в которой гарнизону предписывалось — пусть даже на полчаса, в зависимости от остатков пороха — ударить в спину шведам со всех стен, поддержав основной натиск.

— Передайте князю, что я его услышал и принял все сии новости к своему вящему удовлетворению. Мы будем готовы, — задумчиво произнес Гордон, аккуратно складывая письмо. Затем он впился цепким взглядом в лицо диверсанта. — Но скажите мне, Яков… А вы, собственно, в офицерских чинах будете, или же в солдатских?

— Пока ни в каких, ваше превосходительство, — чуть склонил голову гость. — Обучался в специальной школе, в Соколиной усадьбе князя. Но смею вас заверить: если какое-то особое задание вы мне поручите прямо сейчас, то я его исполню. Иностранными языками владею, как вы уже изволили заметить. Шпажному, штыковому и рукопашному бою обучен в совершенстве. Тайным диверсионным уловкам также обучен, о чем наглядно свидетельствует тот факт, что я стою сейчас перед вами. А ведь сквозь кольцо осады были посланы три независимые группы.

Гордон вдруг напрягся. Пальцы, сжимавшие одеяло, побелели.

— Три группы? И что же, у всех трех отрядов имеются при себе точно такие же письма от князя с планами атаки⁈ А если наш враг их поймает? Шведы же будут знать о всех наших замыслах! — неподдельно заволновался старый вояка.

— Нет, смею вас уверить, что наши секреты останутся при нас, — голос Якова лязгнул холодным металлом. — Мои братья, если будут обнаружены и изловлены шведами, всенепременно станут отстреливаться до последнего патрона. Стрельбы в городе и на подступах слышно не было, значит, они не взяты. А если бы такое безвыходное положение все же случилось… у каждого посыльного рядом с письмом приторочен небольшой стеклянный флакон с особой, дьявольски горючей смесью. И письма сгорели бы дотла в ту же секунду.

Он выдержал паузу и совершенно ровным тоном закончил:

— Смею заверить: сгорели бы вместе с теми, кто эти письма нес.

Гордон потрясенно покачал головой. В такое фанатичное самопожертвование он, конечно, верил — за годы службы он уже успел убедиться, что в русской армии служат люди, отнюдь не слабые духом. Но добровольно принять смерть в огне, лишь бы не отдать бумагу врагу… Каких же демонов воспитал этот князь Стрельчин в своей усадьбе?

— И еще, ваше превосходительство, кое-что, что вы должны знать прямо сейчас… — негромко произнес Яков, делая шаг ближе к кровати. — Действия генерала Стрельчина не согласованы с государем. Он хотел бы честным оставаться перед вами.

— И рассчитывает на то, что я ему протекцию составлю перед Петром? Как же… генерал, который выстоял, не сдался. У меня спросят, чего хочу… — Гордон улыбнулся. — Заверьте генерала, что я сделаю, что смогу. Ну и путь он делает, что сможет.